Женская доля

Всем привет, Заключительная встреча коллоквиума «Женская мысль» в летнем семестре состоится в следующий четверг, 6 августа в 17.00 (!) по СЕТ. И, как и следует в завершение, мы обратимся к безмолвию и символу: Оксана Штайн Эстетика безмолвия в искусстве ХХ–XXI веков в работах Сьюзен Сонтаг Анна Резниченко От символа к событию: основные понятия Аннотации докладов (в комментарии):

Рада поделиться своими впечатлениями на этнографию Александры Мартыненко, повествующую о невидимых подвигах и бюрократических уловках воинственно-бесстрашных сотрудниц опеки. Книга «“Бездушные бюрократы”: как устроена работа органов опеки» вышла в 2025 в издательстве «Common Place» при финансовой поддержке фонда «Хамовники». Была потрясена авторским мастерством: видна и школа, и глубина, и научный вклад, и литературный стиль, и полевой труд, и даже редакторский*. Мне очень симпатичен жанр насыщенного описания с эффектом присутствия буквально на уровне запахов, звуков, эмоций и выборов. Если бы я смогла также нарративно и живо описать свои этнографические наблюдения с эффектом вовлеченного созерцания - я была бы очень и очень счастлива, точно могу сказать. Безусловно за представленными историями я вижу и интеллектуальные традиции ЕУ (коллективного обсуждения этнографий), и концептуальные вопросы (со всеми их искажениями применительно к России и в данном конкретном поле), и чудовищный патриархальный образ «толстых теток», принимающих бездушные решения. Власть сотрудниц сопоставлена с крепостной/родительской и раскрыта финальными строчками Мандельштама, строчками, призванными (вероятно) связать беспристрастность бюрократа/антрополога (прекрасно и насыщенно показанную кейсами) с человечностью и безысходностью этого же человека в роли антрополога/бюрократа в других (вне)рабочих ситуациях. Драматический патриархальный разрыв, заявленный в тексте, и образ «толстых теток», который мучительно несут сотрудницы, причинил мне страдание, потому что воспроизвел не только негативное отношение некого усредненного обывателя к бюрократкам, а показал повальное, мизогинное, рассеянное пренебрежение женщиной в роли матери. Как будто бы мужчины в соответствующих ролях не реализуют властные и насильственные действия по отношению к подчиненным, подопечным или членам семьи?! В тексте мало теории и я понимаю, что это сознательная авторская стратегия. В этом много плюсов для человека вне антропологического и теоретического дискурсов. Но там, где она подспудно присутствует, мне безусловно есть, что сказать в пандан и даже больше - в развитие долгой и плодотворной дискуссии. Прочла этнографию Александры на одном дыхании за два захода, благодаря рекомендации Николая Ссорина-Чайкова, и, к своему читательскому счастью, (до презентации книги в ЕУ и) до того, как узнала, что в январе на неё уже вышло пять противоречивых рецензий в одном читаемом полевом журнале. Моя рецензия «Моральные дилеммы и дискреция производителей научного и бюрократического знания» появилась в 4 (июльском) номере «Этнографического обозрения» за 2026 год, не стесняйтесь и обращайтесь за пдф.

Есть и хорошие новости! Мы победили в Конституционном суде РФ! Теперь совершеннолетние могут требовать лишения родительских прав в отношении родителя, который в детстве совершил в отношении них преступление. Кратко история: наша заявительница и ее сестра в детстве подвергались физическому и сексуализированному насилию со стороны отца. В 2021 году, когда заявительнице было 17 лет, она смогла сбежать из дома и обратиться за помощью. Так она, ее сестра, мама и младший брат оказались в нашем проекте. В 2023 году отец был осужден и ему было назначено наказание – 14,5 лет лишения свободы в колонии строгого режима. На тот момент заявительница уже была совершеннолетней. Нормы Семейного Кодекса РФ (ст.54, 61, 69) напрямую запрещают обращение совершеннолетнего с иском о лишении родительских прав. А между тем со взрослением правовая связь с нашими родителями не прекращается. Мы наследуем друг за другом, родители могут взыскивать алименты, требовать общения с внуками, заявлять иски о признании недееспособным и много чего еще. Но для заявительницы было важно не столько это, сколько то, что она не хотела иметь со своим отцом больше никакой связи. Для нее лишение родительских прав было единственным способом навсегда прекратить любую связь с этим человеком. Мы все равно обратились с иском о лишении отца родительских прав в отношении заявительницы и всех младших детей. Отца лишили родительских прав в отношении всех младших детей, а вот заявительнице отказали в принятии иска, потому что ей уже исполнилось 18 лет. Эти нормы мы c коллегой Марией Немовой решили обжаловать в Конституционном суде РФ. И вот мы победили! Теперь достижение совершеннолетия само по себе больше не может являться формальным препятствием для обращение с исками о лишении родительских прав в подобных делах. И что важно, суд указал, что это лишение родительских прав в таких делах связано не столько с имущественными вопросами, сколько это вопрос защиты достоинства личности и прав потерпевших! Ps. Я очень рада за нашу заявительницу и её маму! Не устаю восхищаться их смелостью и силой – 5 лет борьбы за себя и за справедливость. Благодаря им эта возможность теперь появилась и у других людей, оказавшихся в такой же ситуации.

Какое-то тяжелое Вечер на новгородском пляже обещал мне долгожданное отдохновение после утомительного дня. Пришла, расстелила полотенце, упала. Вот-вот начну расслабляться. Но вдруг: суета, какие-то странные звуки, всех просят срочно выйти из воды (позже долетели слухи, что кто-то утонул – надеюсь, что все же нет!). Напряжение висело в воздухе, но одна девочка на надувном круге продолжала спокойно плавать. Она не замечала ни паники, ни окриков, не реагировала ни на мольбы бабушки, ни на требования сотрудников МЧС. В итоге с катера прыгнул спасатель и грубо так затащил её на берег. Но это не помогло. Девочка снова рванула в воду. Ее снова вытащили. Началась немыслимая борьба. Бабушка, опираясь на палку под локоть, еле довела ее до места, где лежали их вещи, пыталась её одеть, но девочка кричала, плакала, издавала пронзительные вокализы и с неистовой силой срывала с себя одежду. Она была пугающе, дико сильна. Бабушка еле справлялась. На помощь бросилась женщина, стоявшая рядом, а затем подключилась и я. Мы держали, отвлекали, уговаривали, пока измученная бабушка дрожащими руками в очередной раз напяливала на девочку платье. А потом снова отвлекали, чтобы смогла одеться и бабушка. Когда с одеждой было покончено, я вызвалась проводить их. У них была огромная, непомерно тяжёлая магнитовская сумка. Я взяла эту сумку, а потом взяла за руку девочку. Она постоянно дёргалась, пытаясь убежать. А потом отвлеклась на мои колечки и принялась целовать мне ногти. Один за другим. Изначально их должна была забрать мать, потом выяснилось, что заберёт отец. Он выехал, но, хм, у него сломался телефон. Наш маленький караван двинулся через Горбатый мост. Девочка привыкла к моей руке. Перестала плакать. Но постоянно издавала разные звуки. Потом мы долго блуждали по парковке в поисках машины отца, но так и не нашли. В итоге, не видя другого выхода, я вызвала им такси и помогла сесть в салон. И всё это время, пока мы шли, пока искали, пока ждали, бабушка говорила, рассказывала мне о всех трудностях... Она плакала. В её голосе звучала безграничная усталость. Ей, наверное, лет 75-77, она опирается на палку, и каждый шаг стоит ей усилий. Она измотана морально и физически. Я смотрела на эту хрупкую пожилую женщину и ясно понимала: вот он, весь наш институт заботы, сжатый до размеров одного женского немощного тела. Ее неподъемная сумка – это как бы материальный вес системы, которая не справилась. Вес, полностью переложенный на ее уставшие плечи. Я шла на пляж за отдыхом, искала то самое лиминальное пространство, где можно сбросить с себя все социальные роли и заботы. Но для нее этого пространства свободы не существует. Ее пляж – это продолжение невидимой, пожизненной смены. У нее нет права на досуг. Ну и, конечно, мужчины, ну что тут скажешь… Спасатели, которые орали на бабушку, что та не может повлиять на ребенка (нейроотличного, очевидно же!). Отец, который должен был забрать, ломает телефон и теряется на парковке… это прямо какая-то метафора несостоятельности мужской инструментальной роли в сфере эмоциональной заботы. Но включились мы, женщины. Мы создали спонтанный, живой круг солидарности, ту самую «этику заботы», которая в моменты кризиса заменяет отсутствующие социальные службы и «потерявшихся» отцов. В течение этого часа мы были для этой неимоверно уставшей женщины опорой, ее передышкой, ее спасательным кругом. Я верю в силу эмпатии. Я верю в женщин. Женщина женщине, как говорится, – дом.

Затем начинается часть, оттеняющая красоту этого естественного явления. Заметьте, кстати, что всю историю художественной литературы в ее развитии можно назвать постепенным проникновением во все более глубокие пласты жизни. Совершенно невозможно представить, что Гомер в IX веке до н. э. или Сервантес в XVII веке н. э. описывали бы в таких невероятных подробностях рождение ребенка. Дело не в том, оправданны ли те или иные события или чувства этически или эстетически. Я хочу сказать, что художник, как и ученый, в ходе эволюции искусства или науки все время раздвигает горизонт, углубляя открытия своего предшественника, проникая в суть явлений все более острым и блистательным взглядом, – и вот каков художественный результат. Не помня себя, он вбежал в спальню. Первое, что он увидал, это было лицо Лизаветы Петровны. Оно было еще нахмуреннее и строже. Лица Кити не было. На том месте, где оно было прежде, было что‐то страшное и по виду напряжения и по звуку, выходившему оттуда. [Здесь начинается красота этого отрывка.] Он припал головой к дереву кровати, чувствуя, что сердце его разрывается. Ужасный крик не умолкал, он сделался еще ужаснее и, как бы дойдя до последнего предела ужаса, вдруг затих. Левин не верил своему слуху, но нельзя было сомневаться: крик затих, и слышалась тихая суетня, шелест и торопливые дыхания, и ее прерывающийся, живой и нежный, счастливый голос тихо произнес: «Кончено». Он поднял голову. Бессильно опустив руки на одеяло, необычайно прекрасная и тихая, она безмолвно смотрела на него и хотела и не могла улыбнуться. И вдруг из того таинственного и ужасного, нездешнего мира, в котором он жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в прежний, обычный мир, но сияющий теперь таким новым светом счастья, что он не перенес его. Натянутые струны все сорвались. Рыдания и слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля все его тело <…>. Упав на колени пред постелью, он держал пред губами руку жены и целовал ее, и рука эта слабым движением пальцев отвечала на его поцелуи. [Вся глава насыщена великолепными образами. Все риторические фигуры, которые встречаются в ней, незаметно переходят в прямое описание. Но теперь мы готовы к сравнению, подытоживающему отрывок.] А между тем там, в ногах постели, в ловких руках Лизаветы Петровны, как огонек над светильником, колебалась жизнь человеческого существа, которого никогда прежде не было и которое <…> будет жить и плодить себе подобных. Позднее мы отметим образ света в связи со смертью Анны, – в главе, посвященной ее самоубийству. Смерть – освобождение души. Поэтому рождение ребенка и рождение души (в смерти) описаны в тех же выражениях, сопряженных с тайной, ужасом и красотой. Роды Кити и смерть Анны сходятся в этой точке. Рождение веры в Левине, муки рождения веры.»

«Толстой выступал за естественную жизнь. Природа, то есть Бог, распорядилась так, чтобы женщина страдала при родах сильнее, чем, скажем, самка дикобраза или кита. Поэтому Толстой был яростным противником обезболивающих средств. В журнале «Look», жалком подобии «Лайфа», за 8 апреля 1952 года представлена серия фотографий под заголовком: «Я сфотографировала рождение моего ребенка». На редкость несимпатичный младенец ухмыляется в углу страницы. Подпись гласит: «Лежа на родильном столе, миссис А.Х. Хойзинквельд, писательница-фотограф (что бы это ни значило) из Сидар-Рапидс, штат Айова, щелкая своим фотоаппаратом, запечатлевает необыкновенные мгновения рождения своего первенца – от начальных схваток до появления на свет». Что же это за фотографии? К примеру: «Муж (в пошлом, раскрашенном от руки галстуке, с озабоченным выражением на простодушном лице) навещает жену в разгар родов» или «Миссис Хойзинквельд фотографирует медицинскую сестру Мэри, опрыскивающую роженицу дезинфицирующим средством». Толстой был бы крайне возмущен всем этим. Кроме опиума в небольших дозах, который почти не помогает, никаких средств для облегчения родовых мук не применяли. Время действия – 1875 год, и во всем мире женщины рожают точно так же, как две тысячи лет тому назад. Здесь звучит как бы двойная тема: красота и естественность природной драмы, ее тайна и ужас, увиденные глазами Левина. Современные методы родовспоможения – анестезия и госпитализация – не позволили бы создать эту великую 15‐ю главу седьмой части, а притупление естественной боли показалось бы Толстому-христианину совершенно неправильным. Кити рожает дома, Левин, конечно же, бродит по комнатам. Он не знал, поздно ли, рано ли. Свечи уже все догорали. <…> Левин сидел, слушая рассказы доктора <…>. Вдруг раздался крик, ни на что не похожий. Крик был так страшен, что Левин даже не вскочил, но, не переводя дыхание, испуганно-вопросительно посмотрел на доктора. Доктор склонил голову набок, прислушиваясь, и одобрительно улыбнулся. Все было так необыкновенно, что уж ничто не поражало Левина. <…> Он вскочил, на цыпочках вбежал в спальню, обошел Лизавету Петровну, княгиню и встал на свое место, у изголовья. Крик затих, но что‐то переменилось теперь. Что – он не видел и не понимал и не хотел видеть и понимать. <…> Воспаленное, измученное лицо Кити с прилипшею к потному лицу прядью волос было обращено к нему и искало его взгляда. Поднятые руки просили его рук. Схватив потными руками его холодные руки, она стала прижимать их к своему лицу. – Не уходи, не уходи! Я не боюсь, я не боюсь! – быстро говорила она. – Мама, возьмите серьги. Они мне мешают. [Обратите внимание на эти сережки, носовой платок, иглы инея на муфте и другие штрихи, сопутствующие Кити на протяжении всего романа.] – Нет, это ужасно! Я умру, умру! Поди, поди! – закричала она, и опять послышался тот же ни на что не похожий крик. Левин схватился за голову и выбежал из комнаты. – Ничего, ничего, все хорошо! – проговорила ему вслед Долли. [Она прошла через это уже семь раз.] Но, что б они ни говорили, он знал, что теперь все погибло. Прислонившись головой к притолоке, он стоял в соседней комнате и слышал чей‐то никогда не слыханный им визг, рев, и он знал, что это кричало то, что было прежде Кити. Уже ребенка он давно не желал. Он теперь ненавидел этого ребенка. Он даже не желал теперь ее жизни, он желал только прекращения этих ужасных страданий. – Доктор! Что же это? Что ж это? Боже мой! – сказал он, хватая за руку вошедшего доктора. – Кончается, – сказал доктор. И лицо доктора было так серьезно, когда он говорил это, что Левин понял кончается в смысле – умирает. [Доктор, конечно, имел в виду, что через минуту она родит и это кончится.]

В апреле на Петроградке, услышав про увлеченность моей дочери-подростка Достоевским и антиутопиями, мои питерские товарищи (филологиня и философ) посоветовали ей ознакомиться с лекциями по русской литературе, прочитанными Набоковым в Корнельском университете. Как вы понимаете, я не могла упустить такую возможность и присоединилась к прослушиванию. Судя по лекциям Набоков был принципиальным индивидуалистом, не выносил ни фольклорные, ни библейские аллюзии и воспринимал литературу как высшую форму эстетической игры и уникального авторского самовыражения. Писатель не только категорически осуждал имперскую и советскую цензуру, он откровенно презирал литературу, используемую как инструмент идеологии или зеркало социальной действительности. Набоков язвительно и беспощадно критикует труды своих предшественников, периодически восхищаясь новаторством некоторых из них при описании цвета, пространства и ощущений, если только в этих отрывках отсутствует морализаторство и политические дискуссии. Особенно достается Достоевскому за детективный жанр, фальшивый мистицизм, мелодраматизм, психиатрические диагнозы героев и плохой литературный язык. В общем Владимир Владимирович с энтомологическим пристрастием выстраивает личную иерархию русских писателей, отрицая социальную роль литературы и руководствуясь собственными эстетическими представлениями о стиле. Не смогла пройти мимо восторженных отзывов Набокова в отношении Толстого и, в частности, описанных им трансформирующих душу и сердце страданиях Левина во время родов Кити. В родах и смерти своих героинь (Кити и Анны) писатель выделяет образ света, символизирующего рождение ребёнка и души. Первая часть и вторая часть. #мужчинытожестрадают

Зову всех 27 июня в Гараж на дискуссию о практиках женского письма. Мероприятие состоится в рамках публичной программы к выставке «Книга художницы. Татуировка пустотой» (куратор Катя Морозова)

Осенью 2025 года на улицах Мурманска появились билборды с прямым призывом: «Сейчас самое время зачать». Один из первых баннеров повесили возле легкоатлетического манежа в районе «Долины Уюта», центра заполярного спорта. Мурманчане возмутились, что мимо плаката ходят дети на тренировки, заваливая родителей неловкими вопросами о значении слова «зачать». Второй баннер умудрились установить прямо напротив памятника героям Великой Отечественной войны - 6-й Героической комсомольской батарее. Призыв к зачатию у мемориала павшим воинам северяне сочли верхом цинизма, бестактности и нарушения этических норм. Третий билборд появился возле крупного ТРЦ «Мурманск Молл», окончательно превратив интимную тему в навязчивую маркетинговую агитацию. В мурманских пабликах демографический креатив разнесли, отметив, что интимные вопросы перешли в плоскость агрессивного маркетинга наравне со сбором налогов. Пользователи иронизировали, что баннеры повесили для туристов из Китая, поскольку среди них бытует популярная туристическая легенда, что зачатие ребенка под полярным сиянием приносит младенцу исключительную удачу и гениальность. Местные жители также писали, что авторам рекламы стоило выражаться менее физиологично, а чиновникам вместо билбордов следовало бы заняться рабочими местами и ценами, медициной и образованием, чтобы у людей появлялось естественное желание создавать семьи без уличных подсказок. Как видим, обыватели деконструируют казенный пафос через висельный юмор, точнее gallows humor. Уверена, что слушатели антиабортного рэпа вскоре придумают веселую ответочку на обвинительный псевдоманифест МетаНоя о нерожденных детях. Как это сделали подростки в тиктоке после нижнегородского лозунга, фамильярно призывающего заек к деторождению, или прекрасно суровые мурманчане после призыва к зачатию.

Я работаю в израильском роддоме. Да, у нас в Израиле культ ребенка, да в других странах с этим попроще. Ну, так там и рожают меньше. А у нас девочки рожают рано, обычно посреди какой-то учебы, потом работы, но даже если и нет - вся семья участвует, после первых родов девочка часто вообще едет не домой, а к маме, восстанавливаться. И это правильно, потому что иначе это вилы. В любом возрасте. Я знаю изрядное количество семей, созданных в ранней юности и просуществовавших долгие годы. Где мамы получили поддержку и помощь от своих близких, у них вполне приличное образование и вполне успешная карьера. И все мы знаем кучу семей, созданных во вполне пристойном возрасте и распавшихся через пару лет, а то и раньше.   Я читала те дурацкие журналы сорок с лишним лет назад. И мне абсолютно не ясно, зачем писать об этом сегодня в том же самом ключе. Да, с ребенком одной в первые месяцы и годы очень трудно. Нет, в семнадцать не сложнее, чем в двадцать - вечернюю школу легче закончить, чем институт, а к институту детка уже подрастет и пойдет в садик. Нет, молодые мамы в массе своей не относятся к детям хуже, чем зрелые или пожилые, это очередная мифострашилка. Да, чувства к ребенку (как и к любому человеку) могут прийти не сразу - в любом возрасте, а не только в шестнадцать-семнадцать лет. Родители подростков часто пугаются и злятся, узнав о будущем внуке. Но что, если б ваш ребенок, не дай Б-г, заболел? Вы бы также реагировали? А если б он-она выбрали себе сложную редкую профессию, на которую нужно много и дорого дополнительно учиться, вы бы тоже отказались помочь? Ребенок вашего ребенка - просто новый виток судьбы, причем далеко не худший вариант. Было б здорово, если бы вместо предостережений в интернете появилось бы побольше групп поддержки несовершеннолетних мам, групп поддержки родителей несовершеннолетних мам, групп поддержки одиноких мам любого возраста. И чтоб появились наконец-то такие тексты, после которых людям любого возраста больше никогда не стыдились бы и не боялись радоваться появлению в их жизни ребенка - дочки или сына, внука или внучки, племянника или племянницы.»

С позволения писательницы Ольги Фикс, авторки научно-фантастического триллера «Институт репродукции», а также многодетной матери и медсестры послеродового отделения израильской больницы, делаю репост ее заметки от 14 июня 2020 года. «Прочла очередное произведение о подростковой беременности и несовершеннолетней маме. Бедная девочка по глупости залетела, все не рады и расстроены, они с мальчиком начинают жить вместе, и всё с каждым днем становится только хуже. Жизнь пропала. В молодости я читала в библиотеке от нечего делать Сельскую и, кажется, Рабочую молодежь. Журналы такие. Нормальные люди их, мне кажется, не читали, но их было положено выпускать. Еще был, например, журнал "Фельдшер-Акушерка". Читал ли его кто-нибудь - не знаю. Но положено было - и вот, издавали. Там было много историй о бедных девушках, родивших в ранней юности и не справившхся с ролью матери. Самый страшный очерк - до сих пор мне снится - был о молодой провинциальной поэтессе, которая попросила маму посидеть с восьмимесячным ребенком, чтоб сходить на очередную литтусовку. Мать после утверждала, что твердо ответила - нет, сидеть не будет. Короче, ребенок остался один, поэтесса с коллегами сутки запоем читали друг другу стихи, а за это время ребенок умер. Ну, ясно, мать молодая, глупая, да еще и стихи писала. Другие случаи были проще - кинула на ребенка подушку, чтоб не орал, "закачала" - слишком сильно трясла. так что у ребенка сломалась шея. Взяла малыша на ручки и выбросилась вместе с ним в окно. Сегодня мы без труда отыщем сколько угодно таких случаев в интернете. И вот если прочесть много таких историй подряд, нетрудно заметить, что возраст матерей в них варьирует. И это понятно - нет такого возраста, в котором женщине легко и просто сутки напролет в одиночку заботиться о ребенке в равнодушном, жестоком или даже просто не совсем дружелюбном окружении. Для заботы о ребенке, как говорили в прежние времена, нужна помощь всей деревни. Ну, или хотя бы всей семьи. Нет возраста, в котором лучше всего было бы рожать. С семнадцати до тридцати оно бы неплохо, но обычно образование не закончено, карьера не построена, да и главную любовь скорее всего еще не встретила. А если и встретила, то еще бы хоть пару лет пожить для себя. После тридцати тело хуже переносит первую беременность, дольше восстанавливается после родов. Но, главное, в любом возрасте если вы останетесь с ребенком сразу после родов и дальше ever after один на один, да плюс хозяйство - вам будет очень тяжело и трудно. И всегда в таких случаях страдает или мамина учеба-карьера, или ребенок. И, если честно, не по фиг ли, десятый класс ты бросила, первый курс, последний, аспирантуру, хорошую работу? А если не бросила - значит так или иначе страдает деть, потому что даже если мама железная, двужильная и все успевает, ее уж точно не хватает на лишнюю улыбку и объятие - куда уж там, с бессонными-то ночами. Так что это неправда, что только если родишь в семнадцать – это ужас-ужас. При неподходящем окружении ужас-ужас вас ждет в любом возрасте, и кто в шестнадцать не помогает юной жене с малышом, тот и в двадцать пять не факт, что поможет. А что правда? То, что ребенку нужна не одна мама, а вся семья. Папа, дяди-тети, бабушки-дедушки. И маме нужна. Чтоб помогли, покормили (маму), посидели с ребенком, лишний раз сказали теплое слово, всячески дали понять, что мама с ребенком не одни на свете. Продолжение ниже

Биолог и преподаватель МГУ Михаил Никитин рассказывает про материнский инстинкт. Насладиться содержанием всего выпуска и удивлением ведущего можно на его же канале. Мне еще понравился фрагмент (около 50 минуты), где обоснована выгода самки выбирать разных половых партнеров и приведена аналогия с портфельным инвестированием.

Наши друзья, супружеская пара с детьми, переехали в Кириллов несколько лет назад. Как рассказывал отец семейства, их первый совместный выход на озеро с бельем – действие, которого они до переселения в Кириллов не совершали, был значим для них обоих. Они чувствовали, что делали нечто ожидаемое от них местными жителями. Полоща вместе белье, они проявляли свою лояльность по отношению к традициям локального сообщества. Муж сам изготовил для жены бельевой шест – кичигу. Подробные объяснения этой практике были даны нашей коллегой Ириной Геннадьевной Щукиной, научным сотрудником Кирилло-Белозерского музея. Когда мы проводили полевые исследования в Белозерском районе, мы ежегодно останавливались в одном и том же доме, стоящем на берегу Белого озера. Мы вместе с ней наблюдали с крыльца привычную картину семейного полоскания белья: несколько пожилых пар на берегу возились с бельем. Женщины полоскали, нацепляя белье на шест, мужчины отжимали и складывали. Ирина Геннадьевна обратила наше внимание на одну молодую пару, полоскавшую белье в озере, и рассказала о том, как выходят на полоскание молодожены. Первый совместный выход молодых супругов является предметом общего внимания горожан. Жена шествует с шестом, муж – с санками (зимой) или каким-то другим средством транспортировки – детской коляской, велосипедом и пр. летом. Как можно судить по белозерским и кирилловским интервью, эта совместная работа супругов представляет собой один из обязательных семейных ритуалов, входящих в набор действий, представляющих мужчину и женщину перед обществом как супружескую пару. Практика полоскания работает, с одной стороны, на подтверждение прочности брака, с другой – на демонстрацию этой прочности. Согласие мужа на публичное участие в «женской» работе – акт публичного признания мужчины в том, что он, заботясь о своей жене и помогая ей, готов нанести урон общей мужской «чести». Ради своей жены он готов понизить свой мужской статус, выполняя «женскую» работу. Для мужа это публичный акт демонстрации своих жизненных приоритетов и акт публичного признания своей любви к жене. Для жены это одна из немногих практик публичного супружеского признания. Тема супружества в символическом подтексте этой практики очень важна, полоскание – совместное действие супругов. Когда женщина выходит полоскать одна или с детьми – это значит, что она вдова, или солдатка, или «брошена» и т. д. Выход с бельем, таким образом, – символическая артикуляция счастливого супружества или, напротив – расстройства семьи, вдовства или одиночества. А поскольку белье нужно полоскать в любом случае, выполнение этого действия становится невольным чистосердечным публичным высказыванием на тему межличностных отношений внутри семьи, на уровне речи обсуждаемую очень редко и сугубо приватно. Адресаты для такого высказывания всегда находятся: здесь начинает работать многократно отмеченная особенность провинциальной жизни – фантастическая внимательность к соседским мелочам. Соседи непременно заметят, что некая Марья Ивановна Иванова полощет одна, значит, не все так хорошо в семействе Ивановых, как они изображают. Светлана Адоньева Символический порядок

Ну и наконец - чтобы не все было об ужасном и неэтичном. Была в 18 веке такая французская акушерка Анжелика дю Кудрэ. Она лично приняла роды и способствовала появлению на свет около 7 тысяч детей. Но также она поставила своей целью улучшить довольно жуткую тогдашнюю ситуацию с родовспоможением. Анжелика дошла аж до короля и объездила с просветительской миссией всю Францию. И учила других на своих мягких манекенах. Под ее руководством было подготовлено пять тысяч акушерок, а также и более ста докторов. А еще она написала «Краткое изложение искусства родовспоможения» (Abrégé de l'art des accouchements). Первое издание вышло в Париже в 1759 году. При этом сама она, хотя и была высокооплачиваемой парижской «королевской повитухой», никогда не рожала и не была замужем, но «для статуса» называла себя «мадам» и вдовой. История де Кудрэ очень увлекательная, не без профессиональной ревности хирургов. Над ее «игрой в куклы» смеялись. Делал это, например, некий парижский профессор гинекологии и педиатрии Альфонс Леруа, который к тому же постоянно подчеркивал ее незамужний статус, называя ее «демуазель», и обливал презрением ее внешность. Но несмотря на такое противодействие она выучила множество людей, а ее дело потом продолжила ее воспитанница - сирота из крестьянской среды Маргерит Гийоманш. К 40 Маргерит стала директором женского госпиталя, а через 5 лет выпустила свою книгу по родовспоможению. Почитать о де Кудрэ и Гийоманш на русском можно, например, тут и тут.

Роды в VR-очках стали проводить в России. Как выяснила «База», технологию применяют не как развлечение, а как часть терапии: во время схваток роженице надевают VR-очки, в которых она видит расслабляющие пейзажи: море, лес, закат, горы. Иногда картины сопровождаются голосовыми медитациями, дыхательными практиками или гипнотерапией. Идея проста: переключить внимание мозга с боли и тревоги на другой сенсорный опыт. Разработку уже внедряют в государственные роддома: например, в Томске родильный дом имени Семашко официально закупил VR-очки и начал предлагать их пациенткам как немедикаментозный метод обезболивания. Способ особенно ориентирован на тех женщин, которым из-за противопоказаний недоступна эпидуральная анестезия. В беседе с «Базой» рожавшая в VR-очках Мария Ф. поделилась, что девайс ей предложили сотрудники роддома абсолютно бесплатно во время болезненных схваток. Женщина «была аквалангистом», ныряя в океан, где рассматривала рыб, рифы и скатов. Мария отметила, что голосовые подсказки и визуальные образы помогли ей расслабиться и сосредоточиться на дыхании, а не на страхе перед следующей схваткой. Женщина уточнила, что пользоваться очками можно неограниченное время, ей же хватило получаса для облегчения боли. Но есть и жалобы: самая частая претензия — неудобство самих очков. Некоторые женщины сообщали о тяжёлой гарнитуре, которая давит на лицо и нос, особенно если её долго использовать. BAZA в MAX