Многонога

Дочитала (домучила) наконец роман Натальи Венкстерн «Аничкина революция». Текст, издававшийся всего два раза: первый - в 1928 году и второй - в наши дни благодаря любимкам Common Place. В 28-м текст запретили якобы из-за избытка откровенных сцен, но телесность этого текста Золя в подметки не годилась, так что, думаю, дело в довольно сложном взгляде на саму революцию 17го года. Читать это мне сначала показалось невыносимо скучно. Под конец же мне явилось откровение: это не роман, читать это нужно как огромную, бесконечную почти пьесу, относительно банальную по сюжету, но действительно искрометную в диалогах второстепенных персонажей, в изображении этой самой революции, которую люди не понимают, но вынуждены притворяться в обратном. В целом, логично, ведь Венкстерн при жизни позиционировала себя именно как драматурга и прославилась инсценировками для МХТ. Аничка - героиня, которую по ходу дела бросят и предадут абсолютно все. В какой-то момент и это станет смешным, потому что ну сколько можно…. Героиня, существует только в рамках отношений (причем не только романтических, но и родственных) с мужчинами. Она сирота на попечении богатого крестного, который сначала ее обеспечивает и оберегает, а потом отвергает из-за того, что Аничка влюбляется и гуляет с молодым человеком, нарушая старый порядок и поддаваясь новым постреволюционным свободам. Паренек сбегает после того, как его пытаются заставить жениться. Он намекает, что ему нужно приданое и тем самым оборачивает на Аничку гнев крестного - она же не родная дочь, не наследница, а хвасталась богатствами так, как будто имела на них право. Закончив институт, Аничка вынуждена остаться в нем же и работать классной дамой. Впрочем, очень скоро институт начинает превращаться. В нем помещается то одна, то другая организация, пока, в конце концов, из этого не получается обычная комуналка. Там на долю Анички выпадает еще два ужасных романа, пережив последний из которых, она с нами и прощается. В общем, об Аничке мы кроме этого ничего и не узнаем, и ее внутренний мир никак не раскроется перед читателем. В этом, наверное, и есть удивительная театральность этого текста: здесь внутреннего мира у героев вообще нет, они существует исключительно через действия, через эти самые метаморфозы, главным из которых является революция. С точки зрения формы это проявляется в полном отсутствии монологов. Это поразительно еще и потому, что любой более ли менее классической пьесе диалог и монолог, дополняя друг друга, как раз и помогают понять внутренний мир героев. Здесь же люди не разговаривают сами с собой, они говорят только друг с другом. Бесконечная полифония местами становится абсолютно невыносимой. И, по сути, это очень сильная метафора нового общества, модель которого, если понимать ее буквально, заключается в отказе от индивидуального в пользу коллективного. Места монологу и внутреннему миру героя не остается, а личность распадается, переживая бесконечные превращения. Так, не зря в конце книги нам дано три письма, адресованных последним Аничкиным крашем трем женщинам, с которыми он строил отношения параллельно. Это три письма, в каждом из которых герой претендует на искренность, возможно, действительно веря в то, что говорит. Это герой распада, у него уже нет опоры на какую-либо истину, из любых обстоятельств он выворачивается как уж, сбрасывая с себя старую кожу и быстро обрастая новой. А Аничка, вынужденная проживать то же самое (как и любой человек того времени), новой кожей обрастает тяжелее, и этой тяжести и боли превращения посвящен этот текст.

М-me Агриппина растопыривает пальцы и приставляет раскрытую ладонь к носу. - На эксцессы вы смотрите вот так... и это мудро, мудро. - Я так понимаю молодежь! - Это и хорошо... у вас это выливается из сердца, естественно, просто — вы такая! - Да, я такая. - Чего же бояться? Маman тоже раскрывает ладонь и тоже приставляет к носу и смеется доверчиво: - Вот так? - Вот так. - И вы говорите, что дети по-прежнему?.. - Совершенно по-прежнему. Дайте им чуть-чуть подышать свободой, чуть-чуть... Маman берет руку m-me Агриппины и держит ее в своей. Она благодарит бога за то, что невольно, бессознательно всю жизнь была либералкой. Наталья Венкстерн «Аничкина революция»

Паула Модерзон-Беккер (1876-1907) — Кошка в руке ребенка (1903)

жизнь в Ростове буквально: бомбежка ураган блэкаут бомбежка бомбежка продаем книжки пожрали раков

Стала номинанткой на звание Современницы от «Правил жизни»! Теперь глас народа: проголосовать за меня можно тут, в разделе «Литература»💘

Вчера сфоткала свою собаку, довольно развалившуюся на диване, и подумала, что она живет у нас уже три месяца и очень активно привыкает, расслабляется, учится быть счастливой. И мне стало так радостно😭😭 На первой фотке она сидит на диване в отлове животных, последние пол года она провела тут, вся трясется и боится каждого шороха и любого нашего жеста. Сейчас она уже ворует огурцы со стола, охотится на кузнечиков, познакомилась с концептом игры и даже получила разрешение залезать на диван. Думаю, ее довольно быстрая адаптация зависит скорее от ее возраста, ведь ей всего годик, и она впитывает все как губка, пока еще травма приюта не въелась супер глубоко. Тем не менее, все равно на прогулках с собаками, которых взяли щенками, она выделяется какой-то стеснительностью, осторожностью, пока еще не может до конца вайбить… короче, продолжаем обучать эту дуру вайбить и доверять людям, вот так!

Очередная волна разговоров об автофикшене ощущается как-то так: - Озимые посеяны? — спросил я неосторожно. - Озимые! — вскричал в восторге Халабуда. — Тридцать десятин жита, считайте по сто пудов, три тысячи пудов одного жита! Без хлеба не будут. А жито какое! Если люди будут сеять жито, можно одно жито. Пшеница — это что? Житный хлеб, ты знаешь, немцы его не могут есть, да и французы не могут... А наш брат ест житный хлеб... Мы успели возвратиться к машине, а Халабуда все говорил о жите. Сначала нас это раздражало, а потом стало даже интересно: что еще можно сказать о жите? А.С. Макаренко «Педагогическая поэма»

Читала лекции и чилила в Летней школе. Меня просто поразило существование этого места, как будто заброшенный советский лагерь вдруг ожил, а его теперь населяют иные, инопланетные совсем люди, их какое-то невероятное количество, они все щебечут и поют каждый собственную песню, а в отряды соорганизуются по созвучию. Мне кажется, я за эти три дня говорила больше, дольше и сложнее, чем за последние пол года. И, конечно, я очень счастлива этой возможности снова слышать голоса, которые перекрикивают грозу.