Левый Угол: план, коммунизм, антифашизм, диамат

СССР погубило то, что они поверили буржуазной пропаганде. США губит то, что они поверили буржуазной пропаганде. #history@moralpolitics #imperialism@moralpolitics

Манифест гендерного аболиционизма Коммунистическая позиция по вопросу «однополых браков» — не за и не против, а за отмену «пола» как юридического понятия как патриархального пережитка. Практический смысл в сохранении института брака как юридически значимого контракта двух взрослых/дееспособных людей существует, а вот смысла залезать к ним в трусы и спальню — нет. Брак и секс вообще вещи сильно разные, не говоря уж о браке и деторождении. В контексте современного законодательства брак — это про имущественные права и права доступа (в первую очередь, в контексте здравоохранения), про право присутствовать/принимать решение за другого человека, когда сам человек на это неспособен. Гендерно-половой ветхозаветный домострой — это совершенно лишний, чужеродный в этом контексте конструкт, который ничего для этих задач не добавляет, и совершенно ненужным образом их усложняет. Объективная «биологическая» юридически значимая реальность — что есть люди взрослые (дееспособные) и недееспособные (по возрасту или состоянию здоровья). Любые другие квалификаторы: гендер/пол, раса/национальность/гражданство — пережитки прошлого, которые из законодательства и юридически значимых документов должны быть просто убраны во всём мире. #gender@moralpolitics #borders@moralpolitics #left21@moralpolitics

Еще одну историю из Тенишевского архива – и задумаешься: а куда делись настоящие русские традиции? «Женщины [при встрече] берут друг друга за плечи обеими руками и сладко целуются, как говорят, "в засос"». Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Т. 5. Ч. 2. СПб. 2007. С. 25. Минутка этнографии #арэм #ещеоднуисторию

Марксизм-ленинизм – это левая политика XX века. Левая политика XXI века — марксизм-люксембургизм. I will not elaborate. (I will, but later). #left21@moralpolitics #newtheory@moralpolitics #gender@moralpolitics #tbc@moralpolitics

Это совпадает с моим анализом, что пространство для прогрессивной политики в XXI веке — это два уровня: уровень города и уровень планеты. На национальном уровне левой политики нет и быть не может, это чисто реакционное пространство, определяемое реакционностью самого конструкта национального государства. Левая политика приходит туда умирать. Как говорится, «мысли глобально (планетарно), действуй локально (муниципально)». #world@moralpolitics #left21@moralpolitics #revolution@moralpolitics

🔥НЕОЧЕВИДНЫЙ ВЫБОР У Розы Люксембург, не самого большого, но достаточно оригинального для своего времени социалистического теоретика, есть одно местечко в книге "Реформа и революция". Споря с Жаном Жоресом по вопросу участия социалистов в органах буржуазного государства, будущая жертва социал-демократического террора проводит интересную черту. Левые в буржуазном федеральном правительстве или министерстве для неё - это капитулянты и, волей или неволей, проводники интересов правящего класса. А вот социалисты на посту мэров, в парламентах местного самоуправления - это отличные, последовательные продолжатели линии борьбы за эмансипацию рабочего класса. Это связано с тем, что буржуазные министерства занимаются вопросами, определяющими общество как буржуазное: внешняя торговля, макроэкономика, война и армия и тп, а вот органы местного самоуправления являются органичным следствием местных народных собраний, которые занимаются вещами лишь относительно нейтральными, которые обеспечивают уровень жизни: инфраструктурные проекты, медицина и образования и тп. Поэтому муниципалитеты желанны как объект захвата в буржуазном обществе, чтобы направить их против центральной власти и непосредственно улучшать жизнь рабочих. Оно и закономерно: западноевропейские левые организации использовали муниципалитеты для закреплений своих собственных позиций в обществе. Ещё до Розы была Французская Рабочая Партия, сразу после - известная на весь мир компартия Австрии, которая так и не заняла мест в парламенте, но вот её правление в венском муниципалитете привело к тому, что Вена - один из лучших городов планеты с точки зрения экономически-культурной организации пространства. Охватившая в последние десятилетия страны-метрополии мирового капитализма волна "Нового муниципализма" - LFI, SP, PCF во Франции, Мамдани в Нью-Йорке или испанские левые Каталоии - на самом деле вовсе не "новая" для нашей традиции. И когда говорят, что Мамдани проводит не "левацкую", а просто адекватную муниципальную политику, в т.ч. праволиберальную, это связанно именно с тем, что он, как представитель "коалиции рабочих семей", гораздо менее зависим от богатых групп интересов, вынуждавших делать политику его предшественников "неадекватной" - у левых хватает мужественности последовательно развивать городское пространство вопреки заинтересованным меньшинствам. Попытки использовать город и местное самоуправление как пространство для демократических изменений, в том числе для возвращения экономической власти гражданам городов и сёл над своими пространствами - это изначально органичная для левой повестки среда. Муниципализм является к тому же ответом той "радикальной" части левых, которая критикует включение некоторых современных организаций в парламентскую политику. Они предлагают взамен развивать горизонтальные связи рабочего класса, фетишистски стремясь к "советам" и "забастовкам". Вне зависимости от верности позиции сторон, муниципальная политика способна удовлетворить и тех, и других - кроме того, что одной задач муниципалитета является развитие местных сообществ, так и горизонтальные связи приобретаются легче, быстрее и безопаснее в условиях ведения подобного рода публичной политики. Местное самоуправление действительно близко советской власти, которая в простом выражении является властью муниципальной. Проблемой, разве что, может стать актуальная российская действительность. Не секрет, что авторитарный режим российского олигархата постепенно отказывается от прошлой федерализации - отмена прямых выборов губернаторов, использование административного ресурса партией власти очевидно. Однако, муниципальная "крыша" развития горизонтальных связей там, где она возможна, хоть и увеличивает риски нашей работы, но может принести и потенциальную выгоду массовым организациям. Да и вообще, на части местных выборов, как, например, в мою Новгородскую облдуму, соседние Псковскую или заксобрание Ленинградской области, списки "Яблока" ещё не сняли. А там, где сняли, ищите своих, прогрессивных кандидатов. А если живёте в Санкт-Петерубрге - голосуйте и поддерживаете Дениса Малиновского.

В современной России давно существует устойчивый сюжет о европейских тюрьмах, которые описывают почти как санаторий: там будто бы спокойно живут, получают нормальную еду, сохраняют человеческое достоинство и, находясь под надзором, все равно не превращаются в сломанных людей. В конце 1990-х на этой логике был построен фильм «Хочу в тюрьму», где герой стремился попасть в голландское заключение; уже гораздо позже похожая интонация возникла в сериале «Зона комфорта», где тюрьма за границей оказывается не кошмаром, а почти формой социальной защищенности. Но самое любопытное начинается в тот момент, когда мы переносим эту оптику назад. На рубеже 1920-1930-х годов для части западных наблюдателей примерно такую же роль играли советские исправительные учреждения, поскольку именно они, будучи предъявлены иностранцам как витрина нового государства, должны были доказывать: перед ними не старая тюрьма наказания, а новая система исправления человека. Конечно, здесь сразу надо сделать оговорку. Иностранцев возили не куда попало, а в тщательно отобранные учреждения, где сама маршрутизация визита уже работала как часть политического спектакля. Американская исследовательница Мэри Стивенсон Колкотт, посетившая несколько советских исправительных учреждений и описавшая их в книге Russian Justice, начинала знакомство с Сокольнической тюрьмой почти в привычной для человека первой трети XX века рамке. Во дворе Колкотт заметила заключенных, которые чистили картофель, спокойно разговаривая между собой и смеясь. В одном из помещений играл пианист, а другие заключенные слушали музыку, находясь рядом не как строевая масса, а как обычные люди, задержавшиеся у знакомого звука. Углубляясь на территорию тюрьмы, американка почти переставала замечать вооруженную охрану, хотя само пространство, разумеется, оставалось пространством принуждения. Колкотт замечала тесноту помещений и другие недостатки, поэтому ее текст нельзя свести к восторженному рекламному буклету. Но общий тон описания все равно задавали маленькие признаки свободы, обнаруженные внутри несвободного пространства. Эти признаки действовали сильнее лозунгов, потому что показывали тюрьму как место, где человек вроде бы не исключен окончательно из человеческого общения. Особенно характерна сцена перед уходом. Во дворе вокруг иностранцев собрались заключенные, начавшие расспрашивать их об американских тюрьмах. Надзиратели находились рядом, причем их присутствие не разрушало разговор, а как будто входило в него. Затем из тюремного сада пришел человек с цветами и вручил букет одному из гостей. Колкотт запомнила не сам букет, а естественность жеста: заключенный держался так, словно принес цветы из собственного сада. Колкотт писала, что ей было трудно поверить, будто она находится в серьезном пенитенциарном учреждении. Похожие детали появляются и в ее рассказе о женской тюрьме. Там она увидела девушку с гитарой, комнаты ударниц с покрывалами и белыми скатертями, школу при учреждении и ясли для детей заключенных. Одна молодая женщина, получившая срок за ограбление, говорила, что после освобождения рассчитывает найти работу, поскольку в заключении получила профессию. Другая женщина, прежде неоднократно занимавшаяся кражами, возглавляла товарищеский суд заключенных. Еще дальше эта логика была доведена в Болшевской трудовой коммуне. Колкотт настолько удивилась увиденному, что приехала туда повторно, желая проверить первое впечатление. Само слово «тюрьма» казалось ей неточным, поскольку перед ней находилось скорее небольшое поселение с жилыми домами и мастерскими. Там работала школа с библиотекой. Был спортивный зал. Семейным коммунарам разрешали жить вместе с супругами. Люди свободно передвигались по территории, а охрана почти не бросалась в глаза. Для иностранных наблюдателей именно возможность физически уйти из коммуны становилась едва ли не самым сильным аргументом в пользу эффективности советского эксперимента. Если человека уже не приходится удерживать только стеной и караулом, значит, предполагали они, он начал меняться изнутри. В этой логике хорошая исправительная система должна постепенно уменьшать принуждение, замещая внешнюю дисциплину самодисциплиной.

Как же консервы ненавидят женщин. #gender@moralpolitics

Это очень сильно. https://youtu.be/rM_AFv5Z7qI Надо будет посмотреть, о каком исследовании речь. Но уже могу сказать, что это очень важное видео — а точнее, обсуждаемый вопрос и исследование, на котором основаны данные об отношениях класса и демократии — для фундаментальной проблематики классовой vs национальной перспективы. #class@moralpolitics

История Оскара Шиндлера, который в «Списке Шиндлера» у Спилберга показан эдаким героем, индивидуально вышедшим на бой с Амоном Гётом, суперзлодеем-эсэсовцем, и поебдил даже. На самом деле, когда ты смотришь материалистически, ты понимаешь, что на самом деле никого побеждать особо и не надо было, потому что эсэсовец Амон Гёт с самого начала и существовал, чтобы служить капиталистам, таким как Оскар Шиндлер. Потому что Оскар Шиндлер был крупный германский промышленник. И тот факт, что конкретно Шиндлер... Просто Шиндлер, конкретно Шиндлер, у него была такая причина — защищать евреев. Но суть и характер отношений германского крупного капитала с германским нацизмом никак не поменяла. И Амон Гёт был всего лишь из цепных псов на службе Оскаров Шиндлеров. Собственно, в первой сцене встречи Гёта и Шиндлера как раз показано, что в общем как бы Гёт ни старался быть страшным, к Шиндлера он относился с осторожностью, а затем Шиндлер, если ничего не путаю, просто прямо купил Гёта за взятку. Вот и весь героизм: словно нацисты с самого начала не существовали за деньги и для денег крупного капитала, чисто уголовники на посылках у олигархов, которым их хозяева просто дали возможность реализовать свой садизм в реальной жизни. По сути, отношения германских промышленников и нацистов (Шиндлеров и Гётов) были теми же, что у олигархов и бандитов в 90-е. И в нулевые все бандиты, кто выжил и преуспел, выходили из криминала через легализацию в бизнес. Стивен Спилберг, романтизировавший историю Оскара Шиндлера умолчанием материального, классового бэкграунда, таким образом, на самом деле, её исказил. #fascism@moralpolitics #history@moralpolitics #histmat@moralpolitics

Раз уж люди следят за Такером Карлсоном, нужно правильно понимать его текущую эволюцию с извинениями за свою прошлую исламофобию. Фашистом Такер от этого быть не перестает, от целостности своих мракобесных реакционных взглядов не отказывается и продолжает их педалировать под прикрытием mea culpa по поводу Израиля, Палестины и поддержки империализма США после 2001. Просто Такер — настоящий фашист 21 века, а не позер, косплеящий лузеров 20 века. Гитлер в свое время сделал то же самое: запрыгнул на поезд новой модной популярной темы у молодежи - социализм, прицепил к ней «национал», прямо сказал, что хочет отобрать социализм у еврея Маркса и «вернуть его германскому народу» — и продолжил служить крупному германскому капиталу на бабки крупного германского капитала. Такер делает то же самое, но с Палестиной вместо социализма. Левые, которые видят в Такере союзника и неспособны распознать гитлеровскую тактику — сами позеры, «левые», поэтому ориентируются на поверхностную символику и идентификаторы из прошлого, а не материальную реальность. Битва с фашизмом XXI века не только окончена — она ещё впереди. Борьба за Палестину и маячащая впереди победа над Израилем — это арьергардные бои века двадцатого. Такер Карлсон — это возникающий у нас на глазах тип фашиста XXI века. Ответить ему должны левые XXI века — коммунисты. #fascism@moralpolitics #left21@moralpolitics

Деколонизация как и социализм не могут быть реализованы на национальном уровне. Поэтому каждый раз когда деколонизаторский дискурс «национализируется», и переводится в русло отдельно взятой страны, которую надо деколонизировать — это апроприация анти колониализма империалистической (западной) пропагандой. Против этнической (расовой, культурной) дискриминации выступать необходимо, но выдавать это за деколонизаторство — мисаттрибуция понятия, которая вредит и борьбе с империализмом, и борьбе с этнической дискриминацией. Думаю, это будет, возможно, худший ролик Рудого — полная и окончательная сдача левых позиций в угоду либеральным лузерам, клоуном у которых он теперь решил быть. Проверочное слово, для отличия настоящей, прогрессивной деколонизации от реакционной подделки — вопрос границ #borders@moralpolitics Каждый раз, когда деколонизация на практике означает балканизацию, больше границ, паспортов и больше разных цветов штанов, по которым разделить людей и ограничить от рождения право на перемещение — это нацизм, завернутый в шкуру деколониализма. Современные границы как раз и есть продукт колониализма, проекция права собственности на географию планеты.

Единственная левая позиция по границам для XXI века — никаких искусственных барьеров свободе передвижения людей по Земле: • отмена границ • отмена гражданств • отмена паспортов #borders@moralpolitics #memes@moralpolitics #left21@moralpolitics

📕 ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ДОЛЖНЫ КОММУНИСТЫ Товарка по Комсомолу задалась в личном канале непраздным для многих вопросом: Должна ли я поддерживать западный капитал и его сателлитов (относительно представителей и сателлитов нашего, периферийного капитала) как коммунистка лишь потому, что западный капитал прогрессивнее из-за своих размеров и т.д? <...> не должна ли я по такой логике поддерживать капитал в СВОЕЙ стране для сохранения оставшихся средств производства здесь и трудового населения вместе с этим? 🔨 Краткий ответ: нет и... нет. 📕 Дело в том, что у коммунистов принципиально не должно быть раз и навсегда определенной политики или определенного к чему-то отношения. Любое явление существует лишь в связи с другими явлениями этого мира, в контексте некой общей картины. Всё это постоянно меняется с течением времени и требует, соответственно, различных подходов. 👍 Но что же тогда должны коммунисты? Они должны взять власть в свои руки. Потому что никто кроме коммунистов (к слову, сами «коммунисты» иногда могут и не вполне осознавать, что они — коммунисты, но это уже отдельная история) не сможет реализовать позитивный проект общественного преобразования. Всякого рода «демократические социалисты», как правило, нацелены на преобразование имеющейся системы, в основе которой лежат эксплуататорские принципы. 📕 Рабочее движение же само по себе ведёт не к коммунизму, а к тред-юнионизму. Последний представляет собой лассальянщину: борьбу за некое более «справедливое» распределение, но неминуемо оказывается ограничено границами профсоюзов и предприятий. А потом и вовсе отмирает. Наглядно это демонстрирует история американских профсоюзов в XX веке. 👍 Так что коммунисты, как платоновские философы, оказываются буквально вынуждены брать власть из-за специфики исторического процесса. А власть эту можно взять в самых разных конфигурациях. В одной ситуации это возможно через ослабление собственного правящего класса (и, соответственно, тактическое усиление зарубежного). В другом случае это возможно через союз с национальной буржуазией. В третьем — ещё как-нибудь, мир рождает много возможных вариаций. P.S. Конечно, очень легко сформулировать этот принцип абстрактно. Гораздо сложнее следовать исторически верной политике. Коммунисты не раз ошибались в своих тактиках. Когда-то они поддерживали Гоминьдан вместо КПК, потому что по многим факторам это казалось более прогрессивным, например. Вопрос о том, как именно понять, в каком моменте мы находимся, как правильно его оценить — открытый. Нам понятно, что делать. Но теперь: как узнать?

Самое важное дополнение по тегу #world@moralpolitics

Главный плюс СССР Студенты периодически спрашивают меня о личном отношении к Советскому Союзу, и я каждый раз понимаю, что коротко ответить на этот вопрос довольно трудно. Разговор о советском прошлом слишком быстро превращается в политический тест: от тебя ждут либо разоблачения, либо защиты. В результате сама историческая сложность исчезает, а на ее месте остается знакомая схема, где СССР предстает либо утраченной справедливой страной, либо красным Мордором без всяких человеческих измерений. Мне такая оптика кажется слабой. Советский Союз есть за что критиковать. За политические репрессии. За насилие государства над человеком. За товарный дефицит. За позднесоветскую усталость системы, которая все хуже понимала собственное общество. Но если из этого делать вывод, что в советском проекте вообще не было ничего значимого, мы просто меняем анализ на эмоциональный жест. На мой взгляд, главный плюс Советского Союза и коммунистической идеи шире него состоял в стремлении выйти на качественно новый уровень развития. Это был разговор о будущем как о другом порядке, где человек должен был жить иначе, трудиться иначе и иначе понимать свое место в истории. Здесь советский проект резко отличается от того, как будущее чаще всего обсуждают сегодня. Современный мир почти всегда мыслит развитие как техническое наращивание. Машина должна ехать быстрее. Смартфон должен стать тоньше. Медицина должна продлить жизнь еще на несколько лет. Экономика должна показать рост. Но вопрос о том, ради чего все это происходит и какой тип человека возникает внутри этой гонки, обычно остается где-то сбоку. Если сама логика общества не меняется, техническое развитие легко превращается в бег по кругу. Мы получаем больше удобств, но не получаем более ясного ответа на вопрос о смысле общего движения. Мы ускоряем связь, производство и потребление, однако это ускорение само по себе не создает образа будущего. Оно просто заставляет всех быстрее двигаться внутри той же самой системы. Сейчас о качественном переходе чаще говорят сторонники технологической сингулярности. Там свои мечты: киборги, перенос сознания в виртуальную среду, радикальное продление жизни. Все это звучит занимательно, иногда даже интеллектуально соблазнительно, но пока остается разговором довольно узких кругов. Коммунистическая идея была устроена иначе. Она предлагала массовый переход, который должен был затронуть не отдельного энтузиаста будущего, а общество целиком. При этом у классиков марксизма не было подробного чертежа коммунистического мира. Они не обещали готовую инструкцию на все случаи жизни. Скорее они задавали направление: общество должно преодолеть те формы зависимости, которые капитализм выдает за естественный порядок. Как именно будет выглядеть этот новый строй, оставалось вопросом исторической практики. Возможно, это и было одной из причин силы коммунистической идеи: она оставляла будущему право быть сложнее любой программы. Сегодня особенно заметен дефицит гуманистических образов будущего. В России этот дефицит чувствуется еще острее, потому что публичный язык часто обращен к прошлому, к памяти и к восстановлению утраченных форм. Но человеку трудно долго жить только воспоминанием. Советский Союз при всех своих провалах все-таки говорил: давайте двигаться вперед. Именно это я бы и назвал его главным плюсом. СССР сохранял представление о будущем как о задаче, а не как о продолжении настоящего.

КНР тоже не свободна от глупости. Вообще, чем меня дискуссии с левыми синофобами утомляют — так это тем, что своей попыткой стоять в белом всем таким красивым за всё хорошее, а оппонентам навязать слепую защиту КНР во славу Поднебесной, они забивают частоты для критики аналитической и конструктивной. В КНР дураки пишут лизоблюдскую «патриотическую» ерунду про защиту языка , вне КНР дураки показывают на это пальцем и говорят: «смотрите, какие дураки. Ничем не лучше США, а может быть и хуже (глаза у них подозрительно косые)!» Такой получается интернационал дураков — дурацкий интернационал. #China@moralpolitics

#memes@moralpolitics

Актуалочка на фоне остро назревающей необходимости мирового коммунистического движения (партии). Разумеется, в отсутствие «Москвы» (географически и политически локализованного коммунизма ядра), другого варианта как bottom-up организация и самоорганизация у мирового коммунистического движения нет и быть не может, но это и к лучшему по двум причинам: 1. Мы живём в другом мире, нежели сто лет назад. В начале 20 века большинство мирового населения было сельским и неграмотным, а большинство экономически активного населения было мужским, в начале 21 века большинство мирового населения — городское и грамотное, а женщины вносят трудовой вклад в экономику наравне с мужчинами. Иными словами, условия для пробуждения политического сознания качественно иные — в лучшую сторону. 2. Исчезает принципиальный внутренний конфликт коммунистической политики, которая фундаментально демократическая, основанная на пробуждении, самоорганизации масс, с централизованным характером коммунистической политики XX века, которая вынужденно должна была оперировать через рамку национальных государств, в которой оказалась запрета из-за локального успеха революционного движения в отдельных странах, начиная с России. И это тоже к лучшему, потому что в условиях XXI века, более зрелого и грамотного человечества, национальный характер коммунистической политики был бы уже препятствием, а не помощью. А так, получается, поле расчищено, а условия и люди — созрели. #communism@moralpolitics #world@moralpolitics

Когда начинаешь изучать специализированные исследования по Коминтерну, вот как процитированное выше, вопросов почему закрыли не возникает. Приходишь к следующим выводам. Организация была на редкость неуспешная, неповоротливая, отсталая в плане суждений и абсолютно неспособная держать под контролем своих членов. Номинально Москва позволяла компартиям «вращаться вокруг общей генеральной линии», которая вырабатывалась на пленумах ИККИ или съездах Коминтерна. На деле же союзные ВКП(б) организации постоянно проталкивали свою повестку, игнорировали советы и указания, использовали Москву как арбитра в узких партийных разборках, без относительно адекватности отстаиваемыз линий, и практически всегда медленно реагировали на любые указания того же ИККИ. Один из ярких примеров, это Компартия Южной Африки, которая до начала 1930-х гг, полностью игнорила любые указания Коминтерна на необходимость работы внутри африканцев. Наоборот, руководство партии, целиком состоявшее из белых, не только отстаивали необходимость энтризма в ультраправые движения африканеров, включая фермеров и рабочих, но и прямо утверждали, что без плотной опеки белым активом, африканцы и цветные просто неспособны к какой-то работе. Потому что невилизованные и дикие. Причём тот же Бантинг, приезжая на конференции в Москву, не смотря на жесткую критику, каждый раз непоколебимо отстаивал этот тезис. Даже «негрофил» ла Ру, входящий в ЦК партии, формально соглашаясь с критикой со стороны Коминтерна, тем не менее считал необходимым придерживаться расисткой линии. В 1977 г, если не ошибаюсь, он оставил очень комплиментарные биографии первых лидеров партии, а также высоко оценил их политику, включая поддержку расистских забастовок со стороны белых шахтёров в 1920-х гг. И особенно забастовку на шахтах Рэнд в 1922, где прямо призывали к ограничениям африканцев на работу, и эти тезисы коммунисты поддерживали. Примерно такая же петрушка в плане неповиновения, саботажа и проведения своей линии прослеживается буквально в каждой западной и североамериканской компартии. Никаким rank and fires Коминтерна, никакими куклами Москвы или Сталина эти ребята не были. Их политика часто вообще шла поперек и Коминтерна, и мирового комдвидения, и тем более СССР. Чистки, к слову, не помогали. Внутренние факторы превозмогали любые лояльные замены. Так что, как по мне, даже не принимая во внимание явные провалы и общие факапы Коминтерна, рано или поздно Москва ликвидировала бы его. Показательно, что в речи Сталина о роспуске организации, на первом месте стояли проблемы управления и централизации, невозможности управлять движения из одного центра. Так же характерно, что Москва не снизила размах межпартийных связей, а скорее увеличила их. «Фронтизм» оказался чрезвычайно успешным уже после ВМВ. Ещё характерне, чтотпосле роспуска Коминтерна Москва ужесточила контроль за компартиями и союзниками. К сожалению не так жестко, как надо было, но гораздо жестче, чем это было во времена Коминтерна. И да, советские и союзных компартий успехи на внешней арене, это, в частности, результат более жесткой, но в то же время более гибкой и управляемой структуры, которая могла сложиться только после роспука Коминтерна. Ибо большая «псевдо-парламентская» говорильня с рекомендациями и указаниями, которые все в массе своей игнорили, была мало функциональной по определению. ... И ещё раз: все выводы выше, это сугубое ИМХО на базе изученного. #история #политика #СССР