Psy room 🐦‍⬛

Помню, год назад я начала набор участников в первое сказочное путешествие. Это был смелый эксперимент: о сказке мало кто знал и почти никто не интересовался. Квалификацию «юнгианский сказкотерапевт» я получила исключительно из практичных соображений, поскольку моя диссертация была посвящена архетипу матери в славянских и европейских сказках. Каким‑то волшебным образом мне удалось собрать сначала две долгосрочные сказочные группы, а потом ещё три. Оказалось, что сказка нужна не только мне, но и моим коллегам, исследователям, тем, кто находится в переходном периоде, переживает кризис и знакомится с собой. Наше психическое реагирует на сказку по‑разному: иногда возникает сопротивление или полное погружение, кто‑то проживает через персонажей личное, кому‑то открывается сакральное. Защитив диссертацию, я решила отходить от клинической работы и вплотную заниматься группами. Затем заинтересовалась фольклором и прошла соответствующее обучение, провела мини‑экспедицию в Костромской губернии. Кроме этого, я создала открытый форум «Человек и символ», где все мы становимся сопричастными к творчеству, мысли и символу. И это ещё не всё... Кроме фольклора и сказок мою неспокойную голову увлекла философия, и я решила погрузиться в изучение предмета с самым талантливым преподавателем. Но кое‑что в этом году «пошло не так». Зимой я перенесла потрясение и серьёзно заболела. Моё Нигредо оказалось самым натуралистичным. Операция позади, а далее — наблюдение и обследования. Хочется думать, что этот год станет для меня особенным: ведь «Одиссея» сама себя не прочитает где‑то в Средиземном море, на яхте, в переходах между островами 🌊

В греческой трагедии хюбрис (ὕβρις)— это выход за пределы отведённой человеку меры. Герой переступает границу, допустимую для смертного, и боги напоминают ему о его конечности. В этике Аристотеля хюбрис видится как нарушение середины, избыток, разрушающий равновесие. А в юнгианской перспективе это явление обретает ещё более точное имя: инфляция Эго. Инфляция Эго — это состояние, в котором сознание отождествляется с архетипической энергией и перестаёт чувствовать свою ограниченность. Человек действует так, как будто он не смертен, как будто закон конечности на него не распространяется. Он не слышит предостережений: ни внутреннего даймона, ни голоса тех, кто пытается его остановить. В этом смысле хюбрис — всегда слепота и катастрофа. Атлантида гибнет от хюбриса, когда человеческий нрав берёт верх над божественной природой. Тирания рождается из той же структуры: когда народ, не выдерживая собственной тревоги, проецирует её вовне и отдаёт себя тому, кто обещает порядок. И каждый раз это одна и та же болезнь: утрата меры, невозможность удержать напряжение между тем, что мы есть, и тем, что больше нас. Одиссей проходит через искушение хюбрисом и выживает. Не потому что он сильнее или хитрее, а потому что он способен вовремя остановиться. Он слушает Афину, он даёт себя привязать к мачте, он принимает потерю спутников. Он знает, что возвращение возможно только через признание предела. Его путь на первый взгляд похож на расширение, но в процессе превращается в узнавание границ. (Картина «Вавилонская башня» Питер Брейгель старший)

Возничий, которого мы забыли Популярная психология сегодня часто говорит на языке чувств. «Доверяй эмоциям», «слушай сердце», «отключи голову». Эти лозунги звучат как освобождение. Они обещают: перестань контролировать, и ты обретёшь подлинность. Но за этим стоит опасная однобокость. Чувства объявляются истиной, а разум чем-то враждебным, подавляющим. И человек, очарованный этим посылом, рискует забыть одну древнюю истину: эмоции — это не руль, а кони. И без возничего колесница летит в пропасть. Платон в «Федре» вкладывает в уста Сократа образ души как колесницы, запряжённой двумя конями. Белым, который олицетворяет яростное начало и черным — вожделеющим. Возничий — это разум. Он не отменяет коней, не убивает их, не стыдит за их природу. Он просто держит вожжи. Он знает, куда править. Кони без возничего — это катастрофа. А возничий без коней — пустая колесница, никуда не едущая. Поп-психология же предлагает нам отпустить поводья и назвать это «свободой». Аристотель шёл ещё дальше. Он выделял три части души: растительную (отвечающую за питание и рост), животную (чувства, страсти, желания) и разумную. И если человек сознательно «отключает ум», он, по сути, низводит себя до животной души. Не в метафорическом, а в самом прямом философском смысле — он добровольно отказывается от того, что делает его человеком. Животное не мыслит, оно реагирует. И мошенники об этом прекрасно знают…

Сизигия по Юнгу — это не просто союз мужского и женского, но и принцип целостности, который требует, чтобы женское и мужское были не разделены, а соединены в одном. Для мужчины это означает способность быть одновременно деятельным и рецептивным, сильным и уязвимым, стремящимся и удерживающим. Одиссей Гомера — классический носитель Анимуса в его архетипической форме: он смел, стремителен, хитёр, способен выдерживать испытания и принимать решения. В этом смысле он идеальный герой патриархального мира. Но странствие Одиссея не ограничивается чередой подвигов. Он проделывает путь, на котором его мужское постепенно сталкивается с тем, что не поддаётся контролю: с тоской по дому, с усталостью, с желанием остановиться. И в этих столкновениях он встречает женское: не как врага, а необходимое дополнение. Калипсо требует от него признания, Цирцея требует присутствия, Навсикая требует быть увиденным без доспехов. И каждая из них представляет собой не просто препятствие, а напоминание о том, что быть мужчиной — это не только действовать, но и чувствовать. Одиссей возвращается на Итаку не победителем, а человеком, который научился ждать, слушать и терять. Сизигия в его случае становится возможной, когда он перестаёт быть только воином и становится мужем. Когда он узнаёт в Пенелопе не идеал, а равную. Когда он снимает доспехи и остаётся дома. Это и есть завершение индивидуации: не отказ от Анимуса, а его расширение за счёт Анимы. Не потеря силы, а обретение полноты. Когда герой может быть смелым и отважным, но при этом чувствительным, сочувствующим. Тогда его жизнь перестаёт быть подвигом и становится присутствием. Если индивидуация требует сизигии, то Одиссей проходит этот путь не только через встречи с женщинами, но через интериоризацию Афины. Подобно даймону Сократа, Афина незримо сопровождает Одиссея в пути. Афина не учит Одиссея воевать, он и так это умеет. Она учит его различать. Видеть, когда остановиться, когда надеть рубище нищего, когда ждать, когда не отвечать на провокацию. Это знание, которое нельзя получить через стратегию, оно рождается только через диалог с внутренним женским началом.

В 1882 году немецкий математик Феликс Клейн описал поверхность, которая должна была стать важным открытием в топологии. В своей монографии он назвал её Kleinsche Fläche — «поверхность Клейна». Но кто-то, читая его работу, перепутал немецкое слово Fläche (поверхность) с Flasche (бутылка). Так родилась «бутылка Клейна» — объект, которого сам Клейн не называл бутылкой. Ошибка оказалась пророческой. Потому что этот математический объект действительно напоминает сосуд. Но не обычный. Это сосуд, у которого нет ни внутренней, ни внешней стороны. Сосуд, который невозможно наполнить, потому что его внутреннее пространство не отделено от внешнего. Сосуд, который существует только в четырёх измерениях, а в нашем трёхмерном мире его можно лишь сконструировать, позволив ему пересекать самого себя. Бутылка Клейна — это неориентируемая поверхность, замкнутое многообразие без края. Если поместить на неё муравья и позволить ему ползти, он вернётся в исходную точку, но перевёрнутым вверх ногами. Левая сторона станет правой, верх станет низом. Направление теряет смысл. У этой поверхности нет границ, но она не может существовать в нашем пространстве без самопересечения. Чтобы создать её модель, нужно взять цилиндр, прогнуть один конец, провести его сквозь стенку и соединить с другим концом. Но это только модель — приближение, проекция того, что на самом деле существует в четвёртом измерении. Бутылка Клейна — это не просто математическая диковина, а образ устройства реальности, которое не подчиняется нашей привычной логике. Мы привыкли разделять мир на «внутри» и «снаружи». Вот я, вот мир. Вот моё, вот чужое. Вот правильное, вот неправильное. Эта привычка держит нас в плену. Но бутылка Клейна показывает, что это разделение — иллюзия. Внутреннее и внешнее — одно и то же. Если ты войдёшь в бутылку Клейна, ты окажешься снаружи. Если выйдешь — окажешься внутри. Граница, которую ты пытаешься провести, возвращается к себе. Невозможно определить, где кончается одно и начинается другое. Это напоминает устройство мира, где каждый микрон бытия содержит в себе Вселенную и одновременно является её частью. Или устройство сознания, где субъект и объект, наблюдатель и наблюдаемое, неразделимы. Или устройство души, которая не знает, где заканчивается она и начинается мир. P.S. в комментариях оставила ссылку на бутылку Клейна в Озон

«Брошенный бурей на остров, он горе великое терпит В светлом жилище могучей богини Калипсо, насильно Им овладевшей; и путь для него уничтожен возвратный: Нет корабля, ни людей мореходных». Имя «Калипсо» (др.-греч. Καλυψώ) переводится как «та, что скрывает». Чаще всего Калипсо называют дочерью титана Атланта и океаниды Плейоны, но есть и другие версии родства. Она владычица острова. Жила в гроте, увитом виноградными лозами; славилась как искусная ткачиха. В «Одиссее» Гомера Калипсо спасает потерпевшего кораблекрушение Одиссея и держит его на острове несколько лет,предлагая бессмертие и вечную юность. Калипсо — это не просто регрессия. Это регрессия, которая выдаёт себя за исцеление. Та часть процесса перерождения, которая предлагает остановку на полпути, выдавая её за завершение. Перерождение требует смерти, а Калипсо предлагает вечную жизнь без смерти. Она не враг трансформации, а её симулякр. Нимфа создаёт иллюзию, что можно обрести целостность, не теряя ничего, не отказываясь ни от чего, не страдая. В этом смысле она действительно коварна. Калипсо не мучает наслаждением, как сирены, и не угрожает поглощением, как Харибда. Она обволакивает и окутывает, и человек остаётся. В клинической картине это может быть замещающим удовлетворением. Отношениями, которые не развивают, а удерживают. Зависимостью, отрезающей от реальности и создающей иллюзию вечного Рая. Мыслительным процессом, который не ищет, а повторяет. Калипсо не убивает вопросы, она их усыпляет. Она не разрушает сознание, она его притупляет. И это страшнее, чем открытая угроза, потому что это похоже на заботу. Уйти от Калипсо можно только через возвращение к собственной конечности. Через напоминание, что ты не бессмертный. Что твой путь должен завершиться, а не остановиться. Гермес приходит с этим напоминанием. И Одиссей выбирает плот, вырываясь из цепких объятий вечного покоя. (Картина: "Пробуждение после опиума" Альбер Матиньон)

Любопытное наблюдение: на группу по "Синей Бороде" обычно записываются сразу. Там есть понятный осязаемый злодей, на которого можно указать. Если пренебречь герменевтикой сказки, Синяя борода — причина и угроза, от него можно защищаться. На Одиссею почти никто не среагировал. А ведь Одиссея — это как раз про состояние большинства. Про кризис, который не имеет внешнего врага. Про голос, который манит остановиться. Про тревогу, от которой мы привыкли избавляться любым способом, лишь бы не чувствовать. Про потерю всего, что составляло нашу идентичность, и про необходимость продолжать путь. Может быть, поэтому и нет отклика? Потому что в Одиссее не на кого указать. В ней нет злодея, а есть только выбор: заклеить уши воском или привязать себя к мачте и оставаться в контакте с тем, что пугает. Кто хочет встречаться с этим добровольно? Синяя Борода даёт иллюзию контроля. Одиссея напоминает, что контроля нет. И, возможно, именно поэтому её голос слышат не все. (Картина: Одилон Редон "Циклоп")

В 12-й песне «Одиссеи» Гомера есть момент, который звучит сквозь тысячелетия. Сирены поют о том, что знают всё, что случилось под Троей, всё, что происходит на земле. Их голос обещает истину, окончательный ответ, завершение пути. Одиссей приказывает привязать себя к мачте и идёт мимо. Он слышит их, но не останавливается. Что значит быть привязанным к мачте, когда голос бессознательного манит к растворению? Что значит пройти мимо знания, которое сулит покой, но оборачивается смертью пути? Мы будем читать эту песнь вслух, разбирать её образы, слушать, как она звучит сейчас, в нас. 8 августа в 12:00 Что нас ждёт: — совместное чтение 12-й песни — творческое задание — общий разговор о том, что мы услышали Формат: онлайн, Kontur talk Количество участников: до 7 человек Продолжительность: 2,5 часа Материалы: бумага, карандаши, краски Текст отправлю заранее Стоимость: 2500₽ (Запись в комментариях) ЧТЕНИЕ ОДИССЕИ ПЕРЕНОСИТСЯ НА СЕНТЯБРЬ

Аристотель писал, что растения обладают душой, но не той, что чувствует или мыслит. Их душа способна питаться, расти и воспроизводить себя. У них нет выбора, но есть форма, которая работает как выбор. Круглое яблоко — не случайность и не замысел. Это форма, которая возникла потому, что она лучше всего служит цели, заложенной в растительной природе: отделиться, упасть, откатиться, сгнить и прорасти вдали от материнского дерева. Круг у Платона — самая совершенная форма, потому что она подобна себе во всех точках. Она не имеет начала и конца, она не знает ни избытка, ни недостатка. Это форма, которая возвращается к себе. Не случайно душа мира (Anima mundi) у Платона кругла, не случайно время движется по кругу, подражая вечности. Круг — это образ завершённости, того, что не нуждается ни в чём другом, чтобы быть собой. При гниении яблока одна форма переходит в другую, и в этом переходе сохраняется цель: продолжить род, но не там, где уже есть корни. Яблоко не знает, что оно круглое, но его круглая форма уже содержит знание о пути. Оно не выбирает откатиться, но его форма позволяет этому случиться. В этом смысле яблоко — почти аристотелевская "завершенность всякой вещи": цель, заложенная в самой форме. Оно падает, гниёт, становится землёй, из которой прорастает новое дерево. Не потому что оно так решило, а потому что его форма так устроена. И в этом заключена мудрость природы, которая не знает, что она мудра. (Картина Рене Магритт "Сын человеческий")

«Странно устроена человеческая память. Проходят столетия, меняются поколения, а мы продолжаем хранить в себе победные клики средневекового воина, горький плач по умершему предку, обычаи и обряды, которые зародились еще в те времена, когда люди только осваивали нашу землю. Продолжаем хранить, зачастую не отдавая себе в этом отчета. Когда-то населила человеческая фантазия просторы планеты богами и героями, демонами и спасителями — сформировалось особое, мифологическое, мышление, которое незримо проникает и в день сегодняшний. Причем славянская мифология известна нам значительно хуже, чем греческая и римская, хотя она не менее интересна и живет до сих пор — в «медвежьих» уголках земли русской, в быту и традициях многих и многих людей. Она многолика и узнаваема, страшновата и поучительна. Целый пласт народного творчества, мало знакомый неспециалисту, представлен в жанрах быличек и бывальщин. Эти бытующие сегодня рассказы о встрече человека с нечистой силой и есть отголоски древней как мир мифологии. Истории о домовых, леших, русалках, водяных и чертях интересны не только тем, что отражают религиозную сторону человеческого сознания,— они рассказывают о быте человека, правилах его поведения, нравственных принципах. Это целый мир, своеобразный и неоднозначный.»

Сегодня читаем сказку "Бог и Сиротка" в самом замечательном детском лагере Терра Ностра #сказкаТЕРРАпия Выбрала корякскую сказку неслучайно: для подростков тема инициации разворачивается без прикрас и лишних декорация, а эпос малых народов хорошо повествует о сложных переходах. 20 человек сегодня прочтут сказку вместе со мной. Будем обсуждать непростое в большом кругу. Оставлю текст сказки ниже Видео встречи внизу

"Гуманная мышеловка" У меня на кухне который год живут мыши. Не как враги, а как соседи, с которыми я заключила молчаливый договор: они не лезут в хлебницу, я не устраиваю химических атак. Кошка регулирует их популяцию ровно настолько, чтобы они не исчезали полностью, но и не расплодились до состояния нашествия. Это хрупкое равновесие похоже на перемирие, которое держится на взаимном нежелании встречаться. Пару лет назад мне попалась реклама «гуманной мышеловки». Устройство, которое должно было поймать мышь, не причинив ей вреда, чтобы потом выпустить её на волю. Я купила, попробовала. Но толку от нее оказалось мало: мыши в панике бьются о прозрачный пластик, я партиями вывожу их в поля, каждый раз боясь почувствовать мышиную шерстку на своей коже. Но само понятие «гуманная мышеловка» осталось со мной — как странный оксюморон, который вдруг стал чем-то большим, чем просто неудачная покупка. Юнг пишет, что культура — это процесс обуздания животного в человеке. Мы создаём нормы, запреты, религии, психоанализ, идеологии — всё это, по сути, ловушки, в которые мы пытаемся поймать свою собственную природу. И мы называем это «гуманным» — то есть человечным, достойным человека. Но слово «гуманный» здесь работает как маскировка: мы пытаемся поймать мышь, но делаем вид, что заботимся о ней. Мы строим ловушки, которые не должны причинять вреда тому, кого мы ловим. Мы выдаём контроль за заботу. Абсурд в том, что мышь, как и человеческий инстинкт, не нуждается в гуманности. Она нуждается в свободе. И когда мы ставим ловушку, мы не решаем проблему — мы просто переопределяем её. Теперь мышь должна быть поймана так, чтобы не пострадать. Но сама цель — поймать и обезвредить — остаётся неизменной. Мы совершенствуем ловушку, но зверь, попадая в неё, не испытывает благодарности. Он испытывает страх и желание бежать. И тогда «гуманная мышеловка» оказывается идеальной метафорой цивилизации. Мы веками пытаемся поймать собственное животное начало, обуздать его, приручить. Мы называем это прогрессом. Но зверь не сдаётся. Он прорывается через дионисийские оргии, через сексуальную революцию, через политические кризисы, через каждый новый виток истории. Названия меняются, а суть нет. И мышь, которую мы пытаемся поймать, — это мы сами. Мы ловим себя в собственные ловушки, и мы называем это гуманным. В этом смысле моя кошка, которая просто делает своё дело, не притворяясь заботливой, оказывается честнее любой гуманной мышеловки. Она не создаёт иллюзию свободы. Она просто напоминает, что природа не договаривается и не пытается быть хорошенькой 🤩🤩 (Картина: "Mouse in a Mousetrap"(1801) by Jean Bernard)

У Платона в «Государстве» есть идея о металлах: правители и философы — золото, стражи — серебро, земледельцы и ремесленники — железо и медь. Каждому сословию своя природа, своя добродетель, своё место в космосе. И каждому своя смерть. Золото правителя завершается в созерцании блага. Серебро стража — на поле боя, где его мужество становится видимым в последний раз. Железо и медь — в труде, который однажды заканчивается, потому что тело больше не может. Но смерть здесь — не наказание, не трагедия, не обрыв. Это завершение формы. Воин, умирающий на поле боя, не теряет себя, а исполняет себя. Его жизнь была подчинена одной цели, и смерть становится точкой, в которой эта цель обретает завершённость. Юнг называл Самость центром целостности, который не достигается в конце пути, а удерживается на протяжении всей жизни. Смерть — не момент, когда Самость наконец становится видимой. Это момент, когда Эго, вся эта структура, выстроенная за жизнь, размыкается. И то, что остаётся, — не Эго, а то, что было его основанием. Не достижение, а возвращение к тому, чем ты всегда был, но что было затемнено заботами, страхами, желаниями, функциями. Платоновская душа до рождения уже существовала в мире идей. Смерть для неё возвращение к тому, что было до. Юнговская Самость не предшествует жизни, она рождается в ней и через неё. И здесь, в этом зазоре между возвращением и завершением, смерть оказывается не врагом, а условием, при котором жизнь становится формой.

Psy room 🐦‍⬛ pinned a video

Коллеги, работающие в психодинамическом подходе, приглашаю в интервизионную группу "Игнис" 🔥 Старт в сентябре-октябре. Формат: одна встреча раз в две недели, продолжительность два часа, разбор двух случаев. Группа камерная, до семи участников. Опыт практики не принципиален, важна ориентация на психодинамическую модель. Стоимость участия символическая. Если вы заинтересованы, напишите мне в личные сообщения @in_pain_we_trust

Дорогие друзья, соавторы и искатели символов, макушка лета позади, а это значит, что настало время сообщить о дальнейшем сказочном пути! Этой осенью я приглашаю вас в большое годовое путешествие по карте коллективного бессознательного. Мы оставляем позади формат линейной частной практики и вступаем в пространство живого круга, где сказка становится не просто текстом, а нашим общим алхимическим сосудом. Вот как будет выглядеть наш путь на предстоящий академический год (сентябрь 2026 – июнь 2027): Сердце года: 9-месячный цикл «Алхимия сказки» Самый глубокий и длительный поток. Мы отправимся в путешествие по сказкам народов мира, проживая архетипы и трансформационные сюжеты разных культур. Участники этого цикла пройдут путь от слушателей до творцов: в финале мы создадим уникальную групповую сказку, которая станет отражением общей души нашего круга. Осень: Группа «Anima Mundi» Сентябрь–ноябрь (3 месяца, 10 встреч). Мы начнем с пробуждения Мировой Души. Это мягкий вход в сезон, где мы научимся слышать не только свой внутренний голос, но и голос природы, символов и сказочного пространства вокруг нас. Зима: Цикл «Северные сказки» Декабрь–февраль (3 месяца). В самую темную и суровую пору года мы обратимся к мудрости малых северных народов. Это глубокая терапевтическая работа с архетипами выживания, тепла очага и тихого шаманского знания. Мы научимся дружить с зимней Тенью, находя в ней ресурс. Весна: Русские сказки Афанасьева Март–май (3 месяца). Когда земля начинает дышать, мы вернемся к родным корням. В этом цикле мы встретимся с живыми голосами нашей почвы — Бабой-Ягой как проводницей, Кощеем как архетипом застывшего времени и Иваном-дураком как силой неожиданного преображения. Особый формат для коллег: Интервизорский круг В этом сезоне я завершаю активную частную практику, но открываю пространство для профессионального диалога. Я готова принять в этот круг 6–8 коллег для помощи в аналитической работе. Это не супервизия в классическом смысле, а именно интервизия — горизонтальное сотворчество, встреча равных, где мы вместе будем расширять видение символов в работе с клиентами. Открытые пространства: Форум «Человек и символ» Каждые два месяца я буду проводить открытый онлайн-форум для всех желающих. Это наша общая точка сбора, где можно прикоснуться к языку души, не погружаясь в долгосрочные группы. Живые сказочные экспедиции Встречи с живой землей. Я буду ситуативно собирать группы для настоящих сказочных экспедиций в деревни России. Путешествие в те места, где когда-то рождались эти мифы, чтобы услышать их дыхание вживую. Планирую проводить однодневные сказочные группы по выходным в течение года. Наш год — это не просто расписание. Это большая мандала профессионального и личного пути, где каждый сезон имеет свой узор, а каждая группа — свою душу. Если вы чувствуете зов, оставайтесь на связи и следите за анонсами. Первый круг открывается в сентябре. До встречи в пространстве сказки!

С человеком случается нечто, что с удивительной точностью повторяется через годы: те же усилия, те же роли, тот же исход. Меняются лица, города, обстоятельства, но рисунок остаётся неизменным, будто вырезанным по одному лекалу. Человек этого лекала не видит. Он живёт внутри него, как живут внутри погоды, не спрашивая, откуда ветер или дождь. У него нет символического "как будто". Он не скажет: «Я словно падчерица, которую гонят в лес», — он скажет: «Меня опять не оценили». Нет зазора между событием и его архетипическим прообразом. Сказка не читается как сказка, она проживается как единственная реальность, плотная, безальтернативная, причиняющая боль. Всякий раз это новая несправедливость, свежая рана, а не очередная серия одного и того же сюжета. Тем временем сквозь жизнь проступает тот самый сценарий, который коллективное сознание зафиксировало ещё в архаические времена. Вечная падчерица. Непризнанный герой. Потерянный ребёнок. Заколдованный царевич в чужой шкуре. Но человек об этом не знает. Он не узнаёт в своих мытарствах старую как мир историю: он просто страдает от других людей и от судьбы. Сказка стала не рассказом, а каркасом восприятия. Она смотрит его глазами, но остаётся невидимой. Это можно называть очарованностью сказочным сюжетом: не радость, не волшебство, а полная захваченность. Человек заворожен собственным сценарием настолько, что не может из него выйти, даже не подозревает, что можно выйти. Выход означает не просто смену обстоятельств, а утрату единственной известной формы существования. «Кто я без этой несправедливости? Кто я, если не вечная жертва, не падчерица, не непризнанный?» Ответа нет, и это безмолвие страшнее любой боли. На поверхности остаётся только жалоба — единственный голос, которым сюжет свидетельствует о себе. Человек жалуется на жизнь, на людей, на судьбу, и в этой жалобе нет игры, нет манипуляции. Это дыхание того, кто заперт в истории и не знает её языка. Любая попытка указать на повторяемость воспринимается как предательство: «Ты не веришь, что мне больно». Потому что нет метафоры, есть только боль. Это жизнь внутри невидимого сюжета, в плотном коконе его логики, с единственным выходом в речь — жалобой на несправедливость мира, который, сам того не зная, разыгрывает древнюю сказку. (Картина Альберта Анкера "Красная шапочка")