Так говорит Секацкий

[видео] Что такое мысль? Квартирник с философом Александром Секацким прошёл в арт-пространстве MARS 2 апреля 2026 года: — Нейрофизиологический подход и его тупики. Миф об «умных нейронах». — Чем мы мыслим? Горнолыжный слалом мышления. Комплектация сознания и идея новой гносеологии. Как можно мыслить вещами и инструментами. Мыслить прогулками: опыт писателя Сергея Коровина. — Тотемизм и мышление: попытка разрешения важнейшей антропологической загадки. Философский смысл понятия «понарошку»: мышление и отождествление. — Новый взгляд на философию тождества Шеллинга. Мышление и Я-присутствие. — Как предотвратить деменцию Вселенной? Разговор с сиделкой о болезни Альцгеймера. Сознание и Искусственный Интеллект: проблема одержимого и «одержавшего». Смотреть полную запись

Горнолыжный слалом мышления⛷ «Все эти состояния «я-мыслю» удивительно похожи на горнолыжный спуск или слалом, где существуют свои фигуры. Эти фигуры мышления и мысли больше похожи на фигуры в фигурном катании: вот фигуристка взлетает надо льдом и приземляется, но обнаруживает себя уже на горнолыжном спуске, в другой амуниции, с другими аксессуарами — и вот прыжок с трамплина. Здесь самое загадочное — вот этот переброс, трансцендирование: и мы обнаруживаем себя уже ныряющими в воду, куда-нибудь в глубину, где есть удивительные рыбки и жемчужинки, а потом мы обнаруживаем себя на воздушном шаре. На самом деле все это ипостаси нашего предмета мысли. Условно говоря, мышление предстает перед нами именно как своего рода эстафета трансцендентных миров, где мы поразительным образом обнаруживаем то же самое. В этом, собственно говоря, и состоит чудо мышления, что мы обнаруживаем не нечто похожее. Нет, мы обнаруживаем ровно то же самое, но данное нам в ином формате, в ином представительстве, в ином алфавите». 🎙 Фрагмент лекции «Что такое мысль?» философа Александра Секацкого в арт-пространстве mArs, 02.04.2026. #Mars_квартирник

Между этой считалкой, превращающей человека в того, кто будет водить, и проклятием, обращающим в камень, есть прямая линия преемственности. А вот между считалкой и пушкинскими строками: Спой мне песню, как синица Тихо за морем жила, Спой мне песню как девица За водой поутру шла. — расположена пропасть. Ведь считалка связана все же с определенной пользой, она устраняет неопределенность и что-то меняет в мире, в посюстороннем, подлунном мире. Четверостишие Пушкина непосредственно не меняет в мире ничего, и, тем не менее, захватывает и завораживает. И эта внутренняя двойственность, даже противоречивость несет в себе очень важный посыл. Вроде бы действенность вещего слова падает до нуля, в авторской поэзии она выражена меньше, чем у считалочки, чем у простого «извините». Но это значит, что срабатывает как раз чистый эффект иномирности, и даже, можно сказать, чистый эффект творения миров. Пробных миров, рискующих так и не войти в универсум. В спекулятивном натурфилософском смысле поэзия обеспечивает доступ к свернутым или к тут же сворачивающимся измерениям, к тем, которые практически невидимы снаружи и бездонны изнутри. © Александр Секацкий, «Истоки поэтической магии» (2017, 2025) #цитата

«Что такое мысль?» | квартирник с философом Александром Секацким в арт-пространстве mArs 2 апреля | чт | 19:00 В ходе встречи Александр Куприянович раскроет для слушателей следующие тезисы: • Нейрофизиологический подход и его тупики. Миф об «умных нейронах». • Чем мы мыслим? Горнолыжный слалом мышления. Комплектация сознания и идея новой гносеологии. Как можно мыслить вещами и инструментами. Мыслить прогулками: опыт писателя Сергея Коровина. • Тотемизм и мышление: попытка разрешения важнейшей антропологической загадки. Философский смысл понятия «понарошку»: мышление и отождествление. • Новый взгляд на философию тождества Шеллинга. Мышление и Я-присутствие. • Как предотвратить деменцию Вселенной? Разговор с сиделкой о болезни Альцгеймера. Сознание и Искусственный Интеллект: проблема одержимого и «одержавшего». Марсово поле, 3 | билеты Александр Секацкий - публицист, писатель, телеведущий, кандидат философских наук, доцент СПбГУ. #Mars_квартирник

Вчера в мире отмечался День философии, и mArs подготовил настоящий подарок для любителей одной из древнейших и важнейших наук – новая лекция петербургского философа Александра Секацкого на тему «Что такое настоящее как формат бытия в мире». Александр Куприянович погрузил слушателей в размышления о природе настоящего, раскрывая многослойность и тонкости восприятия человеком времени. Это философская история об утраченном искусстве чувствовать мгновение, полнокровно живя именно «здесь и сейчас», без постоянной оглядки на прошлые воспоминания и мечтах о будущих достижениях. 🔴Почему настоящее исчезает? Как отложенное время выместило детскость души? 🔴В чем роль потусторонников и морализаторов? 🔴Катализаторы и замедлители времени? 🔴В чем есть подлинное настоящее? 🔴Как вернуть чудо в жизнь? ➡️ обо всем этом вы узнаете из нашей записи по ссылке. Встреча с философом Секацким состоялась в арт-пространстве mArs 12.11.2025 в рамках проекта #Заповедник_андуграунда.

На фоне сквозной шпионологии мира со всей остротой возникает вопрос о несокрытости истины, вопрос, который в современной метафизике был поставлен Хайдеггером. Согласно аналитике «Бытия и времени», нет ничего очевиднее Бытия, являющегося родиной Присутствия (Dasein), — человеческая подлинность опирается на эту несокрытость как на надежное основание. Но дело в том, что само Бытие пребывает в забвении, погружено в забвение и познается только через реконструкцию утраченного. Отсюда вытекает знаменитый принцип «второе конституирует первое», что, в данном случае, означает: само первое, исходное, становится предметом познания только тогда, когда уже есть нечто следующее, второе, составляющее минимальность различия, контраст, difference в терминах Деррида. Это в свою очередь означает, что первичный текст утрачивает свою действенность и устанавливается на безопасной дистанции комментирования и расшифровки. Согласно Хайдеггеру, истина как несокрытость («алетейя») обретаема лишь через само Бытие, через все экзистенциалы Присутствия, а не через категориальное познание. Речь идет о мужестве открытости, доверия миру, и о конспирологическом бесстрашии, таком, где все слова будут «да — да, нет — нет, а что сверх того, то от лукавого». Христианство, по крайней мере первоначальное христианство, стало величайшей антиконспирологической революцией мира. У исторического человечества (после того, как шаманы и пифии сделали свое дело) никогда не было недостатка с обустройством иерархии приобщенных, в том, чтобы выстраивать степени защиты сокровенной мудрости. Истинная сила и необычность христианства состояла как раз в воззвании к детской душе, к самой «детскости» души, — призыв «будьте как дети» имел в виду сохранение незамутненной доверчивости, гарантом которой теперь становился ни кто иной, как Бог («бойся смутить одного из малых сих»). Один из крупнейших мыслителей современной Европы Вольфганг Гигерих резюмирует это кратким и точным тезисом: «в христианстве истина впервые обрела форму простого факта». Стремительное распространение новой веры, ее неодолимость в значительной мере объясняются именно этим обстоятельством: истина давалось прямым текстом (в духе первичного текста), а комментаторы шли вослед, их еще поджидали целые столетия работы. © Александр Секацкий, «Что зашифровано в шифровке» (2019) #цитата #repeat

Теперь мы можем предположить, что есть и более обширная зона бессознательного, куда относится сама стихия речи. То есть все эти оговорки, недорасслышки, пропускания мимо ушей — они странным образом не являются простыми помехами, на которые можно не обращать внимания, а являются, напротив, важными опорами, которые пропустила лингвистика, семиотика, да и психология, в общем-то, и теория коммуникации. Какого же рода функцию они выполняют? Какую роль играют? Как только мы постараемся установить подобный ракурс — кое-что становится нам понятно. Например, какие-нибудь слова-паразиты, постоянно звучащие в речи. Какую миссию выполняют слова-паразиты? Удивительным образом эти слова-паразиты, например, «а я такая, ну а я такая стою», а потом снова «я такая» или «как бы», или «в общем»... — все эти сорные слова, с которыми так тщательно борются пуристы грамматики и языковеды — они странным образом способствуют тому, чтобы наша речь утратила свою гладкость и могла бы чем-то цеплять. Хоть чем-то! В данном случае она цепляет шипами этих слов-паразитов или вводных слов, которые в противном случае — не будь они сказаны нам... — мы имели бы дело с той грамматикой герметичного кабеля, которая волей-неволей вырубала бы наше внимание. Потому что абсолютно грамматически правильную речь, где нет никаких несбывшихся ожиданий — мы практически не можем воспринимать. И эти пресловутые слова паразиты — они как раз и выполняют ту же роль, которую... как мудро однажды отметил Мераб Мамардашвили, когда он анализировал, например, преднамеренно затруднённые тексты Хайдеггера... — он справедливо пишет, что это преднамеренная затруднённость, свойственная многим философским текстам, зачастую объясняется очень важной необходимостью — необходимостью предотвратить автоматизм считывания. Поскольку любой автоматизм считывания отменяет эффекты понимания, эффекты внутреннего перевода, попыток задержаться, разнобоя скоростей. То есть того, что, в конце концов, нас цепляет. И преднамеренная затруднённость текста зачастую как раз и выполняет функцию этих зацепок, позволяя нам удержать внимание. В противном случае речевой поток идёт практически мимо, как это происходит с множеством фоновой звучащей вокруг нас речи, где нам нужны точно такие же реперы, точно такие же потоки. Чаще всего, например, если нас окликают по имени — ага! даже если это просто случайное совпадение, — внимание повышается и мы выслушаем несколько предложений. Но если просто так говорят, то вроде бы мы всё это слышим, но практически ничего никогда не услышим, если, опять же, не сработают какие-нибудь внутренние зацепки наподобие слов-паразитов — как транспорт против забвения, — наподобие необычных синонимов... И здесь мы можем, например, представить себе роль вот этих синонимов. Роль того, что как бы одно и то же значение передаётся разными способами, разными словами. Казалось бы, зачем это? Для чего нужны подобного рода синонимы? Они явно избыточные. Они вроде бы обеспечивают перегруз памяти, но в действительности как раз именно синонимы и создают ту самую избыточность, которая позволяет нам формировать внутреннюю валюту мышления. Поскольку странным образом любой смысл не может быть воспринят нами автоматически так, как он прозвучал, — если он не войдёт в зацепление с нашей внутренней валютой мышления. В противном случае это будет не смысл, а, например, инструкция или команда, которая вовсе не предполагает понимания, не предполагает размыкания во внутренний мир. А предполагает, допустим, исполнение или просто принятие к сведению. Для того, чтобы произошло понимание, элементарный акт понимания — необходима, собственно говоря, вот эта процедура сверки с внутренней валютой мышления и лишь тогда само понимание и проникновение в смысл может состояться. А это возможно лишь в том случае, если мы располагаем достаточным количеством синонимов, слов, близких по значению, которые, будучи вроде бы избыточными, в то же время выполняют вот такую удивительную функцию, миссию. © Александр Секацкий, лекция «Речь как стихия: судьба значений и смыслов» (2024) #цитата #устно #repeat

Начало пути — действительно инициация. Это не желание нечто приобрести, хотя, грубо говоря, возможна такая мотивация — «А не накопить ли мне еще впечатлений, фотографий или сувениров? Чтобы даже у меня самого не было сомнений в том, где я побывал и что повидал». Но настоящая инициация пути состоит не в идее приобретения, не в коллекторе, а в стремлении избавиться от чего-то, когда мы говорим себе: «Хватит, сколько можно еще так жить?» Начало пути — это избавление от привязанностей, от возникшей у нас укоренённости. Любую укоренённость мы заслуживаем сами, поскольку чаще всего настаиваем на своих привязанностях, инвестируем в них усилия, за счет чего нам капают проценты, мы получаем материальные или какие-то иные вознаграждения (например, укрепляется репутация, «доброе имя»). Прекрасно, что они капают, однако человек только тогда является человеком, когда вдруг ловит себя на мысли: «Сколько можно заниматься крохоборством жалкой наличности, не отправиться ли мне в путь, не попробовать ли скользнуть в маленький проем между двумя безднами, не постараться ли успеть прожить что-то ещё!?» Путь мне представляется в своих основах именно идеей расставания, решительным отказом от привязанностей, беззаботностью, легкостью. Уверен, что это вещь почти врожденная, подобно готовности рискнуть, поставить на карту что-то существенное, сказать себе: «А почему бы и нет?» Исходное отношение к сказке странствий может оказаться более глубоким дифференциалом, чем половые или расовые различия, которые надежно упакованы в символическое и присутствуют в трансляции ноосферы. А устремленность в путь требует особого беспокойства, плохо поддающегося символизации. Глубокая одержимость странствием схожа с духом воинственности, в том плане, что почти не знает объективации. Что это означает? Инициация пути, обретаемая через заброшенность в мир, означает готовность прожить не одну, а несколько жизней — как можно больше, целый веер, целую пригоршню жизней, даже если все они так и останутся незаконченными, обрывочными и фрагментарными. © Александр Секацкий, «От Эдипа к Нарциссу» (1999–2000), беседа десятая: «Метафизика странствий» #цитата #устно

Главное недоразумение в понимании сути игры начинается с предположения, обычно подразумеваемого, о том, что игра — это только игра, всего лишь игра, несмотря на всю глубину её проникновения в человеческий мир. Исследователь игры, будь то Хейзинга или Гадамер, непременно отыщет множество её проявлений, вплоть до таких причудливых, как игра света, которую устраивают драгоценные камни, или игра стеклянных бус («Игра в бисер» Германа Гессе), но при этом как бы само собой разумеется, что есть ещё и серьёзность — пусть скучная, банальная, однако же повседневно насущная, обустраивающая человеческий мир путём высвобождения некоторого времени для игры. В том смысле, что делу время, а потехе час — ясно ведь, что не наоборот. Какой бы серьезной ни была игра, не может же она быть серьёзнее самой серьёзности? Между тем в основах человеческого заложен этот невероятный перевертыш, неразрешимое противоречие, порождающее всю мощь экзистенциального напряжения: игра серьёзнее серьёзности — так гласит сущностный антитезис. В своих истоках игра есть режим чистой экзистенции, а повседневная серьёзность, то есть время, когда не до игр и не до игрушек, представляет собой режим эксплуатации и амортизации свершившегося одухотворения, великого бонуса, обретенного в игре. Серьёзность (нередко и вполне справедливо сопровождаемая эпитетом «унылая») не самодостаточна, ей неоткуда взяться, если она предварительно не наиграна, не наработана игрой. И опять же парадоксальным образом на поверхности явлений кажется, что игра лишь тратит то, что создано для неё рациональной, сберегающей повседневностью, — прежде всего время и деньги. Однако, если всмотреться в глубины, туда, где пребывает онтологическое ядро человеческого существа, можно увидеть, что именно игрой в значительной мере и создается золотой запас экзистенции, запас, который впоследствии тратится, распределяясь, в частности, на производство вещей и других объективаций. Одним из главных продуктов игры как раз и является эксклюзивное человеческое время, то есть такое, какое в естественных условиях не синтезируется. Но только оно и пригодно для того, чтобы установить разметку социальности посреди естества. Социальное время, пригодное для вместимости человеческой жизни, некоторым образом наигрывается.   © Александр Секацкий, «Игра и экзистенция» (2013) #цитата

Человек во многом определяется тем, что пребывает в поле его видимости (слышимости, восприятия вообще), но также и тем, что это поле определяет и поддерживает. Тут мы имеем дело с некой совокупностью вхождений, в которой даже есть накатанная колея, а, может, и не одна. Допустим, я оказываюсь в доме старого друга, где бывал когда-то давно. Я вижу предметы обихода, большинство из них мне знакомы: я узнаю этот стол, настольную лампу, узнаю дверь в соседнюю комнату. Я вижу предметы первым делом, ведь само их определение можно сформулировать как «в первую очередь видимое». Но вижу и иное — то, что жизнь не балует моего друга (а ведь ни о чем таком он ни разу не сказал), вижу одновременно и стойкость и беспечность, кажется даже, что вижу само дружество, а еще дальше на горизонте явлено и само бытие, хотя, конечно, не как предмет. Но оно бы не было явлено без этого предметного поля. Еще я понимаю, что в своем собственном доме такой сквозной взгляд был бы мне недоступен и я никогда не буду знать о себе того, что знает обо мне он… Так же мы видим согласие, разлад, надежду и безнадежность, вообще большинство важнейших человеческих вещей — не как нечто напрямую явленное, а как через эту явленность просвечивающее.. И не нужно никакой особой зоркости, чтобы так видеть и увидеть. © Александр Секацкий, «У двери и за дверью» (2024) #цитата

Александр Секацкий в красной рубашке, объясняющий суть настоящей любви – как та вишня на торте кинематографического манифеста Любви, созданного Виктором Тихомировым и командой его единомышленников❤️ Госпожа, в известном смысле, рискует тем, что она все свое очарование готова вложить в некий каприз или прихоть. Госпожа имеет право на прихоть, и эта прихоть заставляет господина совершать немыслимые и невероятные вещи. И если мир устроен так, что эта прихоть стоит того, то мы можем сказать, что в нем развернута вся вселенная любви. <...> И если наш Онегин действительно знал толк «в науке страсти нежной», а он точно знал. То ясно, что так просто дело с Татьяной не могло кончиться. <...> Поэтому так важны эти удивительные истории, где странным образом Евгений Онегин оказывается ближе к мастеру, например, не говоря уже о героях Достоевского. И даже к какому-нибудь советскому интеллигенту, очень может быть. Какими бы достижениями и недостатками советская интеллигенция не страдала, но расцвет искусства флирта был беспрецедентным. Мало какая эпоха с этим может сравниться, ну разве что какая-нибудь эпоха итальянского неореализма, да и то она кинематографична, а тут все это было на самом деле. И вот все это рухнуло в какой-то момент. 🎙 Показ авторской версии фильма Виктора Тихомирова «Евгений Телегин» состоялся 11 августа 2025 года в арт-пространстве mArs в рамках проекта "Заповедник андеграунда". #Заповедник_андеграунда

Если у тебя очень много монеток, одной из них можно и пропасть, если же у тебя всего одна, то пропасть ни с того ни с сего ей не так легко. Так, наверное, и жизнь, в которой ты всегда главный персонаж — то есть собственно райская жизнь [речь идёт об описании рая в «Святом колодце» — ред.], потому что в реальной своей жизни ты можешь вовсе и не быть главным персонажем: где-то, урывками, — ты живешь, в остальных случаях живут тобой. © Александр Секацкий, «Чтение как перформанс: читая Катаева» (2017) #цитата #repeat

Дело вовсе не в том, чтобы сказать дежурную банальность типа «У каждого времени своя истина». Вместо этого следует осмыслить такое утверждение: «Времена как эпохи, обладающие некоторым единством, обладают и различным мироизмещением, иными словами, как раз…

Приглядевшись, мы сразу же увидим, что противостоять инерции скорости (нарастающей скорости) ничуть не легче, чем так называемой косности и неповоротливости. Революционеры неспешности подвергаются репрессиям по всему фронту человеческих проявлений, но многие из них сохраняют стойкость, и бытие их обладает притягательностью революционного действия. Чувство времени притягивает их, оставаясь господствующим критерием вкуса — вкуса к жизни. Возможно, что решающую роль здесь играет хроносенсорика, не позволяющая ввести в заблуждение относительно того, чем является действительная потеря времени. Они знают, что время теряется в неоправданном промедлении, но еще больше оно теряется в сумасшедшей гонке — в ней утрачиваются, развоплощаются целые хронопотоки. Неспешность противодействует второму закону термодинамики, предупреждая тепловое (а в данном случае событийное) выравнивание мира, но взбесившийся хронопоэзис современности противодействует неспешности: именно он и является инерционным, а если угодно, и реакционным в своей собственной заклинившей тенденции. И выступают на стороне неспешности теперь не крестьяне Шварцвальда, о которых писал Хайдеггер, а воины второго эшелона, уже родившиеся в мире высоких скоростей, но решившиеся противостоять их опустошительному мельканию. Мир продолжает держаться за свою устойчивость и глубину, пока в нем еще остаются не унесенные ветром — те, кто сохранил твердость воли, неуступчивость, неподатливость, невнушаемость, в конце концов. © Александр Секацкий, «Неспешность: онтологические и теологические аспекты» (2012) #цитата

Пока вопрос «куда жить?» сохраняет характер реальной развилки и неоднозначности, — живущий располагает большим временем, существенно большим, чем тот, для которого вопрос «куда жить?» не стоит. Больше времени у того, кто может запустить руку в боковые карманы времени, или сам при случае нырнуть в них, как ныряют в водоворот, с точки зрения постороннего наблюдателя «бросаясь неизвестно куда, выныривая неизвестно откуда». К таким «карманам», или сверткам, принадлежат сновидения, грёзы, забывчивости (в смысле «заигрался», «забылся»). Но, безусловно, интереснее и насыщеннее всего жгуты параллельных жизней, выходящие и выводящие в трансцендентную событийность. В этом, в частности, содержится и вполне метафизический ответ на вполне конкретный вопрос: как выиграть время, как прожить больше? Ответ таков: если в линейной проекции обрести дополнительное время сложно, это всегда можно сделать за счет наращивания объема и за счет, так сказать, задействования всего хроноресурса и обживания альтернативных размерностей. Жить, выдвинувшись в трансцендентное, не закрывая карманы других измерений, не отказываясь ни от одного из возрастов, — вот то, что можно назвать истинным искусством долголетия в отличие от тщётных ухищрений, маниакального продления линейной проекции. © Александр Секацкий, Константин Пигров, «Бытие и возраст. Монография в диалогах» (2017), глава «Возраст как ритм бытия» #цитата #устно

Когда-то в детстве мне приснился сон, который стал для меня и до сих пор является важнейшей иллюстрацией к идее времени. Во сне я открываю шкаф с тяжелым предчувствием. Он стоит в комнате, которая мне знакома, знаком и сам шкаф, только почему-то прежде он никогда не открывался, просто стоял, не останавливая на себе даже беглого взгляда. И вот я понимаю, что деваться некуда, мне предстоит его открыть. Я оттягиваю (или сон оттягивает) это крайне нежелательное, опасное, но неизбежное событие. В шкафу ведь могут быть скелеты. Может быть, конечно, их там и нет, но содержимое никогда не открываемого шкафа представляет собой нечто такое, чего, пожалуй, лучше бы не видеть, нечто в духе Geheimnis, одновременно таинственное и жуткое. Я хожу по комнате, на шкаф даже не смотрю, но знаю, что этого знакомства мне сегодня никак не избежать. И вот, словно бы между делом, я его открываю. И смотрю сначала искоса, проносящимся мимолетным взглядом, и вроде бы ничего ужасного. Нет скелетов. Скелетов нет, в шкафу висит одежда: плащи, пиджаки, платья. Чего же я так боялся — теперь мой взгляд готов проскользнуть дальше, но вдруг я замечаю, что это все-таки не одежда. Это висят тела. Они как бы драпированы одеждой, прикрыты ею, что ли, но тем не менее это тела, словно бы сдувшиеся, оболочки, из которых выпущен воздух. Тела висели на вешалках, готовые к употреблению, и как бы шли по росту: сначала, слева, небольшие подростковые тела, потом побольше, настоящие, взрослые, потом какие-то более просторные тела. Я понял, что все они мои, их предстоит износить. Через пелену ужаса я заметил, что тел довольно много, но вздох облегчения не состоялся: может быть, удастся износить не все, не факт, что это предусмотрено. Я проснулся. © Александр Секацкий, «Философия возможных миров» (2017), глава «Скелеты в шкафу (ассортимент тел и репертуары телесности)» #цитата

Мы видим, что эти права человека (свобода слова, мнений, собраний, митингов) — они фактически ориентированы на идею правового или механического государства, имеющего форму сделки. И в этом смысле они направлены на собрание или общение свободных индивидов, где высшей ценностью является сам индивид и то, что он может обрести, будучи просто заброшенным в мир в своем тотальном одиночестве, до которого никому нет дела, только богу. Однако при этом выпадают какие-то важные вещи, например, причастность к единому целому, например, к органическому государству: к греческому полису или к империи. Эта причастность позволяет найти в человеке удивительные вещи, которые для атомарного индивида вообще недостоверны — это соучастие в общем деле, в великом проекте, в будущем, которое он сам выбирает. И безусловно эти права, которые наделяют частичкой смысла жизни всех ныне живущих смертных — они радикально важны, но нигде не оговорены. То есть предполагается, что нет такого права, хотя оно, конечно же, есть с точки зрения человеческой экзистенции. © Александр Секацкий, видео «Права человека» (2015) Полный транскрипт. #цитата #устно #repeat

Сошлюсь еще на Тай Лю-цзин, «Книгу мудрости учителя ЛЮ»: «Сказитель пел о мудром и могущественном царевиче Цяо, который летал на белом журавле и обладал магическим даром превращаться в рыбу, в цикаду, в туфлю. Очарованные слушатели внимали певцу и поражались мудрости царевича Цяо. Однако присутствовавший Лю заметил, что один из двух лишен мудрости — либо сказитель, либо царевич. — Но разве волшебные способности царевича не говорят о его великой мудрости? — возразил один из слушавших. Лю сказал: — Всякому волшебству есть предел, и если человек добровольно пожелает превратиться в туфлю, никакие силы уже не помогут ему вернуть человеческий облик. Вдобавок, даже путник, пожелавший согреться у ледника, был бы менее глуп. Что же касается способности превращать себя в вещь, то это совсем не редкость. Такими несчастными полна Поднебесная». © Александр Секацкий, «Вода, песок, Бог, пустота» (1993) #цитата

<...> человек, человеческая сущность — и есть сумма его отношений к другим, к большому Другому и просто к другим. Потому что, в действительности, подобно тому, как, например, в физике существуют различные поля и так называемые виды взаимодействий (есть электромагнитные силы, есть так называемые слабые и сильные ядерные взаимодействия, и гравитационные) — точно так же человек в той мере, в какой он заброшен в мир и находится в потоке самоопределения, он, безусловно, собирает себя и предъявляет себя миру в этих отношениях. По крайней мере, в трояком смысле. То есть существует уровень средних, уровень, так сказать, похожий на электромагнитные силы. Хайдеггер называют это Das Man, то есть просто люди, это граждане, это первые встречные. Это, в общем-то, то, что исследует легко социология. И, конечно же, мы в рамках этих отношений, отношений с первыми встречными, мы реализуем некие прагматические цели, ведём себя рационально. И, в принципе, социальность складывается преимущественно из этих отношений. Но есть неизбежно ядерные силы или силы ближнего круга. Это наши родные, близкие, избранные друзья, где тип отношений совершенно иной, где люди могут спокойно вываливать друг на друга свои депрессии, свои плохие настроения, могут отмучивать друг друга, как это делают все близкие. И при этом... помогать, то есть — совершенно иной уровень инвестиций. Это уровень ближнего круга, и его миновать невозможно. Человеческое в человеке не состоится, если у нас нет никаких близких, никаких друзей, мы не можем ограничиться этим уровнем. И есть, собственно говоря, сверхдальные силы. Это то, что мы можем назвать кругом авторствования в самом широком смысле слова: создание текстов, объектов, объективаций, адресованным кому-то, например — потомкам, быть может — Богу, быть может — просто будущему. И авторизация мира — это наша работа на дальней дистанции. Без неё тоже трудно представить себе человека. И, парадоксальным образом, само ядро человеческого возникает только при рассмотрении этих трех разнородных сфер взаимодействия. Если одна из них выпущена или не реализована, то, в принципе, очень сложно говорить вообще о некоторой полноте и даже нормальности человеческого. Например, человек, у которого вообще нет близких, это какая-то ходячая социальная функция, глубоко несчастная, так сказать, плоская и, в общем-то, персонаж Кафки или какой-нибудь друг Акакия Акакиевича Башмачкина. Если не реализовано вот это гражданское поле, а мы имеем дело только с личным ближним кругом, то понятно, что это тоже далеко не лучший персонаж, это какой-нибудь там безнадежный эгоист или тот, как мы говорим, относится ко всеобщему жлобству мира. И, наконец, если не реализована функция дальнодействия, функция авторизации, то это тоже, в общем-то, ситуация бескрылости, зря проживаемой жизни. И получается, что как минимум эти три поля должны быть актуализованы просто для того, чтобы человек состоялся. Причем мы можем потерпеть неудачу на всех фронтах. И довольно часто ее терпим. Это не так страшно. Главное, что сами эти силы как-то нас задевают, и эти струнки... на них наши внутренние струнки откликаются. Это значит, человек живет человеческой жизнью. А уж получает ли он при этом признанность, счастье? Это уже не так важно и это — как получится. Это далеко не все от нас зависит, на самом деле. © Александр Секацкий, интервью «Студии Синтез», часть 1 (2022) Полный транскрипт. #цитата #устно #repeat

<...> время, как известно, противостоит данности сразу. И этот важнейший тезис можно понимать в двух смыслах. 1) В мире всего так много, что оно не может быть дано сразу — просто не поместится. Не поместится в одной истине, в одном и том же месте. «А» и «не а», человек и его прапрадед. Вот время и представляет собой очередность экспозиции — в силу того, что мироизмещение универсума (всего вообще сущего) невелико. 2) Все то, что есть в мире «сразу» и может быть представлено сразу, без экспонирования во времени — ничтожно. Оно ничтожно и по количеству, и, в особенности, по качеству обретаемых в таком случае феноменов. Бог, пожалуй, мог бы и не ждать, пока растает сахар, он и в этом случае кое-чем располагал бы… вот, Платон подсказывает: располагал бы эйдосами-идеями. И опять же, можно было бы подумать, что все прочее, помимо неподвластных времени идей, суть лишь эффект экспонирования, эффекты амортизации. Иными словами, только смертные вынуждены размешивать ложечкой сахар — да и не в этом ли, кстати, сама суть их смертности? В действительности, истина заключена во втором тезисе, если его правильно акцентировать. Хроноэкспонирование и есть основная производственная операция в деле сотворения сущего. В современной космологии ее называют «инфляционным расширением», и надо полагать, что это имя не окончательное, — но смысл процесса ухвачен точно. Сначала фиксация одного из миров и его героическое удержание — если для чего-то и нужен Бог, то, конечно, именно для этого, для стабильного временения времени. И больше всего это похоже как раз на неспешное помешивание ложечкой, когда появляются момент за моментом, и вновь перемешиваются, и даются в другой явленности. Пока чай не станет сладким, пока не сварится каша, пока не намоется пространство, пригодное для подобающего мироизмещения и для строгой локализации его объектов в нем, пока не завяжется разговор, ибо лишь по мере помешивания время обретает нужные кондиции и его становится возможным «проводить» тем или иным образом. Так мы обнаруживаем далеко идущую родственность глаголов «сотворить» и «повременить». Волшебник взмахнул волшебной палочкой и превратил одно в другое — для этого как раз пригодны быстрые, вневременные трансформации. А Господь стал временить, Он повременил немного, и вот есть мир со всеми важнейшими его темпоральными феноменами. Ему от Бога досталось здесь самое трудное, но и самое творческое — ждать, пока растает сахар, что означает временем временить, что в свою очередь означает, собственно, «творить», а не конструировать из готовых элементов. © Александр Секацкий, «Пока растает сахар» (2016) #цитата #repeat