Дима Макаров c Больших бульваров

*** В тот год она любила вора. И, выпив лишнего, на это намекала Не только нам, своим знакомым, Но каждому, кто был ей симпатичен: «Смотрите же – меня украли! Он мог бы обнести квартиру, Но предпочел украсть немолодую Не первого, возможно, сорта Никем не охраняемую даму С персидскими коврами и котами, С припрятанным до лучших дней сервизом». В тот год она шкафы раскрыла И перестала что-либо беречь, И в сахарницу вместо денег сахар Насыпала и с вызовом сластила кофе, И говорила: «Да, он распускает руки, Но я ведь этого всегда хотела. Не то что первый муж (его я била), Не то что мой второй, гражданский, Не то что третий – тихие зануды, А приглядишься – те же кровопийцы. Нет, этот ляжет на моей постели В пальто, в ботинках, весь в моих котах Как сын (но только не хочу о сыне)… Я спрашиваю: Где мои сережки? Где бабушки моей браслеты? А он смеется, курит и смеется – И я не спрашиваю больше ни о чем». В тот год она и правда, хороша Была, каким-то темным блеском Искрилась. Без ее рассказов Застолья наши как поминки были… Я потеплел к нему и стал ее просить Нас познакомить. Всем нам захотелось Воришку этого, мерзавца молодого, Кота, опричника, Делона, Бельмондо Увидеть наконец. … В свой год последний (лучший год Похорошевишны моей) Она нам царский сделала подарок – Роман в беседах и кино в застольях. И в пять утра пропев «Лили Марлен», Взлетев на стол, опустошив бокал, Покинула кафе, Москву и сцену. А мы ее жалели, дураки…

Друзья в Москве, десять лет назад вышла моя книга "Большое путешествие в точку Я" (изд-во "Глагол", предисловие Александра Шаталова). Под очень красивой обложкой были собраны стихи и кусочки прозы более или менее документальной. Все это было переложено двенадцатью прекрасными картинками графика Антона Невина. Сзади на обложке был номер 051 – знак принадлежности к "номерной" серии "Глагола", в которой вышли книги Лимонова, Болдуина, Спендера, Фостера и других. Это конечно, было лишь знаком дружеского благоволения Шаталова ко мне лично. Сегодня, увы, большинство книг "Издательства" не может появиться в продаже в России. Если только кто-то из-под полы торгует... Моя же книга не содержит откровенных сцен. Ну, почти. Это, как пошутила одна прекрасная поэтесса, "Эротические стихи на смерть поэта". Но и ее в продаже тоже давно нет. Просто потому, что тираж разошелся. Однако неожиданно выяснилось, что у моей подруги Тани в Москве завалялась (закатилась за плинтус?) аж целая пачка. И по скромной цене в 1000 рублей она готова с "мемуарами молодого человека" расстаться. Так что, если вам интересно, то вот ее телеграм – @Tatiana_Podushkina P.S.: И одна пачка есть в Берлине, но для Берлина моя книга уж слишком невинна... P.P.S.: Фото тоже из 2016 года. Снимала Ира Полярная

Вышло интервью, которое я дал весной! Всего 35 минут) https://youtu.be/yoNzMYpkf2g?is=GPQbpeNI3R7l7yB_

После музея я шел по Миллионной мимо монументальных атлантов у здания Нового Эрмитажа и любил потрогать их за бледные каменные пальцы ног, мимо Зимней канавки, где утопилась Лиза из «Пиковой дамы», мимо здания, где располагалась среди других спортивных организаций Федерация бадминтона Санкт-Петербурга. Я еще не знал, что стану страстным бадминтонистом, а дом этот с сохранившимися неоклассическими интерьерами начала ХХ века и даже с камерным театром был мне хорошо знаком, потому что в нем мы показывал несколько постановок Ирины Николаевны Гостевой, нашего учителя литературы. Там, в этих интерьерах четырнадцатилетний я играл Александра Сергеевича в «Салонах пушкинской поры». Особенно удачно у меня, кажется, получался комический эпизод – сцена Наины и финна из «Руслана и Людмилы», где Пушкин с Александрой Осиповной Смирновой-Россет (ее с блеском играла Аня, моя лучшая школьная подруга и соседка по парте) развлекали цвет Петербурга Золотого века. В исполнении моих одноклассников, разумеется. И были мы не Сергеевы и Климовы, а Жуковские и Дурново. Затем я сворачивал направо, пересекал Мойку по Большому Конюшенному мосту, шел мимо церкви, где отпевали Пушкина и вдоль Спаса на Крови, который целую вечность был в лесах, поворачивал опять на Канал Грибоедова. И мимо корпуса Бенуа, где шли прекрасные выставки, а потом по Инженерной улице я выруливал на площадь Искусств. Здесь, кстати, учась позже уже на первом курсе журфака, я готовился к зачету по фотографии, снимая на пленочный аппарат Смена 8М портреты и пейзажи, и голубей на бронзовой голове Пушкина. И сам позировал друзьям. И как хорошо, что сохранилось несколько свидетельств того, что я был слабым фотографом, но симпатичной моделью. Это было в 2000 году, всего за пять лет, но за эпоху до того, как у меня в руке появился первый айфон. А еще на этой площади, на углу с Итальянской улицей в 2001 году вдруг возродили «Бродячую собаку», где я впервые читал со сцены свои стихи и пел французские песни. Не зная тогда французского языка, я записывал тексты русскими буквами «под диктовку» Азнавура и Пиаф. Но это было потом, а когда я подростком, не увлеченным ничем, кроме чтения, гулял с книжками по городу, то Город дышал вместе со мной. По мере знакомства со стихами Кузмина, Ахматовой, Гумилева, Блока, их Петербург оживал и становился моим. Казалось, что Серебряный век – вот он, рукой подать, все это было вчера или позавчера. Вот же гостиная, где танцевала Анна Павлова, вот ресторан, где напивались Маяковский и Северянин. И будто не было занесенного и упавшего лезвия времени, срубившего дерево, что росло так вольно и обещало такие прекрасные плоды. Семьдесят советских лет казались мне во время тех прогулок несущественным и кратким отступлением от естественного развития города, к которому неизбежно предстояло вернуться. Наивный Дима Макаров! Конечно, наивный. Хотя… не приснился же мне, в самом деле, тот Ленинград и тот Петербург, и мои поездки, и свидания на мосту, и ветер на Дворцовой, и Юпитер в Эрмитаже, и стихи – тысячи стихотворений, прочитанных, выученных наизусть. В конце концов, выстроившихся в город, который и исчез, и нет. И путешествует со мной по свету уже четверть века. И вы, читатели, если вдруг окажетесь там, где прошло мое золотое и серебряное время, пройдитесь по этому маршруту, прочтите стихи. И вместе с вами снова пройдусь по городу я. И как сказано у поэта: Взойду невидимо и сяду между вами, И сам заслушаюсь, и вашими слезами Упьюсь.. Сердечно вас за это благодарю. Дмитрий Макаров (для журнала Travel.Time)

Романы я покупал как раз в Доме Книги. И не только романы. Книги вообще были как-то дешевы в те времена. Особенно напечатанные еще в советское время. И мне хватало на них моих скудных карманных денег. Я вполне мог вдруг привезти домой с прогулки собрание сочинений Гоголя или Тургенева. Томов пять или шесть. Но любимый магазин был все же букинистический. Наверное, его больше нет. Помню подворотню, железную дверь и за ней – большое пространство, довольно темное и сырое, у которого как будто не было стен и перегородок. Оно состояло из книг, держалось на них. И казалось, что если кто-то придет и купит зачем-то все «Литературные памятники» в обложках оливкового цвета, то магазин просто рухнет. Там я купил Тита Ливия (третий том – и только его прочел), Овидия и Горация и кого только не. А еще с детства, совершив путешествие между мирами, то есть переместившись из Ленинграда в Петербург, я часто следовал одним маршрутом – направо по набережной канала до Итальянского мостика, потом мимо дома Зощенко на Малую Конюшенную, направо, мимо Шведской церкви, где вроде бы был бассейн, затем налево. Там выходил на Большую Конюшенную, где в марте и ноябре в ДЛТ покупал подарки для мамы – чашки ЛФЗ костяного фарфора и фигурки под гжель, а потом и первые компакт-диски – пиратские альбомы Хулио Иглесиаса. Хотелось, помню, купить «Коллекцию» Аллы Пугачевой, но она стоила неприлично дорого. Как сто Горациев. А еще чуть левее от ДЛТ была та самая пышечная, где можно было купить два колечка пышек, усыпанных пудрой как снегом, и сладкий кофе из чана, который, наверное, не мыли с похорон Брежнева. Но в непраздничные воскресные дни я шел направо и нырял в волшебную дверь, за которой открывались дворы Капеллы – неудачный, в общем-то проект превращения проходных дворов в культурное пространство. Не помню, чтобы много арендаторов хотели там иметь магазин, а в двух или трех все-таки открывшихся продавались традиционно чудовищные питерские сувениры, в оформлении которых удивительно сочетались хохлома и классицизм. И все надписи шли курсивом. Такую красоту – шоколадки и календари – продавали за у.е. – тогда все для туристов было в у.е., в условных единицах, как стыдливо назывались в ценниках и меню доллары США. Из этих дворов я выходил через похожее на пирожное здание Капеллы на простор Дворцовой площади. О, этот простор! Как меня тянуло туда, как я хотел пройти его насквозь. Много позже, когда я учился на вечернем отделении философского факультета, то часто в половине двенадцатого в феврале шел пешком через Дворцовый мост и эту площадь. Минус десять были как минус пятьдесят, ледяной влажный ветер пронзал меня насквозь, но я не сворачивал со своего пути, потому что мне было там красиво. А красота, знаете ли, важнее комфорта. В Эрмитаж заходили в моем детстве со стороны Дворцовой набережной, а не через дворы с площади. И вход для школьников был совершенно бесплатный. И я ходил, ходил по этим залам. И по тем, которые нам с классом на экскурсиях показывали, – по Египетскому, например, где мумия, или по залам с римскими мраморами. По анфиладе Рембрандта и, конечно, по залам с малыми голландцами, где на натюрмортах я впервые увидел устриц и что-то еще такое же из заграничной жизни. Любил дойти до работы молодого Рафаэля, которая в виде дешевой копии украшала мою комнату. Но и по тем залам я бродил, где было пусто даже тогда, когда в музее, в целом, было весьма людно, – там, где стояли сотни амфор среди серых колонн или там, где были выставлены находки археологов из Причерноморья. И гроб Александра Македонского. Я мечтал стать археологом или историком. Дома на это отвечали: «Верный путь к нищете». Что ж, я не стал ни тем, ни другим. А жаль.

ГЕОТЕГИ ЮНОСТИ или ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПРОГУЛКИ С Петербургом я познакомился, когда он снова стал им, в самом начале 90-х. До того меня, ребенка с Выборгской стороны, то есть ленинградца, возили, конечно, иногда в центр, но я мало что осознавал. От первого посещения Дворцовой площади осталась фотокарточка: на ней мне пять лет и, говорят, я страшно обижен на весь белый свет. Наверное, по своей детской привычке развернулся спиной к маме и шагаю куда глаза глядят. Ничего этого я сам не помню: ни обиды, ни шедевров Растрелли и Росси. Да и мальчик на фото – разве это я? Говорят, что да. А я им верю. Еще меня в шесть или семь лет повезли в театр Консерватории на Театральной площади. Маме достались билеты на «Свадьбу Фигаро». Но целиком нетленку Моцарта она слушать не планировала – считалось, что я за первое отделение устану и тогда меня можно будет транспортировать домой, после чего немного уделить внимания своей личной жизни. Не тут-то было. Все, что происходило на сцене, страшно взволновало меня, и когда я осознал, что сейчас из буфета меня поведут не в зал, а домой, закатил страшную истерику. Маме стоило немалых усилий убедить меня уехать. Какие-то смутные воспоминания и от спектакля, и от моего «концерта» у меня остались. Видимо, тогда и началась моя любовь к музыкальному театру, которая продолжается по сей день. Все это происходило еще в Ленинграде. И я был, подчеркну это, именно ленинградским ребенком с Выборгской стороны. А когда городу на Неве стараниями мэра Собчака вернули историческое название, то произошло нечто странное: снова появился на карте Петербург, но и Ленинград, изменив название, никуда не делся. И есть ли еще в каком-нибудь городе мира столь четко обозначенная эстетическая граница? С моей, северной стороны, она пролегала в районе Черной речки. Вот летел стрелой красивейший Каменноостровский проспект с дорогими доходными домами 1910-х годов. А дальше за рекой начиналось убогое Ланское шоссе. Это различие – еще один своеобразный памятник катастрофе, случившейся в 1917 году. Дальше должно было строиться, наверное, то, что мы видим в Риге или Хельсинки, но у государства долго не было денег, потом пришли война и блокада, потом надо было строить много, быстро и дешево. Построили. Когда туристы приезжают в Петербург, то не ездят туда, где я родился и вырос. Удельная, Озерки, проспект Луначарского, проспект Просвещения – места хоть мне и родные, но все же я должен сказать, что страшно неказистые, а местами просто уродливые. И когда нас, пятиклассников, учителя впервые отвезли в Эрмитаж, да показали, куда смотреть… Восторг от резкой перемены визуального ряда был столь сильным, что эту прогулку от метро «Невский проспект, выход к каналу Грибоедова» я запомнил уже в деталях, а после стал воспроизводить чуть не каждое воскресенье. И на этом маршруте находятся самые важные и дорогие для меня точки – геотеги моей юности. И я совру, что не возвращаюсь к ним мысленно уже тридцать лет. Казанский мост, например, построенный отцом полководца Кутузова в 1760-е годы, как часть Невского проспекта, был постоянным адресом моих свиданий, начиная с самых первых. Во все стороны с него открывается ослепительно прекрасный, парадный Петербург. От метро Озерки – всего шесть станций, всего 18 минут. Потом надо просто взбежать по эскалатору вверх (наверное, это был первый в моей жизни вид спорта) и, выпорхнув на улицу, встретиться лицом к лицу с красотой. Казанский собор налево, перспектива канала со Спасом-на-Крови направо, а прямо передо мной – Дом Книги, бывшее здание компании братьев Зингер. Скабрезные сравнения любовных игр с работой швейных машинок Зингер тоже живут со мной с эпохи, когда я в любую, как правило, отвратительную, погоду, ждал встречи с чем-то, о чём читал в романах.

А ведь "Яблоко" – это партия, за которую я голосовал с самых первых выборов, то есть тех, на которых я вообще мог голосовать. А было это еще в прошлом веке. И Явлинский – боже мой... Ясно, что не победит, но это как с самим собой остаться в хороших отношениях. И я же ездил в Питер голосовать из Москвы, пока у меня прописка в столице не появилась... А когда появилась, то в нашем 14-м одномандатном округе победил яблочник Максим Круглов. Первый раз в моей жизни победил на выборах кандидат, за которого я голосовал. Всем "Савеловским Сити" мы обеспечили ему победу против кандидатки от Единой России. Конечно, моя соседка из ФСИН вряд ли, но уж точно все знакомые хипстеры-новоселы! Максим недавно получил семь лет тюрьмы и внесен в список террористов-экстремистов. Вот этот вот наш депутат... Не простили. После этой новости я был удивлен, что партия "Яблоко" допущена к выборам. Должен был возникнуть какой-то абсурдный повод. И он не заставил себя ждать. Конечно, скажут некоторые: что тебе это "Яблоко", когда ты уже годы живешь в Париже? Куда, зачем... И вот что скажу: сердца у вас нет, дорогие некоторые.

Дима Макаров c Больших бульваров pinned «СЕСТРЫ Это проходят над городом нашим Страшные сестры твои. Анна Ахматова А что же делать тем самым красивым людям, Чьи самые красивые годы Пришлись на самое некрасивое время? Вот, Елена Васильевна смотрится в зеркало, Потом переводит…»

СЕСТРЫ Это проходят над городом нашим Страшные сестры твои. Анна Ахматова А что же делать тем самым красивым людям, Чьи самые красивые годы Пришлись на самое некрасивое время? Вот, Елена Васильевна смотрится в зеркало, Потом переводит взгляд на свой же портрет, После – в зеркало, а потом опять на портрет… Хорошо бы сейчас в парикмахерскую, хорошо бы в булочную, И – к нему, который говорил: «Ты же моя булочка», Немного обидно, но сдобно и сладко, и не вредно на ночь… Мама – сама красавица – обещала: «Лена! у тебя будут ночи как в американском кино! Хочешь – с музыкой, а не хочешь – черт с ней! А потом ты скажешь: «шелковицы бы!» – и он уже на дереве, Бросает в тебя темные ягоды, а ты их ловишь руками, губами – Пятую, восьмую, сбилась со счета». И так и было. Ах, Елена Васильевна, разве ты тоже не сестра Ночи? Но зачем же ты так ни для кого красива, Когда над городом вашим, а потом над городом нашим…

ЧЕРНОВИК Сначала пишешь стихи о любви И только потом влюбляешься. Это не правило, но именно так было со мной, И я точно знаю, что я такой не один. Стихотворение – как предсказание, Которому лучше бы не сбываться, Потому что, когда приходит любовь, Может не остаться слов для стихотворений. А когда любовь отступает, Оставляя тебя новорожденным на песке, – То ничего не видишь, снова не умеешь есть, И кожи нет – только и делаешь, что кричишь. Вовсе не обязательно, что когда ты снова вырастешь, то опять попробуешь стать поэтом. И тем более не обязательно, что ты попробуешь опять полюбить.

Женя Гальперин сказал Дудю, что для лучшей интеграции нужно постараться понять локалов. Не могу сказать, что мои усилия в этом направлении бесплодны. Вообще, я/мы (то есть все прекрасные творческие эмигрантские «я» в моем окружении) даже с некоторым остервенением включились в понимание французов и других европейцев, особенно по части изучения их событий XV-XIX века – думаю, тут мы хорошо изучили матчасть, не вылезаем из музеев и консерваторий, а так же уже водим экскурсии по Парижу для парижан. Друзья-гиды не дадут соврать. Но кое-что я пока никак не пойму. Это своеобразная тирания волюнтаризма местных, находящихся при исполнении по части следования их же регламентам. Мне, скажем, долго снилась чиновница в префектуре, которая должна была выдать мне первый APS, но не хватало с ее точки зрения письма-приглашения от префектуры. Без него она не могла открыть папку, со строгой улыбкой повторяя мне: «Месье, это НЕВОЗМОЖНО». С этого «невозможно» я начал учить французский. Но я умолял, я взывал, я поднимал очи к небу и через 15 минут невозможное оказалось возможным, папка открылась и документ был выдан. Но в другой раз другая чиновница с удивлением смотрела на письмо с приглашением на рандеву, ради которого я отменил дела и прилетел в Ниццу издалека. Она никак не могла понять, зачем меня пригласили и чем она может мне помочь… Или вот в аэропорту. Как-то сотрудники родного Air France меня заставили вынуть что-то «небольшое» из чемодана, чтобы он не весил 23 кг 500 грамм. А сегодня, когда мой чемодан показал почти 26 кг и я приготовился уже вынимать что-то большое, сотрудник спросил меня: – Что у вас там? – Книги, куча книг… Сейчас достану… – Не надо, книги и должны быть тяжелыми! В общем, у французов в целом многое зависит от того, нравитесь ли вы лично – в префектуре, в аптеке, в банке, в аэропорту. И очень важно дать почувствовать, что ваша судьба всецело, каждой страницей, каждым килограммом багажа зависит от того, кто именно сейчас стоит перед вами и принимает решение. Очень часто это действительно упрощает жизнь. Ну и неплохо, конечно, использовать при этом язык Мольера. Хотя бы пятилетнего Мольера.

Что я стал и перестал делать за последний год? – Перестал пить дома кофе с кофеином. Засыпал однажды в машину зерна декаф «Лавацца» крепостью 5/10 и отлично себя чувствую. Давление в норме, руки не дрожат, сердце выпрыгивает из груди по другим поводам. Обычный кофе пью только в городе – чашку или две, впрочем, не каждый день. – Удалил приложения для знакомств, которые съедали час или два моей жизни в день на протяжении многих лет. Хотя там я нашел несколько друзей, но не нашел любви. А уж сколько миражей, сколько напрасных иллюзий и прочей мороки… Куда больше приятных знакомств с романтическим подтекстом случилось в инстаграме! – Перестал спать без подготовки к этому процессу! Подобрал себе подходящую подушку «с эффектом памяти» правильного размера, завел приложение, которое следит, не храплю ли, дышу ли… Всегда стал опускать жалюзи вечером и купил беруши. Париж шумный, здесь это все очень нужно. И в целом, хочу отметить, уровень моей утренней работоспособности и радости бытия значительно вырос! А встаю я, как и вставал, в 9.30. Что-то еще есть, но не такое глобальное… А вы? Перестали что-то делать? Стали делать что-то новое?

*** Крадусь по комнате И треники в руке. Рука моя тяжелая, а глаз намётан: Почти не различим на потолке, на белом серый – вот он, вот он, вот он! На, кровопийца, за себя и за пра-пра, что крови мне попил ещё июне! А есть ли всё-таки у комара душа? Но третий час и спать уже пора… Да, утром не забыть о том подумать.

Нолан своей «Одиссеей» меня, честно говоря, утомил. Три часа! Да еще рекламы блок… И что же на экране? С зубодробительной серьезностью всемирно известные белозубые люди детально пересказывают древнюю историю, которая вроде бы античная, но так и норовит стать то «Властелином колец», то «Игрой престолов». Это особенно заметно в сценах, где много компьютерной графики: с похожим на гойевского Сатурна циклопом, с Цирцеей и превращением людей в свиней, с визитом в царство мертвых. Каждая из нескольких мыслей картины повторяется или иллюстрируется многократно – вдруг кто-то не расслышал за лязганьем мечей и хрустом ломающихся весел. Что там самое важное? Любовь никогда не прекратится. Боги умерли, но божественное в мире сохранилось. Жестокость порождает жестокость. Предначертанное судьбой упрямо, но можно побороться. И один в море воин. Бессмертие прекрасно, но не для человека. И политическое послание: пока дерутся народы одной культуры, подступает чуждая и всех съедает. Вернее, подступает страх перед некими чужаками, «народами моря». Страх-то и убивает. Пенелопа, отходя на минуту от своего ковра, прямо говорит для отвлекавшихся на попкорн: «Наша цивилизация гибнет». Ее на Итаке заботит, что грядут темные века. В фильме утомительно много крови и насилия. Да, война именно про это, что мы и созерцаем ежедневно в новостях. Но про это ли вся жизнь вообще? И главное: ни одной шутки, ни одной улыбки. И кажется вымученной знакомая мне с детства «хитроумность» героя. Эпос побеждает художника в этой «Одиссее», а дидактик – поэта. Может быть, так и надо, когда за эпос берешься, но лично мне было довольно скучно.

Так моя жизнь оказалась связана с YMCA-Press. Вот уже два года проекту «Поэт и время», издан сборник любимых поэтов и сейчас готовится к печати избранное Дмитрия Веденяпина. Здесь, в передаче Ивана Никитича Толстого я об этом, чуть волнуясь, и рассказываю. https://youtu.be/GMOYXREE1UM?is=E5Lw0uSQL6nYRqI_

Грустно мне было смотреть передачу, где к Ивану Урганту пришел в гости актер, загримированный под Достоевского. Мне кажется, Федор Михайлович такого не заслужил. Ведь это был разговор не с ним самим и даже не с актером – это был разговор всего лишь с гримом Достоевского. Грим этот помнил, что он – великий русский писатель, а актер – нет. Напрочь забыл об этом и вальяжный интервьюер, сыпавший шуточками, которые можно было бы использовать, ведя свадьбу. Но Достоевский, "сто вопросов к мертвому", в год "русской культуры", как пафосно было заявлено в начале... Достоевский, который, судя по письмам, был обладателем отличного и весьма жесткого чувства юмора, достоин того, чтобы редакторы и сценаристы поработали и предложили артисту, пусть следуя жанру – черт с ним, но все же отвечать своими словами или хотя бы в рамках своей тематики... Но тут начинается самое печальное. Дело в том, что, видимо, разговор с Достоевским, а не с его гримом, в таком формате (и может быть, в современной Москве) просто невозможен. Про вишневый фильтр в "Скуратове" возможен, а про все, что волновало писателя и человека Достоевского, нет. Ну и зачем тогда это потрясание накладной бородой? Так можно популяризовать чтение? О, едва ли. Нет-нет, Иван Ургант просто предлагает зрителю того Достоевского, которого так любят государственники – не читанного, не понятого, но зато устрашающе украшающего своим узнаваемым ликом воображаемый храм великой русской культуры. Версия, конечно, для хипстеров, а так – все те же мемориальные доски. И, видимо, они там наснимали еще передач десять... Как писала Ахматова: "О, как было б страшно Им видеть эти доски!"

Что такое открытка? И дорого ли стоит отправить открытку из Палермо на Сахалин, из Ментоны в Питер?

Ужасно не хочется стать ворчливым, вечно недовольным дедом и воспитывать официантов в ресторанах. Разум, конечно, подсказывает, что это тот сценарий жизни, который у многих пылится в шкафу, но так и не становится фильмом – иными словами, есть варианты будущего и похуже. Но в конечном счете, у каждого свой ад, который коллективно помогают создавать другие люди. И часто в наших силах постараться отпихнуть от себя некоторые из его разновидностей. Во сопоставление нам даны опять же –соседи по планете. Сидим сейчас в ресторане у бассейна нашего отеля в Экс-ан-Провансе за соседними столиками: я и некий дедушка. И он – это возможный я через дцать лет. Ну такой, кстати, элегантный дед. И молодится: рубашка, но шорты. Перстень с раскопок в Геркулануме. Мы заказали оба примерно одно и то же. Расспросили милых официантов про вино, про мясо, про закуски. Ждем. Долго ничего не несут. Комары уже ужинают. Наконец, приносят аккуратно пережаренную цветную капусту. Ни приборов, ни воды, ни вина. Я только открыл рот, чтобы использовать мой французский уровня В2… Но дедушка-то на этих курсах преподавал. Всех построил, объяснил про Ваттеля и как там обслуживали при дворе Людовика, и вообще. В меру высокомерно, все по делу… И немедленно принесли все и ему, и мне. А над моим столом столкнулись два юноши с одинаковыми бутылками. Примчались блеснуть французским сервисом. Но как же я счастлив, что мне все это показали. Не хочу я стать таким дедом, отчитывающим молодежь, которая ржет над ним, зайдя за угол. Поглядел я на него и выбрал другую стратегию. Включил улыбку, мысленно посвежел до двадцати семи лет и уже горячее показалось мне безупречным. Его принесли вовремя и вина налили щедро. Не могу только понять, что сработало: моя улыбка или дедушкина наука? UPD: Кстати, оба официанта, столкнувшиеся в полете над моим столом, добавили бокал вина в счет, хотя налил мне его только один – пришлось включить режим дедушки и попросить вычесть лишнее.

Приехали в Арль – город, где Ван Гог написал триста картин, чуть не убил Гогена и отсек себе треть уха. Нет, мы не Ван Гогом единым. Мы же просвещенные люди. Мы – в термы Константина, где, кстати, ни капли воды. И даже Vittel. Мы – в подземные криптопортики, где, к счастью, прохладно, даже когда снаружи +36. Мы – в церковь святого Трофима, где затерялись было среди гостей свадьбы, но нас вовремя распознали и вывели на чистую площадь. Мы – современное искусство смотреть в фонд LUMA. Там художник Рихтер радикально решил вопрос с фотографиями, которые ему не нравились, – просто взял немного масляной краски, шпатель и... где там что было на этих фотографиях? Кто неудачно вышел? Вообще, кстати, даже красиво в итоге. Но вот Ван Гог... У него как-то получалось, да простит меня Рихтер, без напряга. В самом Арле, правда, картин гения не сыскать, но зато открыток, календарей, шопперов, носков, карандашей – не счесть. Тут он сходил с ума, тут увидел завихрения в небе, там снимал комнату, а вот здесь он писал ночное кафе... Кафе это давно закрыто – какие-то споры да тяжбы. Но этот яркий желтый цвет, какого не было тут, конечно, в 1888 году, манит нашего брата туриста и сестру туристку. А так же блогеров и блогерок. Все хотят немедленно сообщить миру нечто важное, что они знают о Ван Гоге, за полторы минуты инстаграммного времени. И именно на этом желтом фоне, где крупно написано "Ван Гог". Ну, чтобы никто ничего не перепутал, даже если зритель в далеких краях не привык тратить на рилзы больше четырех секунд. Написано же: "ВАН ГОГ". Все четко – сразу лайк! И мы, конечно, явились на площадь с намерением не просто пройти мимо, а что-нибудь такое записать. Хорошо бы еще ракурс повыгоднее... А надо сказать, что площадь эта, даром что Республики, занята столиками рестораторов-республиканцев так, что честному блогеру-капиталисту можно либо встать с айфоном на пути автомобилей, либо сразу лезть на шею бронзовому поэту Мистралю. И я такой думаю – где же мне прочитать мои стишки о Ван Гоге миллионам моих подписчиков? Из какого места? За столиками не было ни души, час еще был ранний. И я решил обратиться к девушке-администратору ближайшего кафе. Простите, говорю, что отвлекаю вас от чтения Пруста, но нельзя ли мне из центра скопления ваших пустых столиков одну минуту поговорить в мой айфон? Нет! Нет и нет. Вы будете мешать людям заходить в кафе и делать заказ. В нашем кафе это совершенно невозможно. И даже...? Никаких даже. Тут Ван Гог работал! Мы с уважением, но это было до нас! В общем, мы обменялись мнениям поверх голов китайских туристов на французском языке повышенной вежливости и я пошел снимать свое видеосообщение на проезжую часть. А она вернулась к Прусту. Не может быть, чтобы она что-то другое в телефоне читала. Просто этого не может быть.

Сейчас встретил в аэропорту пару веселых американцев в оптимистичных футболках: Олимпиада 2034, Юта, Солт-Лэйк-Сити. Только ведь вчера я опаздывал на репетицию, стоя в пальто перед телевизором в квартире Андрея Новикова в Новых Черемушках, пережидая бесконечно длинную рекламу перед выступлением фигуриста Ягудина. Он был фаворитом и шел последним, в кадре нервничал оступившийся юный Плющенко. Сколько же льда растаяло с тех пор! Антарктика уменьшилась… Олимпионики заматерели и – замечу в скобках – хорошо, что я так мало о них знаю. Просто забавно, что через 32 года после тех моих слез радости за нового чемпиона в новой старой реальности опять на той же арене будут петь коньки и лететь с трибун мягкие игрушки. Буду ли смотреть? Ох, не уверен. Если, конечно, вообще все это состоится. Шесть лет же еще. В этом четверном тулупе между двумя олимпиадами я еще только начал вращаться в четвертый раз. И еще ведь надо уверенно приземлиться. А футболки веселых американцев, кстати, уже выглядят немного застиранными…