ozhuravskaya

Друзья, в эту пятницу в 14:00 смотрите выпуск с Олей Журавской «Америка против евреев». Оля для меня реально герой и те, кто участвуют в борьбе с антисемитизмом в США. Это не информационная борьба, это реальная борьба на улицах. Она волонтёр организации «Мамы против антисемитизма на кампусах». Еврейские матери, которые выходят на улицу защищать своих детей. Через что проходят еврейские дети — это надо слышать. Честно, общаясь с Олей, и не только в интервью, я каждый раз слышу вещи, сравнимые с временами Холокоста. Оля и сама говорит, что они там именно на таком этапе. То, что происходит сейчас в США, и ситуация только ухудшается. Это всё надо просто услышать. Мы тоже обсудили, как и почему случились организованные пропалестинские митинги 8 октября. Как готовили арбузоголовых, как прокачивали молодёжь и в нужный момент просто дали отмашку. Премьеры не будет, видео просто будет опубликовано в открытом доступе в пятницу в 14:00.

— Всех-всех! И буквально запихав весь курс к себе в кабинет со словами «Вернусь — убью», она закрыла нас на ключ и вышла одна к подкатившим органам правопорядка. Если бы стены нашей академии на Каховке имели уши, если бы они могли говорить! Впрочем, в тот конкретный момент у стен уши были — целым курсом прилипшие к окнам и балкам. — Со своими студентами я разберусь сама, — раздавался привычный ор с хрипотцой. — Я сама проведу мероприятия по дознанию, сама определю виновных и степень, а заодно и наказание, вы не беспокойтесь! Буквально усаживая приехавших полицейских обратно в их пепелацы и не переставая курить вишнёвые папиросы, она выгнала их восвояси. И полицейские уехали обратно, до конца не понимая, что это вообще было! Как она потом на нас орала, вернувшись, я, кстати, даже не помню. Помню, как мы потом в курилке обсуждали, что не выдавать своих, кажись, принцип, который мы успели выучить. Хотя учили нас и иудаике, и истории храмов, но это не заходило, казалось нафталиновой туфтой — как и весь этот древний антисемитизм с холокостом поперёк. Нельзя сказать, что Вероника Рафаиловна не пыталась привлечь меня к иудаизму — пыталась и даже взяла меня с собой разок на Пейсах, где я от полной скуки кадрилась с третьим с конца лавки старшим сыном принимавшего нас раввина. — Обычно, — объявила Вероника Рафаиловна, — в синагоге женщины не ведут стол и уж тем более не в присутствии известных раввинов, но у нас всё будет необычно, буду говорить я. Вы бы видели лица мужчин от мала до велика — вы бы тоже рассмеялись! Так я выучила, что самая близкая мне форма феминизма - это матриархат. За время моей работы в ректорате я таки научилась делать кофе как она любит (немножко молока, много сахара, размешать, и вот потом уже две ложки), но и все. К иудаизму ближе не стала, плевалась от любого религиозного просвещения, как и прежде. А оказывается, сейчас сижу и думаю — она научила меня главному: не бояться быть собой. Никогда не распускать руки, отстаивать мнение ртом. Своих не отдавать ни при каких обстоятельствах. Я нашла её интервью израильскому изданию "Окна" 2002 года, ссылку положу в комментарии, но кусочек не пожалею. — Вы можете себе представить еврейский университет в 1972 году в Москве? — Вне всякого сомнения. Особенно если бы, скажем, с бывшими секретарями Политбюро сложилась та же ситуация, какая сложилась у меня с Ельциным, когда можно было стукнуть кулаком по столу и напрямую сказать: давайте откроем — и всё. Вы знаете, сколько было еврейских учебных заведений в царской России? Около полутора тысяч. Ленинградский еврейский университет существовал до 38-го года. В принципе, евреи сами приносили властям ключи от синагог и высших учебных заведений, прося их закрыть. По большому счёту, они были правы — они сохранили этим жизнь. В тяжёлые времена евреи растворяются, так увеличивается вероятность спастись. И не нашлось таких, которые не побоялись сказать: «Откройте». А открыть можно было. Открывались же церкви, открывались мечети, а синагоги не открывались никогда. Евреи говорили: «Нам не надо». — Скажите, вы хороший ректор, Вероника Рафаиловна? — Я считаю, что ректоры в России плохие. Поэтому на таком фоне быть хорошим — не очень сложно. Ректор — это ведь не профессия. Это специалист-политик. Человек, который на вопрос о том, хороший ли он политик, отвечает, что да, хороший, точно ненормальный. - Моя Раввинка. Мой учитель. Как мне вас не хватает именно сейчас. У меня наконец-то столько вопросов.

Свой первый поход в кабинет к ректору я не помню, помню сразу второй. — Бунт, орал, как резаная курица, преподаватель по нотариальному праву: понимаете, Журавская устроила у меня на лекции бунт, попутно сорвав экзамен! Не в первый, между прочим, раз, так что её надо немедленно отчислить, или я больше не приду преподавать этому курсу! — И что, правда экзамен сорвала? — спросила Вероника Рафаиловна, выдыхая вишнёвый дым. Вероника Рафаиловна Коган была женщиной богической и готической, про которую слагали легенды, поэтому времени я не теряла и разглядывала её во все зеньки, тем более было на что глазеть: маленькая, небольшого размера птичка, она занимала собой любое пространство. Грива её волос змеилась по плечам, стрелки её глаз были очерчены так густо и широко, что посрамили бы любой индусский мейкап, длинные её ногти звякали приятно — то об мундштук, то о телефон. Она смотрела на меня пронзительными черными глазами и говорила прокуренным голосом пиратского попугая. Услышав вопрос, я моментально выдохнула — не злится. Если Вероника Рафаиловна злилась, то это было понятно не только тебе, но и ещё двум-трём этажам! — Ничему нас не учит, каждую лекцию устраивает экзамен, за любой вопрос по теме орёт, аргументировать не желает, самодур. — Не вернусь! — выл преподаватель пуще прежнего. — Ну и не возвращайся, — легко согласилась Вероника Рафаиловна, после чего снова заговорила со мной. — Хоть раз бы мне пришли и пожаловались на кого-то кроме чеченцев или тебя, ну хоть раз! Отчислять я тебя не буду, — добавила она. Что толку тебя отчислять, я тебя оставлю работать в ректорате: будешь мне кофе делать, может, ещё чему научишься. Очень уж твоя ебанутость мне кое-кого напоминает, — добавила она доверительно, почти шёпотом. — Кого? — спросила я также шёпотом и доверительно. — Меня в молодости, кого ещё! — гаркнула Вероника Рафаиловна и меня вынесло из кабинета. Жаловались ей всегда, действительно, или на меня, или на наших чеченцев, с которыми меня связывали семейные отношения: дело в том, что в академии Маймонида со мной приключился мой первый (и последний) роман с бакинским евреем, Яником. Яник был нас всех старше, голубоглаз и как будто понимал, как всё в пенатах наших устроено. Поэтому чеченцы Топчик, Ислам и Рустем ходили за ним, как утятки за мамой-уткой, и если случалось ребятам попасть в передрягу, Яник первый бежал на выручку. Но правда также и в том, что, несмотря на весь мультикультуризм нашей еврейской академии, у нас не было кланов, «стенку на стенку» и прочей агрессивной культуры травли высших образовательных школ. Водку нас научил пить Костя Тархов, бритый под ноль скинхед. — Кидайте деньги в шапку, купечество, — предлагал ласково Константин, устраивая сборы на попойку. — Можно я задам неловкий вопрос, Константин? — не выдержала как-то я. Было можно. — Каким образом человек ваших взглядов оказался в еврейской академии? — промурлыкала я. — А у меня нет взглядов, Ольга, которые я не мог бы поменять, — объяснил Костик и добавил: — Кроме того, что я навсегда футбольный хулиган. Короче, мы все были очень разные у мамочки, но нас объединял свирепый ужас при мысли предстать перед разозлённой валькирией. Меж тем шла вторая чеченская война, и обстановка была накалённая до предела. Хотя Ольга М из Хабаровска прочно охраняла полюбившегося ей Рустема, и за чеченцев нашей еврейской академии можно было не переживать, Оля стоила целого взвода, тем не менее, какая-то драка на национальной почве таки случилась, и кто-то из прохожих вызвал ментов. — Жуууууураааааавскаааааяяяяя! — орала Вероника Рафаиловна, но я была удивительно ни при чём. — Ты же что-то знаешь, — буравила она меня, — твой хахаль же глава их группировки! — Я вас умоляю, — ответила я, — никто из них в жизни мне ничего не расскажет, даже если я буду их пытать. Тем более что пытать времени нет, менты уже едут, и атмосферочка накаляется. — Всех немедленно ко мне, — распорядилась Вероника Рафаиловна.

(Житейское) Разумеется, с мужем в отпуске мы разгругались в хлам. На третий день, по писанию! Девочки поймут. — Давай намажем ребенка от солнца до пляжа, — предложила я. — Хочешь сказать, намажь ребенка? — уточнил ехидно новенький муж и подписал себе приговор. — Да, — сказала я сладким голосом, — прямо как тогда, когда ты сказал: «Давай родим ребенка», а пизду зашивали мне. На слове «зашивали» Миша, конечно, сообразил свой просчёт, но было факинг поздно. Если вы меня знаете хоть чуть-чуть, то в курсе, как я обидчива. Мне слова не скажи, а я уже держу винтовку, целясь дрожащими (от обиды) лапками прямо в голову. Вот еврейские мужчины с одного взгляда понимают, что я за цветочек, поэтому держатся подальше. А русские мужчины и украинские (простите, если кого задело — перечисляю мужей в порядке очереди, а не политических преференций) — глупые. Биологию прогуливали и не в курсе, что природа специально делает хищников миленькими, а иначе кто будет за такую мегеру ещё и платить? — Какая рыженькая! — говорят они, умиляясь, и дальше всё, станция конечная: только маякни положением бровей, что я не идеальна — мозг твой вынесут тебе же на блюде. — Тебе бывшая жена говорила, что у тебя хамский тон? — уточняю у новенького мужа. (Всегда беру бывших жён в молчаливые союзницы, уверена, девчонки не против.) — Не говорила, — врет Миша. — Так она, может, просто не успела, — ору, — ну я за неё! Самое главное в ссоре, девочки, — это быренько надеть самый красивый сарафан и уйти уверенным шагом в летнюю ночь, оставив ребёнка папе. Потому что все мои мужья знают: с детьми я не шучу. Никого забирать у отцов не буду — их дети, их проблемы, а мавр своё дело сделала — осчастливила вечностью. Не надо мне «спасибо», я человек воспитанный, и, когда делаю добро, бросаю его в фигуральную воду. Просто отдай все деньги. Ни один мужчина в жизни не услышит от меня: «Ухожу и забираю детей!» Я просто ухожу, оставляя детей папам. Потому что зачем уходить с детьми, девочки? Это контрпродуктивно — только жизнь свою девичью усложнять. На прогулке, несмотря на сарафан, я была в полной безопасности: когда у меня злое ебало, никто не дурак знакомиться. Глаза на выкате, морда красная, все головы драконихи изрыгают проклятия, змеи шевелятся в предчувствии крови — а вовсе не ветер теребит роскошные локоны. Но, слава небесам, я отходчива! Как представлю — самостоятельно выбрасывать мусор и разбираться с забитым унитазом — так и выдыхаю. В конце концов, развод — это дорого, а я барышня экономная!

А то чувствую, что не ровен час — меня как республиканку товарищи демократы захейтят за то, что я геев не люблю, а я столько лет боролась за равные права, возможность женитьбы и усыновления, и даже носила свои грошики в приличный гейский благотворительный фонд! Я не люблю пидарасов любого пола и наглецов, которым во что бы то ни стало нужно, чтоб я поверила в их реальность своей реальности супротив. Гейское сообщество, если честно, поразило меня. Ни одна из букв массово не повела себя вменяемо — все поддержали террористов безоговорочно. О, сколько дружб я уже похерила из-за этого. Никакие отписки не страшны! Живо себе представляю, что бы было — произойди всё это, пока бар у меня ещё имелся. Ща сидела бы, израильский флаг повесила и ждала бы, кто первый разобьёт окно коктейлем Молотова. Братья-геи, которым я столько лет вытирала слёзы и подливала вкусного рома? Или братья-арабы из прилегающих бизнесов? Или демократическая пиздобратия Окленда добралась бы первой? Кстати, об Окленде — тоже демократический оплот Калифорнии. Мой бывший бар-менеджер, самый классный на свете миксолоджист (вы все обожали его коктейли), свалил подальше. Потому что никто вменяемый долго не выдерживает истинной калифорнийской демократии в действии, доложу я вам. Людям нравится быть демократами в более благодушных районах. Братья-арабы за все пять лет, если честно, не доставили мне никаких хлопот — продавали себе зажигалки и хлопали от ужаса глазами в наши особенно драгквиновские дни. За всё время, что мы продержались (а окончательно мы померли в ковид), в баре случилось всего две драки — обе с моим скромным участием. Да ещё однажды к нам пришёл залётный пассажир с пистолетом и потребовал отдать ему кассу. Я уже и так была злая, касса была пуста — вытолкала его из бара вместе с его пистолетом голыми руками. К моим выездам против террористов-студентов в Беркли, получается, я была немного подготовлена. Касса была пуста, потому что никакого foot traffic возле бара не было никогда. Никто из демократов особо не рвался к нам в наш соцреализм тратить кровавые капиталистические денежки по вечерам. Да и днём у нас было стремно — всюду насрато, говорю же. _ Бардетку мы кое-как продали. И вроде там даже открылись другие ребята. И вроде уже закрылись.

Сидела в дурке на совещании, разговорились с коллегами про Сан-Франциско — основной поставщик всех позиций для топ соцработников. — Я ушёл со своей позиции одним днём, — сообщил мне Босс, когда шёл утром на работу, а какие-то ребята выясняли отношения в машине, наставив друг на друга пушки. Увидев меня, ребятки нехорошо зашевелились, и я бежал оттуда на работу зигзагами по Тендерлойну, и, добежав, первым делом положил на стол увольнение. Тендерлойн — это вам не дурка, в Тендерлойне всё серьёзно. Для тех, кто тут на новенького и не знает: я отдала Тендерлойну лет пять моей жизни, открыв там бар Rum and Sugar. Позже мы его переименовали в With the Twist, но всё это были конвульсии умирающего бизнеса. В Тендерлойне была жизнь, но — как и на дне океана — выживали только самые сильные и адаптивные. Ничего элегантного там держать нельзя. А мы — со своей любовью к архитектурной составляющей города, с красной уборной, золотыми зеркалами и медной барной стойкой — промахнулись районом на полгорода. Как вообще нам пришло в голову открыть там бар — вопрос. Но если коротко: было хорошее предложение по лицензии, а заодно город клялся мамой, что в Тендерлойне будет происходить джентрификация стараниями квир сообщества. Мы были лохи и поверили. (За что немало заплатили.) It was the best of times, it was the worst of times. Что мы только не делали, чтоб облагородить нашу улицу. Я приезжала пораньше, надевала огромные резиновые сапоги, врубала шланг с водой и отмывала улицы от джентрификации. Запрещала бездомным устраивать рынок близко к бару, в благодарность подкармливая их попкорном. — Red! — орали они мне через полулицы. — Hey, Red! Обожали меня. К вопросу, как я возвращалась домой в два ночи — я знала, что уличные ребята за мной присматривают. Чтоб понимать, что такое Тендерлойн, достаточно уяснить себе, что во время протестов BLM наш район не тронули. Разгромили всё вверх по Маркету, все классные магазины — и свернули себе подальше. Потому что в братском демократическом Сан-Франциско мы уже самый социалистический правильный район, с полной победой соцреализма демпартии. У нас уже одни наркоманы, проститутки всех мастей, люди без копейки за душой. Всё зассано, заблевано и засрато, и кое-как теплится жизнь в лавках на углу. Всюду — (новым мэром немножко прибранные) — палатки, в которых ширяются. Нас громить - только портить! Впрочем, мой оптимизм и вера в людей были настолько велики, что я притаскивала в бардетку классных музыкантов-джазменов, а вместе с Асей Николаевой и Пашей Федоровым — старожилы помнят — мы устраивали movie nights и образовывались кинематографически. К примеру, по средам, закидывая ножки за ушки, мы давали мощный драгквининг. Потому что бар у меня был гейский, флаг развевался, менеджер был гей, многие бармены и барменши - тоже. Забегая вперёд скажу — надежды по улучшению ситуации в Тендерлойне, которые мы связывали с гей-коммьюнити, не оправдались big time. Странно, но факт: гей-коммьюнити приятнее травить евреев и наводить порядок в Палестине, вместо того чтобы взять всё в свои руки и навести порядок в собственном городе. Ведь необязательно поджигать машины и громить бизнесы, чтоб людям легче жилось! Можно браться за швабру, товарищи! Геем была и я! И до сих пор, друзья, ведь я — буква «Бэ» нашего радужного алфавита, и это уже очень old news. Настолько старые новости, что даже моя мама — после моего второго брака — смирилась с тем, что я лесбиянка. Ох, женщин у меня в жизни было больше, чем у обоих мужей вместе взятых. Но gentlemen don’t tell! Короче, мои геи знали, что я вообще за любой кипиш — только не надо в этот кипиш вовлекать детей. Никаких блокеров колоть детям не надо, и херы отрезать не надо. Вы чувствуете себя неуютно в своем теле? Мы все чувствуем порой себя в нем неуютно, а потом стареем и умираем, end of story. Кстати, все мои драгквины были при своём уме и херы себе не отрезали — чтоб потом не бегать за страпоном! В отличие от благородных диванных защитников гей-сообщества, я единственная из всех моих знакомых, кто давал людям возможность заработать денежку.

Михаил Зыгарь плохой историк оказался, братва. Расходимся. Посмотрев видео Михаила с его инагурации в колумбийский террористический чепчик и послушав его комментарии и беспокойства относительно террориста, на чью свободу слова мы наехали неправомерно, я сначала охуела, как полагается, а потом уже сделала этот свой вывод. Потому что только плохой историк может не знать, чем заканчиваются наветы такого масштаба на евреев — тем, что евреев жгут. Обнаружение этого злосчастного поста Михаила как раз совпало с террористическим актом в Колорадо: коктейли Молотова да прямо в стариков — хамасовская романтика в лучшем виде. Но не это волнует Михаила, что вы. А меня волнует то, что Михаил приезжал тут недавно к нам в Бей-Эрию, кушал вкусные пирожки, расшаркивался со всеми вами, говорят, был аншлаг. Я не ходила, у меня по субботам работа, времени нет. Зато у меня было время на то, на что не было времени у посетителей кафе: ездить целый год в ебаный Беркли и огребать пиздюлей от прохамасовской толпы студентов, профессоров и им сочувствующих. В чатике, куда студенты кидают нам информацию об очередном прохамасовском выходе, помимо волонтеров вроде меня и студентов, есть родители студентов, которые далеко. Мы переписываемся, волнуемся за детей наших вместе, радуемся успехам. — О, — говорю я маме Итана, — я узнала фотку Итана на фотографии (с graduation). — Конечно ты узнала Итана по спине, — пишет мне его мама в ответ, — ты ведь столько раз стояла и защищала его со спины. Ребята, я расплакалась, это ведь правда. Вы представляете? Это страшная правда. Я никогда в жизни не думала, что буду ездить в Беркли и следить, чтоб кто-то не шмякнул чем-нибудь наших детей, а им уже доставалось. Боже, как доставалось нашим детям весь этот год, что я наблюдала — это вам не передать. Есть там у меня одна любимица, назову её Руфь, которая стояла и орала им в лицо: — Да вы заебали меня харасить! Обзывать за глаза, смеяться, передразнивать, натравливать — вы заебали! Представьте себе: ночь, Беркли, там вот красивые люди собираются на балет, который прилетел из Израиля, огромный наряд полиции, как в фильмах про пришельцев, заграждения. А за заграждениями — мы и бесноватые. Стоит красотка моя. Орет на этих опездулов. Ветер развивает ее кудри. Моя львица, окруженная сворой. Я стою там всегда и думаю, что в отличие от меня, которая приехала — навставляла люлей, пролаялась, да уехала, ребятам на этих мразей смотреть каждый день, слушать мразей профессоров на лекциях. Моего литературного дара не хватит вам описать, как там тяжко дышать. Хогвартс захватили пионеры Волан-де-Мортовцы: you must not tell lies, occupier! Сейчас будет лето, небольшая передышка. Для меня тоже — я тоже должна собраться с мыслями, подготовить себя морально. Я в хорошей физической форме, но понимаю, что при нынешних временах надо бы мне вернуться к джиу-джитсу. Итан показывал фото: до антисемитизма в Беркли и после — у себя в инсте. Ну, смешные такие сториз: сначала щуплый мальчишечка, а потом — раскачанный такой бычок. Опять немножко заплакала, что ему пришлось качать бицепсы на философском. Короче, я всё понимаю. Один раз — не пидорас: вы сходили на Михаила Зыгаря и пробежались с ним в юбочке. Но дальше он бежит своей дорогой, евреи, без вас. Ничего личного — Михаил ведь попал в золотое сечение демократической эволюции в США: ненавидимый Путиным гей из Россиюшки с красавцем мужем и в чепчике Колумбийского университета — нахрена вы ему, чисто исторически в частности и финансово в целом? Да и в Альма Матерь его такой-сякой CNN любят жалеть только мёртвых евреев, что тоже ничего нового. В пизду Михаила Зыгаря, господа евреи. И с Днём защиты детей нас всех.

Смеёмся мы, кстати, постоянно, потому что у нас классный коллектив и очень классные клиенты. Каждого любишь как родного довольно скоро. За успехами каждого внимательно следишь, фиксируешь, переживаешь. К каждому через какое-то время подбираешь свой ключик. Если приходишь с открытым сердцем, то рано или поздно лисёнок твой. Коллектив такой классный, что сразу понимаешь — ты на своём месте, со своими. — Да, — соглашается Mina, — коллеги — это очень важно. Я готова получать меньше денег, но в хорошем коллективе. А я ушла из работы мечты, сообщила я печально, потому что мне в напарницы досталась очень токсичная психологиня, а у меня New Year resolution — никаких больше токсичных баб в моей жизни. Никого, кто меня обесценивает, не хочу держать в близком круге ни за какие другие достоинства и коврижки. Не так уж это оказалось и просто, но что поделать. Обещания себе, как и карточный долг — обязательны к исполнению. — Почему ты не выходишь к нам на каждый день? — спросил босс босса. — Если заберёшь себе моих детей, — ответила я, — готова выйти не только каждый день, но и в ночные! — Как же хочется кофе, — говорю я в восемь утра субботы. — У меня нет кофе, — говорит Leo, — но есть energy drink — хочешь? — Боже упаси, — предостерёг Calvin — пожилой чувак с ленивым глазом, повидавшим эту жизнь. — Не давайте ей ничего! Спросили ли меня про шестьдесят тысяч убитых и раненых детей? Один разок спросили и получили полноценную лекцию про Холокост. Ни одного отсюда антисемитом не выпущу, сообщила ребятам бодро и пообещала принести фотоальбом про Израиль, тем более что мне как раз подарили. Не выйду я работать в дур-дурочку каждый день ещё и потому, что меня уговорили выйти по вторникам-четвергам в учебный центр для детей с аутизмом и нейротипичных детей. И я, видимо, соскучившись по Железнодорожному и нашей лампопой инклюзии, не смогла отказать. И слава богу, что согласилась! Теперь от разных боссов отмахиваюсь разными работами. Можно сказать, почувствовала себя нарасхват. Кстати, про почувствовала! Приходила же на концерт к дяде Юре, вспоминала классическую сцену — пьяный дядя Юра на юбилейном концерте ПЖ со сцены требует, чтоб Греф отдал всё наворованное детям, рыдала горючими слезами по детству счастливому нашему. Заодно повстречала любимых людей, а неизвестные и известные женщины благодарили меня бог весть за что. И на рынке ещё потом, на следующий день! — Вы Журавская? — спросила меня красивая женщина. — Я, — согласилась я, но я бы на все согласилась. — Вы мой герой, — сказала она и я чуть не расплакалась в лук для шашлыка! Девочки! Как же приятно быть вашим героем! Да если бы я знала, что вашу любовь так легко заслужить, то давно бы ходила по факультетам Беркли в еврейском флаге с мегафоном, говорят там уже давно антисемитизм. Но покамест передаю вам то, чему в дурке научилась — глубоко дышим. Другого психического здоровья нам больше не выдадут. _ Послезавтра, если вы помните, у меня в восемь утра созвон с Hillel Huld. Один раз я уже проспала, больше шанса поговорить с ним не будет. С вас — подписать петицию #freeberkovich мне на удачу и разбудить меня утром комментом. Team work! Вы видели, какие печальные стихи пишет наша крошка? Моё сердце. (Все имена изменены, все совпадения случайны, не случайна только любовь).

Спрятаться от сошедшего с ума мира в психушке для агрессивных шизофреников, поражённых в правах (conserved) и отбывающих срок+лечение, оказалось гениальной идеей, зря вы переживали. Даже в фейсбук треклятый писать ничего не успеваю — настолько поглотила меня наша дурка-дурочка, новая работа. Я как в сериал попала, хвастаюсь Мусяну, потому что дурка-дурочка находится в очень живописном месте на очень дорогих землях Сан-Карлоса. Не представляю, во сколько округу обошлось снести старую дурку и на месте прежней забабацать наш проект, в котором есть и дома сопроводительного проживания, и мы, и кафе имеется. А когда старую дурку доснесут и всё на земле досравняют, мы ещё и станем обладателями симпатичного парка, куда сможем красиво выгуливать клиентов. Старая дурка, сообщила Мария, ходят слухи, была местом жестоковыйным, да ещё и с собственным крематорием. Я работала в ночной смене, сообщила Mina медсестра голоском, похожим на журчание весеннего ручейка, когда сносили трубу от печи крематория. Доложу я вам, все духи места пришли отмечать. — Требую подробностей в обмен на кофе, — сказала я. — Лампочки мигали, дверные замки по своему усмотрению расщелкивались, за окнами что-то выло. — А ещё все олени вышли и встали в круг, — доложил Raj, наш главный босс-босс. — Не может быть, — не поверила я. — Но могли, — не сдавался босс моего босса. Раз уж пошли легенды, то чего бы не приукрасить, а приукрасив — не поинтересоваться, пойдёт ли кто-нибудь работать. Но работать никто не шёл — у всех был обеденный перерыв. — Вот как, скажите мне, мы взяли на работу сумасшедшую рыжую русскую? — спросил босс в никуда. — Я сумасшедшая рыжая еврейка, — поправила я его. — Нет, — поморщился Raj, — так я сказать не могу. Так сразу обидно звучит. И моментально завоевал моё доверие. Хорошего начальника, как и любого хорошего профессионала, довольно быстро видно. И тех, кто работать устал и выгорел, видно быстро тоже. Сумасшедшей рыжей Raj меня назвал не просто так, а потому что я к нему пристала с идеей терапевтического огородничества. Так как в нашем распоряжении имеются два огромных солнечных патио, на которых я с удовольствием попивая кофе жадно расспрашиваю клиентов про весь их жизненный путь, хотелось бы на этих патио поделать что-то ещё. — Напиши мне свои предложения, — махнул рукой босс, и я их уже написала, не без помощи Мусяна. Поставим такие вот огромные коробки, посадим туда помидорчики и салат и будем потом уминать свои посадки на Nutricious Delicious — это такой урок, на котором мы знакомим клиентов с разными продуктами, чтобы они могли сами балансировать своё меню. Так-то им меню балансируем мы, кормим их исключительно ресторанной едой, но ведь когда-нибудь они выпишутся — хотелось бы, чтобы они понимали про важность разнообразного питания. Такие у нас стандарты выпуска клиентов в большой мир. — Что ещё ты хочешь? — сразу строго спросил меня босс. — Я потом скажу, — сказала я, — пусть сначала одобрит мне гарденинг. И только потом узнает, что я хочу играть в Texas Hold’em на фальшивые монетки, потому что сейчас мы играем на кусочки от пазлов, и это ужасно неудобно. Особенно считать all in, а играть вдвоём с Carlos в блекджек сил моих больше нет — мне кажется, он рисует тузы прямо под столом по ходу игры, так везёт этому парню. Собственно, я сразу поняла, что мне нужна тоже какая-нибудь своя фишка, потому что Derek преподаёт музыку (и учит нас нотной грамоте), Vanessa — испанскому, Mina — разнообразной здоровой пище, Helen — инструментам сдерживания агрессивных порывов и так далее. У всех есть своя сильная сторона. Потому что моя сильная сторона — придумать всем головную боль. Сажать помидоры я не умею, но все клиенты и сотрудники дур-дурочки пообещали мне клятвено выяснить в тиктоке, чо как куда саженцы, потому что главное в помидорках — это совместность усилий. Я — специалист по хорошему времяпровождению, мне деньги платят за то, чтоб мы вместе с ребятами поняли, что можно получать радость человеческого общения, что жить не так уж и страшно, если есть с кем посмеяться. Что-то такое.

— Ничего не сказала, а закрыла окно и уехала, — повторила я шерифу. Но тебе, мусян, то я скажу, как было: бог не выдаст — свинья не съест. Мужику я сказала всё. Фсио-фсио. — Вам осталось всего два года! — орал он мне в ярости в ответ. — Мы это слышим уже много тысячелетий подряд, — ржала я, — а всё и ныне тут! Long live Israel! Am Israel Chai! Конечно, он не выдержал — подрезал, резко остановился и вышел из машины. Честно скажу: если бы не дети, я бы протаранила его тачку и тащила его от Сан Карлоса до Бельмонта. А так — просто тоже вышла из машины. Увидев, что я иду ему навстречу и не собираюсь останавливаться, он прикинулся верблюдом и стал плеваться в меня, после чего вскочил в тачку и умчал — пожаловалась я шерифу после происшествия. — У нас разве можно плеваться в женщин? Ковида больше нет вообще? Шериф заверил меня, что плеваться у нас нельзя, и он обязательно сообщит об этом водителю, если поймает на вверенной шерифу территории. Но, ладно. Главное, знаете, — всё успела до выхода на работу! Я же в дурку вышла. Ну, как в дурку — в дурочку. Прямо пионерский лагерь, а не учреждение закрытого режима. Такая атмосфера — пятиразовое питание, мороженко, у каждого свой номер, два телевизора, вай-фай, два патио, занятия йогой. Убийцы, сумасшедшие, насильники — все мне ужасно рады, спрашивают, как дела, не кружится ли голова от количества тренингов и обязанностей, благодарят. Вежливые, очень чуткие. Не антисемиты! Даже не знаю, как их выпускать-то к нам, в дивный новый мир.

— Апрельская ведьма, — наврала я — называется мой блог, потому что я в детстве очень любила рассказ Апрельское колдовство. И, по лицу понимая, что не встречаю узнавания и поддержки, я договорила: — ...который написал Рей Бредбери. Лицо прояснилось! — А, Бредбери! Я читала Бредбери, но не рассказы — читала только 451 градус по Фаренгейту. — Это, кажись, в восьмом классе читают, — хотела произнести я, но вовремя прикусила язык. Нечего ходить чужих детей шеймить за недостаток чтения — такой подросток у меня и дома есть, можно и своего воспитывать. И, не совершив педагогический провал, я бросила максимально небрежно: — Ну, если будет как-нибудь время и вообще нечего делать, то даже если очень грустно — станет не очень. — Мм, — промычали бретельки неуверенно. Интифада! — прозвучало со сцены — старт-слово нашего балагана, которое заводит меня с полуоборота, а обмотыши закричали «ура» и захлопали в ладоши. Ура! Интифада, интифада! Моя группа личного реагирования радовалась больше всех, чтоб меня побесюкать, и какого же было их удивление, когда я достала из своего замшевого рюкзачка складной дамский мегафончик. — РАЗ РАЗ, — сказала я, и стон прокатился по всему собранию. А чего дети думали? Они одни умеют говорить в микрофон? Объяснив начинающим террористам, что интифада — это плохо, и убивать людей — это плохо, а заодно потребовав вернуть заложников, я стала вещать недотыкомкам о том, что такое социализм и как быстро бы они взвыли в Советском Союзе. — Мне стыдно за вас, — сказал мне взрослый белый мужчина. — Я пришёл послушать выступающих, а вы не даёте говорить. — Ой, вы знаете, — сказала я ему, — у меня вам как раз подарок. После чего передала деревянную факу. — This is all the fuck I give about your opinion, — объяснила я мужчине. — Ну, хоть небольшой и деревянный, но есть, — мудро заметил бородач. В этот момент, усыпив факом бдительность, мне удалось рвануть и в три прыжка оказаться у сцены, поближе к вестникам интифады. Через секунду меня догнали топот копыт. — До сих пор быстрее вас старая тётя бегает, — пожурила я гоп-компанию. — Давайте встанем на сцену и покажем нашу солидарность всех цветов. All the shades of resistance, — прогремело со сцены. All the shades of stupid, — пояснила я в мегафон для прогуливающихся. На глаза мне попался псевдоеврей в кипе и майке JVP. Сейчас будешь отчитывать, что свои так не поступают, — понадеялся он. — Ты мне вообще не свой, I don't claim you mine, — заверила я его. — У нас с тобой ничего общего. В час дня гоп-компания начала расходиться, студенты разобрали микрофоны и стали собираться дальше по своим террористическим делам, а я собрала мегафончик в рюкзак и глянула на часы — успеваю. Тот факт, что я успела к косметологу, означал не только новые красивые брови, но и то, что домой я планировала к четырём, чтоб новенького мужа не ухайдокал новенький сын — очень бодрый, весь в маму малыш. Но домой к четырём я не успела, потому что мне надо было оповестить шерифа о том, что у нас в Бэй Эрии сумасшедший на красной Хонде плюётся в женщин на дороге. — Погоди, не поняла, — сказала мусян, которой я рапортовала о своих приключениях. — Ты ведь уже уехала из Беркли. Откуда взялся плюющийся мужик? Как я и говорила, погода в тот день была чудесная, и у многих в пробочке на Эль Камино — старой улице, соединяющей городки Долины между собой — были открыты окна. — Ох уж эти дети, — обратился ко мне чувачок лет пятидесяти. Я оглядела — в машине у того действительно наблюдались отпрыски. — Дети вечно думают, что мы до них не жили и ничего не знаем, — легко поддержала я мужика. — А ведь мы жили! — взревел мужик от радости. — Ещё как жили, — поддержала я его опять. — Велком ту Америка, — сказал мужик. — Welcome to America yourself, — дипломатично отшила я. — Ах, какая молодец, — поблагодарил меня мужик за разговор и добавил от всего сердца: — Фри Палистайн! — И что же сделала тогда ты? — спросила мусян. — Молодец, — похвалила я, — задаёшь такие же вопросы, как шериф. — Ничего не сказала, а закрыла окно и уехала. — И он в ответ стал плеваться?! — не поверила она.

Чтоб понять, насколько я уверена в себе, нужно знать про меня один факт: запланировав первого мая на 12 часов дня противостояние террористам в Беркли, я согласилась в 14:30 быть у косметологини Танечки, к которой хрен попадёшь. Погода в Беркли на Первомай стояла праздничная, солнечная, но что сразу же бросилось мне в глаза — еще до перехода, и до светофора, и до прочего всего — так это то, что народу мало, а те что есть тоже без огонька. Простые американские рабочие или не явились на забастовку, или лениво сидели в тени, не желая стоять с плакатами на солнцепёке. За исключением моего знакомца — испитого деда-алкоголика, большого приверженца палестинского освободительного движения, — никто флаги не держал. Он же со своим знаменем расположился с расчётом облокотиться на высокую клумбу. Из любопытства я заглянула под флаг — посмотреть, пьяный ли он уже в полдень двадцать первого века, — но дед был бледный и злой, что выдавало в нём человека трезвого. Во взгляде его было обещание, что трезвым он пробудет недолго. В какой-то момент мне даже показалось, что я приехала вовсе зря, и я испытала смесь сожаления и облегчения. Всё-таки до Беркли ехать мне из дома час, и этот час туда и час обратно — по долбаным пробкам и по мосту — я считаю подвигом своим куда большим, чем то, что я хожу смотреть в глаза начинающим террористам, ещё без дипломов. Облегчением — так это потому, что если кто-то думает, что мне это все эти походы доставляют какой-то интерес, то этот человек — дурак. Просто у нас есть чатик, куда еврейские студенты сообщают, что будет вот такое вот сборище, и мы приезжаем, чтоб террористы совсем не распоясались. Прямо сейчас террористы некоторых университетов захватили библиотеки, в других академиях еврейским студентам угрожали оружием, короче, наши дети не просто так переживают. Поэтому приходится надевать кожаные штанцы, лакированные бутсы, косуху, хреначить губы красным, — ведь в универах встречают по одёжке, — а в карманы косухи я насыпала парочку деревянных fucks, присланных мне великим детским поэтом Марией Рупасовой, чтоб я могла отсыпать эти факи направо и налево всем, кому не нравлюсь. Все эти свои облегчения и сожаления я испытывала недолго, потому что возле Sather Gates уже маячила будка ИСЛАМ — «всё про ислам, спроси меня про ислам, ислам ислам», — за которой хихикали знакомые мне лица, и на импровизированной сцене стоял очередной пропалестинский обмотыш, что-то революционно объясняя. Я прислушалась — почему-то шеймили Филиппины. С непривычки я даже огляделась, но нет, не показалось: всюду обмотыши, и поотдаль стоят Главный и его Сменщик. Когда приезжаешь к студентам террористам так часто, как я, то начинаешь различать. — Оооо, — простонал Главный, — опять ты. — Опять, — пропела я звонким голосом и улыбнулась. — Соскучился? — Соскучился, — на всякий случай согласился он. — Как настроение твоё? — Чудесное, — говорю, — просто чудесное. Погода — сказка, приехала, а тут кворум, я же как к себе домой уже сюда. Смотрю только — вас не очень много. В прошлый раз я думала, что из-за дождя упала посещаемость, но тенденция сохранилась и в плюс двадцать пять! — Матерь Божья, — подмигнула я Сменщику. — Я ведь теперь только признала тебя! Ты же меня в мой самый первый приход на вашу сходку контейнировал, не пропускал, хамил старшим. Но ты постриг бороду и прямо преобразился — так держать! К этому моменту вокруг меня уже начала подбираться стайка террористов-бездельничков, и я всё думала — кого же они мне напоминают, and it came to me! В фильме про сны и конструирование псевдореальностей вместе с Ди Каприо есть боты системы, которые приходят атаковать любой чужеродный этому сну элемент. Правда, мои — потрусливее. Короче, сгруппировались. Группируются, но атаковать не решаются. — Ну вот вам что, больше нечего делать — нам день портить? — спросила меня долговязая террористочка в штанцах на плотных твидовых бретелях. — Конечно, нечего, — легко согласилась я. — Вы — прямо венец моего дня. Мечтала провести с вами время и рассказать о вас в своём блоге. — А как называется ваш блог? — спросили любопытные бретельки.

Смерть папочки оказалась событием настолько грандиозным по своему масштабу, а горевание — пулей-дурой со смещённым центром: то вроде и ничего, а то — прострел, сами знаете. Мне стало легче через какое-то время, когда я поняла, что смерть не обязательно принимать сразу — можно осмысливать её всю оставшуюся жизнь, не ограничивая себя никакими сроками. А если приспичит из чистого упрямства, можно и самой помереть, так до конца её и не осознав. Папины дары стали мне очевидны только после его смерти. Например, он так сильно любил меня, что налюбил мне самомнения на три жизни. В папиных глазах я была не идеальная — нет, уникальная! Неудивительно, что об меня постоянно ломают копья люди с нарциссической травмой личности. Нарциссы от меня просто дуреют: ребята даже представить себе не могли, что можно любить себя настолько без стыда и совести! В моих глазах папочка тоже был годным челом, потому что на двоих у нас было общее чувство юмора — а это невероятно сближает. Вот что делает с дочерью отцовская любовь: fucking неуязвимой. Мало того что я сама очень везучая в личной жизни, так ещё и магией владею. Поездка в Израиль к Вере на концерт была абсолютно магической. И когда я говорю "магической" — я прямо это имею в виду. Мало того что мы с Верой в ту поездку придумали нашу калифорнийскую аферу (и я надеюсь, ещё не такое провернём!), так ещё и удалось обнять и поговорить с друзьями, которых сто лет не видела. Потискав Аню, я спросила, как у неё дела, а услышав ответ, попросила подробнее — и мы с ней начали кружить туда-сюда по прилегающим аллеям. Я всё ещё не могла прийти в себя от её новостей и молча вбирала историю, пока спинным мозгом не унюхала слово "Кратово". — Что у нас в Кратово? — спросила я Аню. И когда услышала, что в Кратово у неё одинокий папа, моментально сфокусировала энергию дзынь и убедила Аню, что родителей срочно надо знакомить. Аня, — уговаривала я её, — моя мама такая красивая, как кукла, которую вообще не доставали из коробки. Папа обожал маму всю жизнь, любуясь ею неподдельно, и она до сих пор светится. Надо отметить, забегая вперёд, что папа Ани горел желанием знакомиться примерно как айсберг с пароходом, но я смотрела на Аню такими глазами через мессенджер, что всё-таки заполучила его телефон. — Значит так, — сказала я маме строго. — У тебя сейчас последний хороший пролет возрастной, прежде чем начнёшь сыпаться на гайки. Можно, конечно, уйти в депрессию, а можно — show me how it's done. Короче, не оставив никому шансов, я заставила маму набрать ничего не подозревающего ещё о решённой его судьбе мужчину. Жили они недалеко, мама предложила встретиться погулять — так, по-соседски. Не в силах противостоять напору всех нас против себя одного, папа Ани сдался — и не только встретился, но и понравился маме. Теперь они пара, что автоматически делает нас с Аней сестрами! Через год после смерти ставят памятник, но мама сильно заболела в день, когда надо было вносить предоплату. А я, как известно, далеко: Саша поехал. — Лена, — звонил он потрясённый, — зачем тебе вокруг памятника эти тумбы? Ты знаешь, что каждая стоит как золотая? Так они ещё и уродливые! Убедившись, что мама согласна, Саша тумбы отверг, тем самым сэкономив тысяч триста минимум, и я почуяла, что папулечка, где бы ни был — довольно выдохнул.

Наверное, если бы не это, то я бы успела получить сертификат, но Кристин, отлучившаяся уточнять, где мой электронный ключ, вернулась озадаченная и передала мне трубку в которой менеджер по найму, срывающимся на шок через шёпот голосом, объяснил мне, что это была примерная дата выхода, и они ещё не получили отчёты о моей благонадёжности из полиции и прочих мест, а потому — я должна незамедлительно покинуть закрытую территорию и больше там не появляться до получения письма. — Ну вот, — расстроилась Кристин, — успокоив меня тем, что зато не придётся проходить обучение заново, когда бы я опять к ним на неделе не вышла. Но на неделе я никуда не вышла. Дни шли, недели сменялись другими неделями, письма все не приходило и стало очевидно, что в дурку решили меня не брать, — и так проблем полно. Поэтому, чтоб не терять времени, я подала резюме ещё в два симпатичных места и к общему удовольствию прошла эти собеседования. Не скажу, чтоб эти работы интереснее дурки — что может быть интереснее? — но мне подходят. На одной работе надо помогать людям интегрироваться в жизнь, где б они ни находились — кто в психушке, кто на самостоятельном проживании. На другом же месте работы можно было бы два дня в неделю заниматься инклюзией детей с аутизмом в свое удовольствие и записывать себе часы, короче, расти в профессии. Хозяйка школы хлопала в ладоши, сообщив мне, что ей как раз необходим кто-нибудь на два дня, а тут такая удачная я! Короче, смирившись с отказом и кому только согласившись от грусти выйти работать, я проверила сегодня почту и глазам своим не поверила — вот оно лежало, долгожданное письмо с инструкциями в мой странный Хогвартс! Не прошло и месяца, фактически. Можно было не нервничать! Письмо у них фееричное, там такая схема проезда, что действительно непонятно, как находят люди. Вот и пригодилось, что я уже туда вламывалась разок, теперь, когда можно — как к себе домой к ним поеду. Поздороваюсь с моей секьюрити-лесбиянкой — если ей опять будет скучно, вместе прогуляемся по оврагу, оценим быстроту строительства, позыркаем на строителей с подозрением, подышим эвкалиптами и потихоньку окажемся у первой двери. Сто к одному — дверь так и не починили.

Долго объяснять, но получив предложение поработать в психиатрической лечебнице закрытого типа, я не устояла перед соблазном, тем более что звонков в мою смену на прежней работе становилось всё меньше, а офисной скуки — всё больше. Пройдя целую серию собеседований, закрытое заведение прислало мне оффер, чтоб я выходила к ним на работу в начале марта такого-то числа. Быстренько сдав отпечатки и покашляв во всех докторов, утром рабочего понедельника нужного дня я взяла с собой кружку чая с надписью *i teach wild things*, надела удобную обувь и помчалась на встречу приключениям. Найти дорогу было не так-то и просто, потому что дурка находится, строго говоря, в лесу. Справа и слева повсюду секвойи, красота, а внутри овраг и в овраге — мы! Как ни странно, где находится дурка, я знала — потому что прожила в том районе достаточно долго и много раз хайкала неподалёку. О дурке той на хайках складывались легенды, поэтому в том числе я была полна радостного предвкушения: неужели теперь я смогу понять, как работает система помощи людям, у которых по суду забрали дееспособность, (это, как правило, взрослые люди — алкоголики, наркоманы и тунеядцы), и которых всё равно нужно реинтегрировать в общество. Собственно, ваша покорная слуга будет являться частью этого божественного плана. Живописно в овраге — словами не передать. Воздух пропитан эвкалиптом, и жизнь в нём переживает оживлённое строительство: тут будет мини-парк, а там дальше находится пожарная часть. Осторожнее, не оступитесь, — попросила меня секьюрити-лесбиянка, которую я нафандрейзила себе у самого въезда на закрытую территорию. — Хотите, я провожу вас? — предложила она, когда я поделилась с ней своим энтузиазмом про первый рабочий день и ноль понимания, куда идти от шлагбаума. Помощи в поисках я очень хотела и даже не стала играть в самостоятельную женщину, поэтому из всех прочих коллег, которым было предписано явиться на новое место работы в этот солнечный понедельник, я оказалась единственной, кто пришёл вовремя — а всё потому, что не получила письмо с пошаговыми инструкциями. На прошлом месте работы, в службе помощи при экстренных ситуациях, я объездила всю нашу каунти и примерно представляла, в какие заведения кого везти, а что случается после того, как ты выгрузил клиента и передал медсестре, только предстояло узнать. Но сначала надо было пройти необходимые обучения — на каждом рабочем месте эта канитель начинается сначала. Некоторые обучения, впрочем, пригождаются хотя бы тем, что ты получаешь сертификат, который удачно вписывается в резюме для пышности. Обучение я проходила вместе с двумя симпатичными медсестричками, и в перерывах между накладыванием повязок на фиолетовые руки манекенов и наложением жгутов удавалось немножко посплетничать про прочие места работы. — Ох уж эти подростки, — жаловалась Софи. Огромный бант, украшавший её причёску, покачивался в такт, поддерживая владелицу. — Свои местоимения они знают, а то, что наркотики опасны для жизни — забыли! — Кстати, — спросила Кристин, которая была у нас за главную и помогала освоиться, — как вам удалось найти нас и не потерялись ли вы по дороге? Помогло ли письмо с инструкциями? — Я не получала никакого письма, — сказала я честно на всякий случай, а остальные коллеги пожаловались, что, письмо скорее помешало и нашлись они еле-еле. — Мы только переходим на новую электронную систему, — успокоила меня Кристин. — Такой бардак, ничего удивительного, что ты не получила письма. Правда, — призналась она, — про тебя меня сегодня не предупреждали, только про медсестёр. — Это странно, — сказала я, и тут меня осенило: возможно, я не должна была выходить сегодня и всё напутала? — Да ладно, — рассмеялась Кристин, — каковы шансы, — и мы продолжили обучение, чтоб не терять времени, а когда очнулись, было около полудня: обучение закончилось, и надо было получать рабочие электронные ключи.

Мы тут все заболели. Старший сын на нижнем этаже кашляет неведомой дрянью, у младшего сразу круп, и мы, пропив антибиотики, закусываем стероидами. Но круп, стероиды и больница — это у парня сегодня, а я зато простонала вчера весь вечер и сегодня была более-менее на ногах. — Ты не умрешь? — спрашивал Миша тревожно, уже не такой уж и новенький муж, между нами, ребята. (Остаться отцом-одиночкой страшновато, я без претензий!) — Не помру, — заверяла я, потому что подружки считают, что я древнее еврейское божество. Как я тебе помру. Я лежу, выясняю, на какое древнее еврейское божество по тактико-техническим характеристикам смахиваю. — И что там? — спросил Миша. — Тебе не понравится, но кажется, я Лилит. Она и еврейка, и скандальная, и с детьми всё время возится. И рыжая, если верить гугл-поиску. Но, конечно, не без нюансов. — Давай, — говорит Миша, — не томи. Я тебе рассужу, ты это или не ты! — Ну, во-первых, вроде как она была равна Адаму — и это такая феминистическая модель, а я — модель матриархальная. Мне не надо, чтоб было равно Адаму, мне надо, чтоб Адам сделал, как я сказала. — Так, ну это просто неправильная трактовка. Тут ведь как обычно — у вас на нас не встает, а мы виноваты! Не нравится ей Адам — вот и выкобенивается, уже не знает, к чему прицепиться, — объяснил Миша. Между нами — Адам что-то вообще никому из девчонок не зашел, вступилась я за сестрёнку чисто по-женски (потому что I'm a girls' girl). Вон и Ева пошла тусить со змеем, потому что в мужчине должна тоже быть какая-то загадка. Нельзя не пробовать что-то зашифровать и надеяться, что тебя быстро не прочтут. — Вот-вот, — подтвердил Миша, — я же говорил, что найдётся! — Ну а ещё там что? Убивала детей, — бодро рапортовала я. — То времена были такие, — пожал Миша плечами, — а кто не убивал? Что ни глава — то потоп, то порча, то чума. Довели, вот и убивала. — Ты мне нравишься, — призналась я Мише, — я тут тоже в целом не паникую. Ещё день-другой болезни — и я тоже всех вас выкину в окно. — Но и последнее, — тут я смутилась. — Говори как есть, — разрешил Миша. — Кажется, у неё пизда зубаста, — выпалила я. — Так не надо злить, — объяснил Миша и добавил, — во рту тоже зубы. Это не пришло мне в голову, пошутила я неловко, потому что зубастая пизда всё-таки смущала. — Да парням вообще плевать, — успокоил Миша, — мол, не комплексуй. Что там далеко ходить, посмотри-ка на богомолов! Пример с богомолами показался мне в целом успокоительным. — И проклятья ты насылать умеешь, — продолжил Миша, потому как вспомнил, как я наложила проклятье на Радио Свободу — после того, как они открыли своё отвратительнейшее нутро и написали мерзость про Жеку мою Беркович. Радио Свободы скоро не станет, я так прокляла, что мама не горюй. Не останется ни горстки, ни пепла, ни воспоминания. Всё перечеркнули. Аминь, — орала я и зажигала шаббатние свечи. Никки любит их задувать — примерно с часу дня. — Произвело ли на тебя это впечатление? — спросила я у Миши. Но на него это произвело исключительно благоприятное впечатление. Какая же прелесть - любовь.

Выяснилось, что Маша Гессен состоит в группе еврейских матерей против антисемитизма, хотя сама Маша — тот особый вид еврея, который за антисемитизм. И совсем не уверена, кому там Маша Гессен любящая мать, но вот Маша взяла и упомянула в суе своим вот этим ртом наше сообщество матерей против антисемитизма, которое, по её мнению, возникло буквально ниоткуда бог весть с какой стати. Пообтесавшись вокруг нас, Мария Александровна пришла к выводу, что мы, куры, просто испытываем трепет перед большими университетами. Переполох в нашем курятнике не преминул! Что началось — это не пересказать. Ржание стояло от первого до последнего коммента, потому что большинство куриц оказались не только выпускницами этих престижных школ, но и профессурой, и т. д., и т. п. Даже собеседник Маши, интеллигентный Стивен, указал ей мягко, что её assessment кривой и косой, как и, добавлю от себя, любой Машин assessment. Машу мы в комментах обсосали всем нашим комьюнити, но и я, ваша покорная слуга, приложила три копейки, постаравшись объяснить американским евреям то, что русские евреи знали про Марию Александровну давно — а именно то, что она пишет по-русски ещё хуже, чем по-английски. Шалававская сущность проявилась не только в том, чтобы тайно сидеть в сообществе обеспокоенных родителей, но и в том, чтобы потом приложить нас в своей псевдоинтеллектуальной манере головой о кафель. Псевдоинтеллектуальной — потому что если мозг отсоединён от сердца и совести, то, друзья, сам по себе интеллект не вывозит тонкие материи. Такая вот заметка на полях. И я даже собиралась вам написать про этот курьёзный случай Мурки-Мурёночка в нашей мишпухе, как вдруг боженька, которого нет, снова меня рассмешил прямо Машею, явившейся ко мне в личку для прояснения моего вранья. Оцем-поцем! "У нас с вами пятьдесят девять общих друзей", — начала Маша издалека, "хотя я вот лично про вас не слышала, и некоторые из них — очень близкие мне люди!" Как же так, мол, вышло, что у нас с Машей столько общего, а я про неё распространяю гадости? Да ещё и про то, что она пишет на русском ещё большую хуйню, чем на английском, а Маша между тем никакой хуйни по-русски не несла уже десять лет в печатном виде. А я, ребята, просто не знала, как сказать по-английски "несёт хуйню". И сказала — "пишет"! Хотя, конечно, в голове сразу было интервью с Дудем. Но я посмотрела — Маша и десять лет назад такую хуйню по-русски писала, что если я и приврала, то не сильно. Конечно, справедливости ради, надо бы мне извиниться перед Машей. Мария Александровна, простите! Вы ведь и правда, что по-русски, что по-английски несёте одинаковое говно уже много лет, за которое я вас ни в грош не ставлю и никогда не прощу. Огромное вам спасибо за то, что вы хреновый журналист и никогда не пытаетесь провести элементарное расследование — что в случае с нашим сообществом, что в моём. А то ведь могли бы спросить у Яны, Лены, Саши, стоит ли писать Журавской своё "фи", — и вам бы сразу сэкономили время. Мария Александровна, вы меня не знаете, потому что вы не делаете ничего классного. Если бы вы делали что-то классное, то при таком количестве общих друзей, вы действительно бы меня знали. Большое вам спасибо за уникальную возможность сказать вам прямо в мессенджере, что я рядом с вами срать не сяду и что вы предатель моего народа. Я даже и мечтать не могла, что вы сами ко мне придёте узнать моё мнение о вас, и мне очень жаль, что вы меня заблокировали — я не успела показать свою фоточку в догонку. Там на майке изображена рыжая бестия с плакатом, так вот эту майку я заслужила тем, что хожу в Беркли и не даю террористам в обиду еврейских детей. И вообще не даю всяким упырям в обиду мой еврейский народ, который вы предали тогда, когда ваш народ нуждался в защите. (Это я ей сказать успела!)

— Мда, — сказал офицер Родригес, совершая внутренний reassessment, — наверное, в сторону всё-таки отойти придётся. — Вы ещё и наш резидент? — уточнила ошеломлённая главная менеджер. — А толкала она тебя в Беркли? — переуточнил полицейский. Я знала, к чему он клонит. — Ты же сама понимаешь, — завилял он, — что мы не можем выйти за пределы каунти, как и вы не можете выйти за пределы каунти. Так что рапорт тебе на Аню надо подавать в полицию Беркли, да не просто, а кампуса. — Я даже фамилию Ани не знаю, — сказала я. — Мне им прийти и сказать, что по левую руку от меня стоял начальник рынка, а по правую — офицер полиции, и никто из них не смог идентифицировать человека? — Ты же сама знаешь, — опять включил он шарманку, — что мы не имеем права попросить её документы, если она не совершила правонарушения в этом месте. — Чего у вас не хватись, а ничего-то и нет, — расстроилась я. — Я попрошу вендора, чтоб Аня у нас на рынке больше не работала, — предложила начальница рынка. — Но подумайте, вам правда хочется заморачиваться с полицией? Я сама еврейка, — добавила она. — Я понимаю, что такое антисемитизм, но на протесте много разных эмоций, и понятно, что... — Вы мне сейчас хотите объяснить, что я короткую юбку надела и сама виновата? — уточнила я у менеджера. — Или понятие ответственности стало таким же флюидным, как пол? Почём нынче стоит толкать еврейскую женщину среди бела дня? — Вот если бы меня изнасиловали... — начала менеджер. — Послушайте, — быстро сказал полицейский, — мне бы тоже не понравилось, если бы меня толкали, и я никому не рекомендую толкаться. — Уж совсем убийцей она не выглядит, — засомневалась менеджер, поглядывая на серую от страха Аню, трясущимися руками, отсыпающую несъедобную хрень очередному любопытному покупателю. Я уже было хотела спросить, как именно выглядят убийцы, но офицер Родригес опять опередил меня подтвердив, что убийцы как только не выглядят, и он лично за Аней присмотрит. — Так, — сказала я, — на Аню рапорт я подать не могу. Так может, на вашего невежливого сотрудника примите заявление? — Понимаете, — заюлила главная менеджер, — нам была рассказана совсем другая история. Но теперь пришли вы, и история обросла новыми деталями и стала более, как бы это сказать... complex. — И что, можно орать на посетителей рынка? — Ну, Аня нам сказала, что вы сталкер и ходите ищете её сюда каждое воскресенье. — Я ничего этого не хочу слышать, — сказал офицер Родригес. — Я хожу сюда каждое воскресенье последние лет пятнадцать, — заверила я всех. Лицо полицейского прояснилось. — Точно, — сказал он. — Точно. Как она может быть сталкером, если она тут живёт? — Ладно, — сказала я менеджеру, — с вами каши не сваришь, но я как раз во вторник снова собираюсь на кампус Беркли, и, если что, сообщу, что по их запросу вы можете предоставить им информацию, а если ваш помощник еще раз будет на меня орать, то я сама позову офицера Родригеса на защиту. — Я обязательно приду, — заверил офицер и объяснил игриво, что наша общая служба на благо родине, тяжела и взаимовыручка — основа основ, после чего пожал мою мужественную руку и быстренько удалился. Покумекав, я решила принять ничью, потому что вспомнила, что вообще-то состою с менеджером в рабочей переписке, ведь мы с моей мобильной командой помощи тоже скоро придём на фермерский рынок ставить палатку, просто менеджер пока еще не соединила all the dots. Предвкушаю лицо бороды, когда явлюсь со всем составом wearing purple, наши фиолетовые униформы. Ain't I something — сможет повторить ещё раз!

Первая тысяча подписей под петицией за Жеку сожрала столько энергии, что, несмотря на подкупающее весеннее солнышко, собрать себя из диванных подушек воедино в чудесное воскресное утро казалось задачей не очень реалистичной. — Пойдём сходим вместе с малышом за кофе и прогуляемся по парку, — предложил Мика. От этих слов я только крепче вцепилась в подлокотник и сердце. — О, — вспомнил Мика, — сегодня же воскресенье! Пойдём Антона искать. Или даже дракой с дивана не выманить? — Он, небось, опять не придёт, — заныл я. — А может, наоборот, уже расслабился и пришёл, — возразил Миша. Я прислушалась к своему маленькому сердечку и, осознав, что слово «драка» по-прежнему отзывается внутри, соскреблась с дивана, помылась, накрасилась, погрузилась в повозку и — тпру! — пять минут спустя мы уже отоваривались клубникой, жирной как устрицы, и сладкой как зарплатный лист. Оглядевшись получше, я аж подпрыгнула: у Бога, которого нет, сегодня снова было отличное чувство юмора — буквально через три палатки от клубники стоял Антон в костюме Ане, рекламируя свой товар. Вручив сына мужу и отправив обоих, гружённых фруктами, на дневной сон, я пошла навстречу судьбе. — Привет, — сказала я, подходя к его стойке и глядя прямо в глаза. — Антон. — Можешь называть меня Аней, — ответил Антон. — Только я не могу с тобой разговаривать на рабочем месте. — Так давай поговорим после работы, — легко согласилась я. — Я бы не хотела говорить с вами и после работы, — ответила Аня. — Потому что я вас боюсь. — Странно, — удивилась я. — Когда на протесте ты меня пихала, чему есть многочисленные свидетели, ты вроде была куда смелее. Ты будто бы несерьёзно относишься к ответственности за свои поступки, Аня, — огорчилась я. Но Аня была непреклонна и позвонила помощнику менеджера рынка, оказавшемся нервной детиной двухметрового роста с окладистой бородой, из визгливого крика которого, я услышала Анину версию: якобы она работала охраной на протесте и наоборот — стояла между мной и другими, а я на ней отыгрываюсь. — А ну не ори на резидентов округа, который обслуживаешь, — осадила я бороду. — Я позову полицию и главного менеджера, — предупредил детина. — The more the merrier, — легко согласилась я. — Ain't you something — процедил он сквозь зубы, брызнув слюной. — Мне постоянно об этом сообщают, — подтвердила я. — Вот, — сказала я Ане. — Этот микроагрессивный помощник менеджера не знает, но прикидывалась ты не охранником, а студенткой, ведь именно от тебя меня спасла симпатичная девочка в интифадочном платке вместе с мальчиком в террористической обвязке. А то бы ты и вторая красотка флюидного пола с зелёными волосами просто бы вмяли меня в асфальт. — То есть вы хотите сказать, что она прямо толкала вас? — уточнила менеджер. — Прямо толкала, — подтвердила я, — прямо руками. — Оу, — ответила главная менеджер, и какая-то сложная мысль посетила её. — И этому есть свидетели? — Даже видео подтверждение, — добавила я. — Вы там были незаконно, — вновь встрял микроагрессивный помощник. Но я разъяснила, что была там абсолютно законно, представляя нон-профит, состоящий из матерей против антисемитизма в образовательных учреждениях. На этих словах главная менеджер отвела помощника в сторону и попросила завалить хлебало, тем более что уже пришёл полицейский и скромно стоял в стороне, ожидая возможности представиться. — Здравствуйте, — сказал полицейский. — Давайте отойдём в сторону, — предложила главная менеджер. — Не надо никуда идти, — уверил её полицейский. — Мы сейчас решим эту проблему за десять секунд, после чего повернулся ко мне и поинтересовался, всё ли мне удалось высказать провинившемуся вендеру. — Здравствуйте, офицер, — улыбнулась я лучезарно. — Представьтесь, пожалуйста. — Офицер Родригес, — представился офицер Родригес и вдруг присмотрелся ко мне внимательно. — Ты же Ольга, — вспомнил он наконец. — Мы встречались возле дома клиента, который вызвал вашу службу мобильного реагирования! — Так точно, — согласилась я. — Коллега, мы с вами вместе счастливо обслуживаем округ, в котором живем.

Индус пообещал передать Антону любое моё послание через PM в Инстаграме, и я с тех пор всё хожу, сочиняю и мне нравится представлять, как каждое воскресенье Антон обливается потом, оглядываясь по сторонам, раскладывая свои sustainable мхи и неприхотливую зелёнушку. _ Подпишите петицию за Женю Беркович