СТИШЬ

*** благодарю белой ночью сквозной за выходящую из берегов кровь, вдохновенье, окатывающее новизной, небо вынутое из меня за папиросу проспекта протянутого к реке с огоньком светофора благодарю белой ночью взбегающей налегке за тобой по ступеням благодарю в этом городе тихих стен приснившемся самому себе городе несравненную тень благодарю любви Владимир Гандельсман

Стихи Я искал, где они ютятся. В магазины ёлочной мишуры заходил, засматривался на шары (да святятся!), в вечереющем ли предместье, ноющем, как укол под лопатку, в неоновых окнах школ (много чести месту пыток, где ходит завуч с тощим на затылке узлом, в костюме, стоящем колом), в парке, за ночь ставшим чистой душой без тела, – точно зрение оступилось в даль и наклонная птица диагональ пролетела, я искал их на Орлеанской набережной шарлеанской и в том великодушии (с поцелуем-сном, его лаской), – в том единственном, пожалуй, за что можно ещё любить (так чувствовал Сван, готовясь забыть жизнь, усталый), в море, щуршащем своим плащом, – вдоль него вечно бы с тобой брести! – я искал их, не видя смысла, прости, больше ни в чём. Ночью вздрагивал, шёл на шорох, память перерыл, как рукопись, вспять, и когда отчаялся их искать, я нашёл их. Владимир Гандельсман

Каждый раз Каждый раз, когда ты понимаешь, ты не понимаешь. Каждый раз, когда ты отвечаешь, ты не говоришь. Каждый раз, когда ты говоришь, ты молчишь. Каждый раз, когда ты раз, ты ни разу. Каждый раз, когда я прихожу, кто-то пришел, а я ещё не начала. Каждый раз, когда я начинаю, кто-то начал, а я ещё не родилась. Каждый раз, когда я рождаюсь, кто-то родился, а я все ещё умираю. Каждый раз, когда я все ещё умираю, кто-то умер, а я все ещё ожидаю себя. Каждый раз, когда кто-то от меня ожидает себя, я скрещиваю руки ноги и улыбаюсь. Эфрат Мишори

Лэдис, с наступающим 🌷 Подумали и сделали приятное вам и вашим близким: парные билеты на танцпол на нашу встречу 12 марта. Аттракцион действителен сегодня и завтра. Пошел репетировать. До встречи!

*** она смотрит на твоё тело и видит камень, вросший в землю в её саду, я — стеклянного единорога с маленькой трещиной внизу справа (этот секрет мне позволено хранить). она прикасается к твоему телу без удивления, привычным жестом обладания, на моих же пальцах всякий раз тонкий порез, (ещё отчётливей проступающий на отпечатках, уже приложенных к делу). мужчины в шляпах выпускают дым мне в лицо в ожидании чистосердечного признания. я прячу десять свидетелей моего преступления под казённым столом, пока они не начали «говорить». большой, указательный, средний на правой руке: «случайное», чуть дольше, чем нужно, касание, когда у нас на двоих одна зажигалка. потом к ним присоединяются безымянный и мизинец, гладят тебя по волосам. (ты смотришь на меня так, словно тебе семь, и я понимаю, почему все говорят, что мы похожи). потом они медленно двигаются вниз вдоль позвоночника (твои глаза закрыты). потом — все десять ложатся на твои плечи (ты прячешь лицо в сгиб моего локтя). в чёрном сердце нет вины. оно уже мечтает о новом преступлении: запретить тебе двигаться, медленно раздеть (колючий свитер с чужого плеча, белая майка с фотографии моего деда, на которой вы с ним ровесники, вытертые джинсы... и вот уже вся броня, доставшаяся тебе в наследство, пала к моим ногам). я же остаюсь в доспехах, чёрных, как моё сердце. рот следует по тщательно составленному маршруту: от ресниц к уголкам губ (медлит) вдоль шеи через ключицы вниз по рёбрам к животу... под моими губами стекло превращается в плоть. маленькая трещина остается на том же месте. стеклянный единорог  рассыпается на осколки. твоя «скучная жизнь» рассыпается на осколки. моё чёрное сердце рассыпается на осколки. эта кровь на моих руках. Дина Данилович

*** Теперь я издали наблюдаю за бедствиями земель. Уже и не помню, как это, слушать лифт, гудящее, подвижное сердце дома, чувствуя пока не за мной. Тут тоже пересыхают реки и горит грунт. Меня научили скользить на горячих стеблях цветов, как на лыжах. Не проговариваться о звёздах, начинающих падать наверх. И отсюда все собираются уезжать. Я займу их дома, чтобы они не утонули в снегу. Я привыкла к оставленным на пороге кометам, что надо хранить в гараже. Иногда снится, что я просыпаюсь в норе, но меня не ищут. Что от ночей в тепле всё плесневеет. Теперь на земле бедствий едят яблочные корни. Боюсь в один день увидеть знакомый эсминец бредущий по улицам, как раненый вол или потоп, ещё больше боюсь, что в его тёплом трюме, среди листьев, скинутых перед расстрелом, уже появились куколки. О, это будут страшные песни, страшные крылья. В тёмные ночи они примут конфорки за луны из газа. Они будут жить, как кулак из зёрен. Они будут, как мы. Лиза Хереш

*** Ловкий фотограф Просит нас замереть На случайной лестнице — Ценный кадр. Я уже не смогу станцевать с тобой, как тогда — Ни стыда, ни совести. Честь по чести: Даже в самом правдивом сне, Откровенном желании, Голом тексте Я могу целовать тебя разве что через руку, Прикасаться — в перчатках, Признаваться в любви, как в разительном недостатке, Возмутительной взятке. Ты же думаешь, что я путаю берега? Обознался, надумал, сам себя перелгал, По ошибке заплыл в твою тихую ясную гавань. А тебе теперь плавай: Тай, баттерфляй, виляй, подбирай слова, Валидируй внезапный трепет ненужных чувств. Мне так страшно, я так боюсь. Мне так страшно, я так боюсь Не отказа, А того, кто бы нас ни сводил здесь, Ни плел, ни связывал, Что он мог пропустить узор. Разошлись, расползлись, распустились Не швы, но строчки. Что не я просыпаюсь рядом с тобою любою ночью, Дыша в плечо, Прячу нос в окоёмке твоих волос на затылке, Чую ровный горячий пульс, Птичкой бьющийся в шейной жилке И, вдыхая твой сонный запах, выдыхаю простой покой, Накрываю своей рукой. Что не я защищаю тебя от мира На примере своры лесных собак, Что мешают тебе — Так пронзительно, молчаливо — Наблюдать намоленный здесь закат. Рядом с тобой я дышу затакт. Тебе как? Все ли ясно, доступно, слышно, Соразмерно твоей природе? Или Морщимся вспышки, Благодарим фотографа И расходимся. Январь, 2026

СТИШЬ pinned a photo

Будет очень красиво и искренне. Будет уже весна. 🎫 БИЛЕТЫ P.s. Идеальный формат для свиданий, не благодарите.

*** никуда не хочу лететь ты заставляешь не хочу летать хочу сидеть на тебя смотреть как на небо небонебо синяя благодать видишь падает разбивается золотой самолет мертвые пассажиры встают идут впередвперед я могла быть в том самолете я бы могла крутиться на вертеле я бы могла в его металлическом теле тлеть после этого была бы вездевезде но я осталась смотреть на тебя Александр Анашевич

*** Еще она мне сказала: «Зачем стыдишься? Этот маленький кусочек твоей груди, Открытый рубашкой, зачем ты прячешь его? И разве твои сильные ноги Не должны быть жестки и волосаты? Мне нравится, что они такие. А ты глупый, ты всего стыдишься. Мужчины – стыдливые звери. Они не терпят Выходить из покровов. И ты, как змея, Привыкшая к мертвым листьям, спешишь в одежду. А я люблю тебя, это из одного куска прямое тело мужчины, Этот инструмент, подобный лопате, копью, веслу, Это такое счастье...» И она провела ладонями по моим бокам, И я изумился на себя и задумался, что же я такое. Она сказала мне: «Твое тело - Инструмент, не похожий ни на что на свете. Что за орудие в руках Господа! Один Бог мог создать эту форму. Это его рука, сжимая, стерла И отполировала и освятила тебя. Ее след во впадине на боку и здесь под грудью, Это она дала тебе завершенность, Как старому смычку, шелковистому на ощупь. Когда я была девочкой, мне нравилось брать в руки Хлыст моего отца, Вещь, которую он любил, которая была его частью, И еще что-нибудь с его письменного стола, И что-то вздымалось во мне, когда я трогала эти предметы. И так же с тобой, Только теперь это счастье, Это Бог знает что такое! Ты так чисто сделан – подобного нет на свете, Ты прекрасен в твоей твердой, волнистой оболочке. Лучше я умру, чем дам поранить Это тело, которое я, как Бог, Хотела бы сжать в ладони». Так она сказала. Я был изумлен И подавлен. Мне было больно. Я ощутил несвободу. И я сказал ей: «Не орудие и не Бог! Не трогай и не оценивай меня. Это бесчестье. Ты подумаешь, прежде чем ласкать горностая, Красующегося белым горлом. Это прикосновение не будет приятно. И гадюку, спящую на солнце, Положив голову на плечо, как принцесса, И вдруг приподнимающую прекрасную шею, Ты ведь тоже не станешь гладить. А она удивительно изящна, И блаженство смотреть на ее ускользающее тело. И молодой бык в поле с морщинистым печальным лицом, Тебе ведь страшно, когда он встает на ноги, Хотя он красив и трогателен, эта глыба, пребывающая в покое. Что ж меня касаешься так беспечно? Ведь все эти звери есть во мне. Неужели ты их не замечаешь?» Дэвид Герберт Лоуренс

*** когда ты обнимаешь меня (первые три секунды — так сильно, что я чувствую каждый шрам на каждом твоем пальце, так сильно, будто забываешь, что я — живое, и нужно решить, кем я сегодня буду: камнем, железом или деревом), я, словно Одиссей, вернувшийся в Итаку после двадцатилетней разлуки с домом (урок математики: 10 лет войны держим в уме). потом я прошу у тебя разрешения дать мне дышать. следующие 185 секунд ты играешь в крестики-нолики на моей спине, я — рисую на твоей японскую хризантему черным. потом ты возвращаешь себе свои руки, потом ты уходишь разучивать танец растерянности (один шаг вперед, два — назад), чтобы назавтра стать для меня опять незнакомцем, у которого я попрошу в сумерках: «обними меня так, будто ты большой, а я маленькая». Дина Данилович

Грифцов прогулочный 1 Кто этот винодел, который свёл речную рябь и запах смол? Вдоль берега проносится по шву искристый поезд, вылетевший из шампанского туннеля. Празднуй жизнь! Но как поверить в то, что я живу? Я на мосту свидетель облаков златящихся со всех боков, и синевы, в кристалликах стиха сверкнувшей, точно Лермонтов какой волной плеснул мне в сердце звуковой и молвил на прощанье: «Ночь тиха...» 2 Надо где-то рядом погулять c обозримым, здесь, но где-то рядом… Вдруг увидеть ледяную гладь озерца и стать безмерным взглядом. Треском льда напугана, гусей всколыхнётся эскадрилья, с криками и хлопаньем, во всей траурной красе расправив крылья. И исчезнет. Наклони печаль, чтоб пригу́бить из пустого блюдца и невидимым усильем даль так в себе продлить, чтоб не вернуться. Владимир Гандельсман (из книги «Грифцов»)

* * * Из реки ещё сутки нельзя брать воды. Пьём влагу, скрапывающую от нашего дыхания. Абсолютные тела, тела ангелов без входа и выхода, сцепленные в танце – для него никто не играет. Кто знает, как тебе будет над пропастью или на подмокшей уже палубе? Может, пожалеешь, что так редко срывался в дорогу, не попрощавшись, что не приезжал, никому не позвонив, внезапно, ещё до рассвета? Что никогда не напивался на людях, не позволял себе быть смешным, ведь кто не бывает смешным, не должен бы и смеяться. Что хотел иметь то, на что стоит просто смотреть? Что думал, будто слова должны сами найти свои вещи, похвала – свой адрес, молчанье – причину? Двое чужих детей играют с большой собакой, и мы любуемся ими, пока подступает ночь. Остап Сливинский (Пер. с укр. — Станислав Бельский)

* * * трубку никто не берёт а как она там орёт надрывается представляешь? а никто собственно я звонил сказать именно то что сказала трубка: четыре шесть восемь двенадцать звуков не отличных один от другого один не важнее другого только это – ничего другого Михаил Гронас

Хрусталь океан большой, я большой, ты — хрусталь. эти брызги внутри, этот дребезг о борт листа, эта легкость, с которой я о тебя ожил: тонкостенные чувства с пометкой на них «fragile». океан большой, я большой, ты — хрусталь. бесконечный накат, накрывающий сто из ста. ты волнуешься раз, ты волнуешься два, на счет три приближаюсь вплотную — не шевелись, замри. океан большой, я большой, ты — хрусталь. невозможность коснуться — то же, что перестать. мое слабое место, если б я был Ахилл, — никогда не узнать, чем пахнут твои духи. океан большой, я большой, ты — хрусталь. заклинание, мантра, правила, свод, устав, очередность, с которой во мне происходит буря: заполняет собой, подносит ко рту, целует… заполняет собой. подносит ко рту. целует.

* * * — случаются такие тонкие моменты, когда понимаешь что одно неосторожное движение — и всё выскользнет из рук и уже не будет никакой возможности вернуть всё, как было кто хоть раз пережил невозможность вернуться, например, приехать в место, которого уже нет на карте, к человеку, которого тоже нет, чтобы отдать что-то, о чём никогда и не подозревал, что им владеет, тот знает, о чём я есть истории, которыми нельзя делиться, ибо они неделимы, как миг, в котором всё исчезает и этот мир больше тебя не касается больше ничто из этого мира тебя не касается, кипа этих бумаг тебя не касается, груда вещей тебя не касается, неснятое кино чужих воспоминаний тебя не касается, никем не сказанное тебя не касается, умолчанное, пропущенное мимо ушей, пропущенное сквозь сердце тебя не касается нестойкое равновесие здесь и сейчас, долгая пауза между вдохом и выдохом, слишком долгая пауза между вдохом и выдохом, пропущенная возможность вернуться случаются такие моменты, когда на полшага дальше ступишь – и не успел воткнуться в реальность, мимо, мимо, мимо карусель мира, чёртово колесо реальности не успел сойти с платформы, не успел заскочить, и снова мимо слишком узкая щель между входом и выходом не протиснуться, не протиснуться... — ты же не против, если я постою здесь закадровым голосом, что подхватывает всё на лету и возвращает назад – немного не таким, немного не туда, немного не в то здесь и сейчас? сила течения, о человек, длина световой волны, музыка ветра Галина Крук (Перевод с укр. Станислав Бельский)

Ты есть (Фрагменты) 9. Ты есть ты тот который поднимает руку чтобы закрыться ударить заслонить глаза Из этого леса рук ты пробуешь выбраться в другой лес Падаешь в мох в сон в старые книги Падаешь духом Скрываешься за стволами слов Заслоняешься веточкой нот Пробираешься в телескопы объятья кристаллы Входишь в длинную аллею где не бьют часы родник молния человек человека и даже собаку Выходишь Поднимаешь руку Виктор Ворошильский

*** Цветочки, бабочки, зверьки вот эти вот… Смотри, как эта магия работает. * вначале потребуется перечитать друг другу все дневники, которые мы вели эти долгие годы в тайне от всех, в темноте от себя самих. произнести все желания, забытые перед тем, как залпом задуть все свечи на праздничном торте, перед тем, как бросить монетку в старинный фонтан с гигантскими серыми рыбами на постаменте, перед тем, как зажмуриться, глядя вверх, чтобы не знать, куда упадет звезда. я буду говорить больше, поскольку старше. настанет моя очередь отводить глаза, ронять фразу «мне так неловко», словно десертный нож, что с лязгом падает на пол в дорогом ресторане. ты красиво слушаешь: складываешь руки, будто держишь факел со священным огнем и уносишься куда-то далеко-далеко, чтобы обязательно добежать, добраться, докопаться до сути сказанного, будто моя очередная история — первое, что ты слышишь в жизни. в твоем присутствии я чувствую себя, как человек, который ни в чем не виноват, как путешественник без багажа, чувствую себя спокойным, большим, белым львом, что приходит к изножью кровати охранять твои сны. если захочешь, я придумаю 104 маршрута, чтобы вместе потеряться в любом, даже самом незатейливом городе. или найду один-единственный берег, чтобы танцевать не нем всю ночь, взявшись за руки, как в нашу третью встречу. а после — мы будем возвращаться, мокрыми и счастливыми, смотреть на себя, друг на друга в зеркало, улыбаться, стаскивая одежду, теперь уже точно зная, что нам тогда ничего не показалось.