Какой должна быть школа

Стив Джобс посмеялся последним! Примерно два года назад, выбирая курсы для своей магистратуры в Гарварде, я решил, чтобы упростить задачу, сформулировать для себя несколько общих принципов. Один из этих принципов звучал так: "Если предмет незнаком, но "любопытен" — отказывайся. Как ни странно, но это так же не время и не место, чтобы утолять свое любопытство. Знаю-знаю, Стив Джобс завещал следовать сердцу и соединять точки. Это хороший совет, когда тебе восемнадцать лет у тебя впереди четыре года обучения в Стенфорде. Но мне он не подходит. Мне 40 лет и точки уже сложились в какую-то кривую." Я по большей части доволен курсами, которые тогда выбрал, но все-такие спустя два года хочу сказать, что в самом важном Джобс был прав, а я — нет. Он был прав потому, что его совет был адресован не возрасту, а способу взаимоотношения с миром; может быть он подходит не всем, но кто уже раз встал на этот путь, тому лучше уже с него не сходить. Он был прав потому, что самое глубокое влияние на меня оказали те курсы, которые я выбрал практически интуитивно. Да разве только курсы? Амазонскую баржу между Икитосом и Манаусом, свидание в Суринаме, гамак в парке Канайма и сербскую подругу в Кембридже...все решения вдолгую лучше принимать сердцем! И все точки, даже те, которые казались абсолютно случайными, обязательно соединятся в кривую, только если упорно гнуть свою, одному тебе известную линию. Возможно, правда, эта линия так и останется только у тебя в голове, но тут уж ничего не поделаешь, такова селяви.

📣 Как работает современная школа? 🖍️🖍️🖍️🖍️ Этой весной Европейская гимназия проводит первый открытый семинар «Как работает современная школа: практики и обмен опытом» 😎 Европейская гимназия — частная школа с более чем 30-летней историей (основана в 1992 году). Мы сами постоянно учимся, обмениваемся опытом с коллегами и видим, как не хватает открытого профессионального разговора об образовательных подходах, актуальных вызовах и работающих решениях. Поэтому мы создаем пространство, где учителя, педагоги, методисты и управленцы могут встретиться и обсудить реальные образовательные практики — все то, что можно применять в работе уже сейчас 📕 Мы собрали самые разные темы и направления: ⭐️мотивация учеников ⭐️критериальное оценивание ⭐️исследовательское и проектное обучение ⭐️уроки в эпоху развития ИИ ⭐️работа с инициативами школьников ⭐️вызовы образования в международном контексте ⭐️популяризация науки в школьном сообществе ⭐️роль творчества в основной программе ⭐️кружки, конкурсы, школьные мероприятия как способ формирования школьной культуры ⭐️и другие темы, актуальные для тех, кто работает в образовании сегодня В программе: практикумы, мастер-классы, интерактивные лекции, дискуссии и круглые столы — пространство для живого общения и открытого профессионального диалога Приглашаем: учителей, педагогов, методистов и управленцев в образовании 📅16 мая (суббота) 🕐 10:00–18:00 📍 Сокольнический вал, 28 (очно) Участие бесплатное, по регистрации 🖍️🖍️🖍️ Познакомиться с программой семинара, зарегистрироваться и собрать свой маршрут на день можно по ссылке: https://eurogym.ru/seminar2026 ⬅️ ✏️ По вопросам участия: Русана Кадимова kadimova@eurogym.ru 🦉

Европейская Гимназия рассказывает о том, как работает современная школа (в России 2026 — этого уже даже я не знаю!). Если будете в Москве, записывайтесь на семинар и получите дозу удовольствия и ценных знаний. Отдельно нельзя не сказать, что семинар организует Русана Кадимова, потрясающий специалист и человек. Только за знакомством с ней уже можно ехать в Москву!

Преподавание (и консультирование!) с закрытым ртом Не смейтесь, но одна из самых интересных книг о педагогике, которую я читал, это Teaching with your mouth shut Дональда Финкеля, буквально — Преподавание с закрытым ртом. Хороший педагог, говорит Финкель, это совсем не обязательно яркий, увлеченный своим предметом актер, вдохновенно играющий мини-спектакль. Даже наоборот, выдающиеся лекции очень часто не оставляют у слушателей никакого следа. Обучение через объяснением — не работает, нужны другие инструменты. Финкель предлагает сыграть в игру: вспомните самый важный опыт познания, случай, когда вы чему-то действительно научились и обрадовались этому. Подумайте. И напишите ответ в комментариях. Как правило, люди вспоминают не школьный опыт, или даже опыт, где формальный учитель вообще отсутствует, еще чаще — и неудачный опыт. Но именно он по-настоящему меняет их жизнь. Почему так получается? Или почему, например, Иисус Христос, все время говорил притчами? Ведь если он знал, как надо, имел авторитет среди слушателей, то почему ему было просто не сказать все простыми словами? Ровно потому, что о некоторых (самых важных) вещах бесполезно говорить напрямую, а притча — гораздо более эффективный инструмент обучения. Она интригует, заставляет задуматься, она в каком-то смысле сопротивляется простой и прямолинейной интерпретации. И поэтому заставляет обучающего делать работу самому. Финкель подробно обсуждает несколько других педагогических инструментов для преподавания с закрытым ртом: дискуссионные группы; семинары с открытой структурой или построенные вокруг совместного исследования той или иной проблемы; воркшопы, выстроенные только через обмен письменными работами; разнообразные приемы демократического устройства класса. Желающие могут сами подробно с этим ознакомиться. Но я вспомнил об этой книге в связи с практикой консультирования, которая меня сейчас увлекла. Потому что в работе консультанта самое сложное — это не узнать, как на самом деле устроена организация, в чем ее вызовы, сложности и внутренние конфликты; это не найти эффективные решения для этих проблем — очень часто они хорошо известны многим сотрудникам; самое сложное — это дать совет таким образом, чтобы те, от кого зависят решения, воспользовались им, вместо того, чтобы отбросить. Отбросить их можно если консультант покажется зазнайкой, или, наоборот, некомпетентным, или из-за ущемленного самолюбия, или из-за огромного количества иных причин, одним словом, требуется бесконечная деликатность, такт и эмпатия, чтобы твои советы не прошли вхолостую. И работа консультанта в каком-то смысле сложнее, чем работа педагога, потому что редкий управленец (в отличие от студента), готов слушать притчи или участвовать в семинарах с открытой структурой!

Встреча, которую ждут весь год Каждый год дети, которые уже знакомы с проектом «Через театр», спрашивают у своих педагогов одно и то же: будет ли фестиваль и где он будет проходить. Для многих подростковых студий это точка, к которой они идут весь год. Ребята представляют, как едут всей командой в другой город, ночуют в хостеле, выходят на большую сцену со своим спектаклем. После показов команды остаются в зале и разговаривают со зрителями — о сценах, которые получились, и о тех, где пока больше вопросов, чем ответов. После таких встреч многие возвращаются в проект на следующий сезон. У кого-то появляются идеи нового спектакля, кто-то берёт на себя больше ответственности в команде. Фестиваль остаётся опытом, на который можно опереться. В этом году в Москву приедут учителя из регионов со своими театральными группами. Дорогу они оплачивают сами. Фонд берёт на себя проживание в хостеле, горячие обеды в дни фестиваля и организацию пространства для показов и обсуждений. ⭐️ Мы приглашаем вас поддержать сбор на фестиваль любой суммой. Например, каждые 500 рублей покроют стоимость горячего обеда для одного ребёнка на фестивале.

Мои добрые друзья собирают деньги на театральный фестиваль для детей из региональных школ. Весь год 14 маленьтких коллективов из 6 регионов России репетируют с режиссерами и художниками, чтобы потом представить спектакли друг другу в Москве. Дети учатся выходить на сцену, быть соавторами спектаклей, совершать собственные ошибки — это уже достаточная причина поддержать фестиваль. А в этом году он будет проходить в "Европейской гимназии", ну это вообще no-brainer. Поэтому, как говорится, если вас нужен был знак — вот он!

"Долой среднее!" или школа как кабина пилота истребителя Написал в одном из предыдущих постов о школах, работающих в интересах середняка, и понял, что не писал тут о книге Тодда Роуза "The End of Average" (кстати, выпускника Harvard Graduate School of Education). Не писал, наверное, потому, что она уже кажется общим местом и только ленивый о ней не рассказал, но все же это ценная идея, которую не грех и повторить (книга переведена на русский). Роуз начинает издалека: в тридцатые годы XX-го века в США случился бум военного авиастроения. Перед разработчиками самолетов встал вопрос, как спроектировать кабину пилота, чтобы она была более менее удобна каждому. Изначально инженеры измерили биометрию 4063 пилотов (рост, длинна рук, охват плеч и даже длина большого пальца руки), взяли средний показатель по каждому из параметров и спроектировали кабину, рассчитанную на такого усредненного пилота. Оказалась, что кабина не удобна абсолютно никому: ни один из 4063 пилотов (!) не оказался средним даже по десяти основным показателям, и только 3,5% оказались «средними» по любым трем. Так появилась идея регулируемой кабины, которая позже была внедрена и в гражданское автомобилестроение. Основная идея Роуза — это перенести такой подход на образование и бизнес, которые до сих пор проектируются в первую очередь на «среднего» ученика или «среднего» сотрудника. Это интересная идея, с которой я провел немало времени, реформируя школу. Действительно, традиционная школа объединяет детей в когорты, которых учат одним способом, одному и тому же и в одном темпе. Кажется, что если когорту можно распутать (unbundle), то от этого может выиграть каждый. Это может быть сложно логистически, но отчасти в этом помогают технологии. Вот, например Салман Хан, основатель Хан Академии, утверждает, что если дать каждому ребенку проходить материал в своем темпе — то граница между талантливыми детьми и не очень становится более размытой. Я могу много написать об инструментах распутывания, но мне важнее принцип. Если мы исходим из того, что не ученик для школы, а школа — для ученика, нужно проектировать среду так, чтобы для каждого ученика можно было бы сделать исключение. Это относится не только к нейроразнообразию, но и просто к способностям, интересам и склонностям каждого ребенка или сотрудника. Хорошая школа состоит как раз из таких исключений. Но есть у этой идеи и оборотная, проблемная сторона. Во-первых, если школа отбирает учеников (и сотрудников), то это уже в каком-то смысле "ученик для школы", это уже существенное сокращение разнообразия, а иногда школы отбирают детей так тщательно, что всякая гибкость теряет смысл. Во-вторых, любое исключение — это расшатывание правил, а совсем без правил управлять процессами бывает сложно. Скажем, тяжело объяснить ребенку, почему ему нельзя сидеть в наушниках на уроке, а другому ребенку — можно, да и взрослые часто увидят в подобной гибкости двойные стандарты. Поэтому умение балансировать между гибкостью и вседозволенностью — это прямо отдельное умение учителя, директора или руководителя проекта.

Образование для процветания Наткнулся на рамочный документ, практически философскую концепцию, разработанную OECD в диалоге с успешными национальными системами образования, — Education For Human Flourishing. По мнению авторов, она представляет собой серьёзный сдвиг в том, зачем, чему и как учат или должны учить в школе, — сдвиг, "который поможет готовить новое поколение к их будущему, а не к нашему прошлому". А вот дискуссия об этом проекте с участием руководителя PISA, Андреаса Шляйхера, а так же директора американского National Center on Education and the Economy. Мне, честно говоря, бывает неловко делиться своими размышлениями о школе, особенно на русском языке. Сложно рассуждать о каких-то навыках XXI века, о ценностном основании школы, о поиске и производстве смыслов, когда в самой школе происходит то, что показано в фильме "Мистер никто против Путина". Тем приятнее видеть, когда такие крупные ученые как Шляйхер, совершенно серьезно говорят о том, что цель образовательных систем будущего — это не только добиваться развития знаний и навыков, но и забота о психологическом состоянии учеников, развития в них агентности и жизнестойкости (resilience), обучение построению человеческих отношений; а если все это является целью, — нужно найти соответствующие метрики, потому что измерение — это внимание, и вот уже PISA действительно измеряет жизнестойкость детей в разных образовательных системах, и оказывается, что японские дети показывают значительно более слабые результаты, чем перуанские. Лично мне было особенно приятно увидеть в отчете такую метрику как school leisure balance. Мне кажется, самое ценное, о чем должен помнить каждый директор и учитель в школе — это что школа, в конечном итоге, не так уж и важна в жизни ребенка. Меня поразило, когда я однажды столкнулся с подсчетом того, какую часть жизни ребенок школьного возраста проводит в школе — невероятно мало (вот подсчет, согласно которому к 18 годам человек проводит в школе всего 9% бодрствующего времени!). Это несоизмеримо с местом, которая школа занимает в воображении родителей, учителей и самих детей. Поэтому совершенно замечательно, что Шляйхер об этом помнит, замеряет и заставляет об этом думать архитекторов образовательных систем по всему миру.

О ценности сообщества, сотворчества и peer pressure Наткнулся где-то на интересную статистику: онлайн-версию Гарвардского курса CS50, одного из самых популярных курсов в мире по компьютерным наукам, проходит менее 1% процента зарегистрировавшихся пользователей. В самом Гарварде, курс, наоборот, проходят около 99% из 800 зарегистрировавшихся. Ясно, что в Гарварде отборные студенты, но все же и те, кто решились проходить курс онлайн — это не случайная выборка. Почему же результат такой низкий? Я уже спорил тут с Чичваркиным, утверждавшим, что университеты никому не нужны, потому что, дескать, все знание давно доступно каждому. Но этот пример еще раз показывает, что основная проблема обучения — не в доступности или упаковке знания, а в долгосрочной мотивации участников, в умении ставить цель, простраивать к ней маршрут, и не упускать из виду. Очень сложно научиться чему-то серьезному в отсутствии дедлайнов, подотчетности, а главное — в одиночку. Это хорошо знают все, кто серьезно занимается EdTech'ом, а не просто выкладывает курсы онлайн. Но какой вывод должна сделать современная школа? Мне кажется, что основной состоит в том, что хорошая школа — это прежде всего не технологии (в т.ч. не технологии обучения), а сообщество, система, которая видит ребенка, причем не только глазами учителя, но и через его сверстников или друзей. В этой системе должно найтись место и соревнованию, и сотрудничеству, но и другим важным со, таким как сотворчество или сопереживание. Я видел много подростков, которым не хотелось учиться в той или иной школе, но почти не видел таких, которым было бы неинтересно добиваться совместных целей. Должно найтись место в этой системе и тому, что называется peer pressure. Этот термин, как правило, используется с отрицательными коннотациями, но в реальности без него очень сложно выстроить эффективную систему обучения. Сложность состоит в том, настроить систему так, чтобы она была гибкой, и работала в интересах каждого учащегося. Большинство же школ работает либо в интересах того самого одного процента (спецшколы), либо в интересах середняка, надеясь в охапку захватить тех, кто повыше и тех, кто пониже (напишу об этом отдельно!). Поэтому, будущее школ — именно за такими тонко настроенными сообществами, выстроенных вокруг совместных ценностей, общей философии и взглядов на образование, которые добиваются результата не за счет принуждения, а за счет социальных связей, осознанности и понимания взаимных интересов и возможностей.

Работа с данными, спор с гистограммой и что же самое полезное в образовании Как я уже говорил, в новой работе мне на удивление пригодилось многое из того, что я изучал в Гарварде, и одним из самых полезных навыков стало умение работать с данными. Я никогда не умел программировать, и одним из первых курсов, на которые я записался, стал Introductory and Intermediate Statistics for Educational Research. Позже я взял более прикладной курс Making Data Count. Еще в самом начале своего обучения, работая с первыми большими массивами, выстраивая хитроумные регрессии, контролируя то одну, то другую переменную, я был уверен, что в работе и жизни мне это никогда не пригодится. Прошло всего полгода — и оказалось, что так оно и есть! Однако пригодилось другое, чему тебя обучали между строк, как бы исподтишка: интерес к данным, умение увидеть в них истории и нарративы, а также использовать эти нарративы для принятия конкретных управленческих решений. Когда я работал директором школы, признаюсь, я почти не пользовался данными. Мне казалось, что, во-первых, я знаю школу вдоль и поперек; во-вторых, что школа недостаточно большая, чтобы работа с данными имела смысл; а в-третьих, что мне просто не надо никого убеждать принять то или иное решение — в школе я был директором и представителем учредителя одновременно. Но когда я стал консультировать владельцев других школ, оказалось, что без данных — никуда. Скажем, мне оказалось невероятно полезным поговорить с учителями школы, на которую я работаю. Я провел подробное интервью с каждым учителем, работающим в этой школе (больше 30!). Но хотя эти разговоры были содержательными и полезными, у этой полезности был естественный предел — учителя рассказывали похожие истории с одного и того же ракурса. Данные же позволяют этот предел преодолеть: — Данные о посещаемости или годовом распределении отметок позволяют увидеть картину в целом, причем картину беспристрастную — Они позволяют увидеть не только настоящее организации, но и ее прошлое, увидеть сегодняшнюю ситуацию в динамике — Хорошие данные — это очень мощный аргумент в разговоре с владельцами школы. Легко спорить с мнением учителя или консультанта, но очень сложно — с гистограммой Последнее наблюдение: в образовании самым ценным зачастую оказываются не те или иные знания или даже навыки, а установки, привычки, которые мы приобретаем. Хорошая привычка (например, внимательность к данным), привитая школой смолоду, на дистанции даст несоизмеримо больше, чем содержание всех на свете учебников. Но и учебниках, конечно, есть кое какая польза. (К сожалению, не могу дать пример гистограммы, сооруженной для нынешних заказчиков, поэтому даю пример из своей университетской работы)

Приехав в Гаагу, наудачу написал Тео Янсену Его адрес был в моей телефонной книжке с тех пор, как я привозил его пляжных чудовищ на фестиваль Политехнического музея в 2014 году. Но с тех пор я ни разу не пользовался этим номером, и был не уверен, что Тео вспомнит меня, а если вспомнит — ответит. Но он не только ответил, но и позвал к себе домой, и провел с нами полтора часа в своей гостиной, с панорамным видом на его любимое Северное море, на Гаагские дюны и на прогуливающихся по ним в шквальный ветер и дождь собачников. Тео принял нас невероятно тепло, душевно, без всякого пафоса. Он с большим интересом рассказывал нам о своем детстве, прошедшим здесь же, в нескольких километрах выше по побережью; о маленькой гостинице, которой владела его мать, зимой она пустовала, а летом Тео и семь его братьев вынуждены были спать на надувных матрацах в одной и той же комнате на первом этаже, потому что остальные занимали постояльцы; утром мать приходила и выпускала воздух из матрацев, чтобы выгнав детей поставить там столы и предложить гостям завтрак. Он рассказал о своем искусстве, о том, что больше всего на него, как на художника, повлияли две вещи — книга Докинза "Слепой часовщик" и запись второго концерта Рахманинова в исполнении Рихтера. Что искусство его в Нидерландах вовсе не считается никаким искусством, и что музеи не только не стремятся купить его работы, но наоборот в отдельных случаях даже ищут возможности избавиться от них — ведь они занимают так много свободного места! Он не раз, и совершенно спокойно, говорил о смерти, о своем наследии, о необходимости привести дела в порядок, чтобы не обременять ими своих детей, которые уж точно не захотят разбираться, что делать с сотней пластиковых тварей, созданных за последние 30 лет. Свою мастерскую, едва ли нужную городу Гааге, он предложил отдать на съедение песку и плющу, и представлял ее через тридцать лет, как руины цивилизации Майя, символизирующие великолепие достижений человеческого разума, но и то как быстро эти достижения становятся никому не нужны. Особенный человек и особенная встреча!

Мемуары Цвейга, австрийская школа и Екатерина Михайловна Шульман Давно хотел прочитать мемуары Цвейга, и вот, наконец, дошли руки. Невеселое чтиво для таких же невеселых дней. Прочитать Цвейга я хотел потому, что его опыт как будто созвучен нашему. Он вырос в благополучной, спокойной Австрии, бывшей в то время столицей огромной империи, но это благополучие было сначала разрушено первой мировой войной, а потом окончательно погребено второй. Его жизнь разделилась на "до" и "после", и в этой связи многое, что описывает Цвейг, узнается с неожиданностью точностью: наивность и обособленность интеллигенции, которая не ожидала первую мировую войну, так же как мы — войну с Украиной; народное единение по обе стороны фронта; восторженность первых добровольцев («на Рождество мы будем дома»); отмену культуры (запрет Моцарта в Париже и Шекспира — в Берлине); первые проявления фашизма, политические убийства и беспечную жизнь европейских столиц; очень похожий опыт беженца — из Австрии Цвейг был изгнан как чужак и "плохой немец", но в Англии он тоже оказался чужим и плохим немцем — почти как многие русские сейчас в Европе. Но отдельно меня зацепило то, как Цвейг описывает свои школьные годы в Австрии второй половины XIX века: “Если говорить честно, все мои школьные годы – это сплошная безысходная, всевозрастающая тоска и нестерпимое желание избавиться от каждодневного ярма. Не могу припомнить, чтобы я когда-нибудь был «весел и счастлив» в этом размеренном, бессердечном и бездуховном школьном распорядке, который основательно отравлял нам прекраснейшую, самую беспечную пору жизни <…> школа была для нас воплощением насилия, мучений, скуки, местом, в котором необходимо поглощать точно отмеренными порциями «знания, которые знать не стоит», которые мы воспринимали как что-то не имеющее ни малейшего отношения ни к реальной действительности, ни к нашим личным интересам. Это было тупое, унылое учение не для жизни, а ради самого учения, которое нам навязывала старая педагогика." Прошло 150 лет, а в этом описании и сегодня многие узнают свою школу! Но гораздо интереснее, как Цвейг объясняет почему школа была именно такой: “Лишь гораздо позднее мне стало ясно, что этот сухой и бездушный метод воспитания молодежи отражал не столько равнодушное отношение государства, сколько определенную – разумеется, тщательно скрываемую – установку. Окружавший нас мир, все свои помыслы сосредоточивший исключительно на фетише самосохранения, не любил молодежи, более того – относился к молодежи подозрительно. <…>Австрия во главе с ее старым императором, управляемая старыми министрами, была старым государством, которое надеялось сохранить свое положение в Европе без каких-либо усилий, исключительно неприятием любых радикальных изменений; молодые люди, всегда стихийно жаждущие скорых и коренных перемен, считались поэтому сомнительным элементом” И снова — очень похоже! Сегодня тоже империями управляют старики, которые думают о только том, чтобы сохранить статус кво, не любят молодых людей и боятся их. Очень похоже Екатерина Михайловна Шульман описывала причины вторжения в Украину в своей последней — знаменитой в узких кругах — лекции в России в марте 2022 года. Невольно задумаешься о необходимости ограничивать избирательный возраст не только минимальными значениями, но и максимальными.

Итак, мемуар Вани: Мне на глаза попался спор о том, чтобы какая из книжек Джулии Дональдсон с иллюстрациями Акселя Шеффлера, авторов Груффало, — самая лучшая. Я не могу не высказаться по этому вопросу. Во-первых, потому что издавна считаю себя специалистом именно в этом вопросе. Еще в 2013 году я даже специально ездил в Эдинбург, чтобы попасть на выставку оригинальных эскизов к их книгам. А во-вторых потому, что на этот вопрос есть простой и не подлежащий сомнению ответ. Их самая лучшая книга — это "Улитка и Кит". Здесь сразу необходимо сделать важный дисклеймер. Как и с любым поэтическим произведением, качество любой из этих книг зависит не только от автора, но и от переводчика. Огромная заслуга в том, какими мы знаем Груффало или Улитку, принадлежит их переводчику Марине Бородицкой. Именно она придумала очаровательные и неподражаемые рифмы "груфалло/понюффало" или обороты "улитка — пустилась довольно прытко". Я прочел эти книги сначала по-русски, и когда потом взял в руки оригинал, был откровенно разочарован. Ничего подобного я в них не нашел. Такое же впечатление произвели на меня книги Дональдсон, переведенные не Бородицкой (например, "Верхом на помеле"). Изюминки в них уже нет. Позже, работая в школе, я специально пригласил Бородицкую рассказать о своих стихах нашим ученикам. Но на самом деле только для того, чтобы прикоснуться к кумиру! Как отцу единственной дочери, мне была близка тема Груфффло и его дочурки. Но все-таки "Улитка и Кит" — это совершенно другой коленкор. Она просто поднимает темы более высокого порядка: несбыточность мечты, природа силы и слабости, умение рисковать и брать на себя ответственность, гуманизм. Поднимает их с юмором и пронзительностью, вплоть до того, что моя дочь перестала меня просить читать ей эту книгу, потому что каждый раз, когда я ее читал, я начинал реветь как ребенок. Это до сих пор самый надежный способ выбить из меня слезу. Но книга дорога мне еще и по другой причине. Как улитка, я всегда мечтал увидеть весь мир, отправиться к айсбергам и вулканам. Но когда в 2023 году я уже сдал свою московскую квартиру, купил билеты в Южную Америку и изучил расписание барж на Амазонке, я неожиданно встретил в Москве девушку, в которую ужасно влюбился. Не зная, как поступить, я был почти что в отчаянии! Когда вдруг понял, что решение лежит у меня на ладони. Перевоплотившись в кита, я предложил ей стать улиткой, бедная девушка согласилась, и мы провели много месяцев, путешествуя по джунглям Суринама и Венесуэлы, Гвианы и Тринидад и Тобаго, Колумбии и Панамы. А потом и поженились.

Мой друг Саша Поливанов попросил написать в его канал текст о книжках Джулии Дональдсон и Акселя Шеффлера, авторов Груффало. Прочитайте текст, и не забудьте поучаствовать в Сашином опросе!

К какому будущему должна готовить ребенка школа? В комментариях мне задали вопрос: "У меня дочь пошла в первый класс. Выпустится в 2037 году. 2037 год — это довольно аккуратный и консервативный прогноз того, когда настанет AGI, superintelligence и роботы начнут массово заменять людей на работах. Ещё 5 лет назад было вполне понятно к какому будущему должна готовить школа, а сейчас внезапно оказывается, что нет, решительно не понятно. <...> Очень интересно как об этом думают прогрессивные специалисты по школам." Отвечает прогрессивный специалист, и начну я с банального (сложно не взять такую подачу). Лично у меня 5 лет назад было гораздо больше уверенности в завтрашнем дне и понимания будущего, чем сегодня. Почему-то вопрос о будущем ставится почти всегда в технологическом ключе и никогда — в социальном. А лично мне просто напросто непонятно вырастет ли ребенок, идущий сегодня в школу, в демократическом обществе или в тоталитарном. А от этого, согласитесь, должно зависеть то, чему мы учим ребенка сегодня. Вот я прочел материал Гаазе, неглупого человека, о том, что "Нас ждет фашистский XXI век". Что в этой связи делать школе? Образование — это всегда ставка на будущее, но все же школьное образование не готовит ребенка к определенной карьере, оно закладывает базу навыков и знаний, которые, по задумке, должны пригодиться ребенку в широком диапазоне жизненных траекторий. Я ничего не знаю про будущее в 2037 году, но моя ставка состоит в том, что человеку в этом году понадобятся: — умение договариваться с другими людьми — умение принимать решения и брать на себя ответственность — понимание собственного тела — представления об этике или логике — эмпатия И наоборот, я могу исключить некоторые навыки и сказать, что способность запоминать или считать в уме будет все менее и менее востребованной. Если спуститься на уровень школьных дисциплин, то я все равно поставлю на математику, потому что без нее управление этими самыми технологиями будет невозможно; или на историю, понимание которой все равно будет нелишне. Наконец, образование имеет не только утилитарную ценность, оно ценно само по себе. Любовь к литературе или к языкам, понимание искусства обогащает жизнь ребенка безотносительно того, что он будет их как-то "использовать". Они просто позволят ему прожить более насыщенную, более осмысленную жизнь. И если я могу дать один совет родителям или школам, то он будет такой: не пытайтесь угадать будущее. Оно в любом случае окажется непредсказуемым. Попробуйте для начала заглянуть в самого ребёнка, потому что он — такой же непредсказуемый микрокосмос. Очень многие родители и школы на самом деле терпят неудачу не потому, что не смогли угадать, каким будет мир через 20 лет, а потому, что не сумели разглядеть и поддержать способности, интересы и темперамент ребёнка, который уже перед ними. А это — самый верный способ повысить вероятность того, что ребенок проживет не только успешную, но и счастливую жизнь.