кириенков

​​На русском вышло новое издание замечательной книги Брайана Бойда о «Бледном огне» — одновременно литературоведческий whodunit (точнее, whoinspiredit) и манифест в защиту художественной литературы как формы познания. Вдумчиво, вкрадчиво и очень вдохновляюще

​​вопреки опасениям, нолановская «Одиссея», по-видимому, оказалась вполне компетентным развлечением для самых широких экранов (неужели хотя бы это возвращается домой?); ура. вспомнил несколько недавних ревизий античного наследия в кино и литературе — от пульсирующей «Медеи» Александра Зельдовича до последнего пристойного Пелевина

Беллингем. Джуд Беллингем

​​Backrooms определенно не работает как хоррор и способен, вероятно, вызвать у проницательных поклонников жанра справедливое недоумение: «уже было», «не страшно», «а чего такой уютный свет»? а вот те, кто чувствителен к эллиптическим головоломкам Дэймона Линделофа или Барана бо Одара, думаю, оценят его как многоообещающий, с интригующими лакунами, пилот научно-фантастического сериала. в глазах персонажа Марка Дюпласса мерцает безумие исследователя Соляриса: бесконечного, безжалостного

​​где-то в середине из Half Man выкачали весь воздух, и мне на мгновение показалось, что перед нами новое издание «Переходного возраста» — аттракцион буллинга, драма кухонной раковины, где тебя сейчас и утопят, как в незабвенном прологе «Казино Рояль». но территория, на которой Ричард Гэдд работает в полную силу, начинается тем, где большинству «все понятно». примечательно, впрочем, что то, что в действительно все сложно — запутанно, замешано на многолетнем самосаботаже, — не означает, все теперь сходит с рук: боль объясненная не обнуляет боль причиненную. как и два года назад, когда «Олененок» взял на рога полмира, критики ищут для радикального в своей честности искусства Гэдда какие-то удобные рамки: к части художника, он уходит от апперкота «вы же снимали про токсичную маскулинность?», мягко блокирует джеб «как на ваш замысел повлиял феномен маносферы?». может быть, в сравнении с арией DTF — с которым у Half Man ближе к концу возникают не только тематические, но и интонационные параллели, — это грубоватый медвежий рык, ну так что же: Гэдд создал медведя настоящего, в натуральную величину и с взаправдашними когтями. создал из себя

раз в 20 лет мастера отечественной культуры открывают Николая Куна на одной и той же странице

Провел два с лишним часа в компании старого друга - посмотрел Грацию Соррентино. Это самый сдержанный, если не сказать смиренный фильм его жизни. Кто-то скажет, что здесь нет практически ничего, за что мы его любим. Я с этим соглашусь с одной оговоркой - если понимать самое цветастое как первостепенное. Я же в его и прежней яркости, и в смягченной, почти пастельной гамме Грации вижу одно и то же - самое главное. Его храбрость. Храбрость Соррентино - его традиционность. Я говорю не о взглядах. В том, как развязываются этические узлы Грации, мне как раз видится не то чтобы либеральный конформизм, но, скорее, риторичность. Традиционное искусство вообще риторично. Соррентино упрямо настаивает, и отсюда его весь яд по поводу contemporary art, что искусство - это не изобретательство, а развитие. Любой видимый разрыв с вечными формами и вечными темами искусства обозначает не-искусство. Отсюда его интерес к портрету властителя. Это не только опора на 2-тысячелетнюю традицию римской/итальянской пластики. Здесь искрится, бьет током нерв средневековой теологии, когда библейское, христово «Власть имеющий» было перенесено на правителей христианской эры - тех самых «власть имущих» из демократического фельетона о бесконтрольности и вседозволенности власти. Для Соррентино власть что-то значит. Он отказывается от толкования этого «что-то». Он оставляет это что-то комменататорам политических новостей и политическим историкам. Для него по-настоящему важно значение власти. То есть ее образ, воплощенный в конкретной фигуре и, конечно, в лице. Не случайно его Divo вошло, кажется, в оскаровский список номинантов за грим. Для него это значение, судьба власти, как для Тициана или Веласкеса постигается в глубине морщин властителя, а не в списке его деяний. Он исследует эти морщины с разных ракурсов, в разных вариациях и неподвижной камерой, как астроном звезды. Так Фрэнсис Бэкон всю вторую половину жизни бился над портретом папы Иннокентия X Веласкеса, создав дюжину поистине ужасающих его трансформаций. Это аристократическое искусство. Подобно Веласкесу, Соррентино утверждает власть в образе, а не лакейским славословием, разночинным брюзжанием или классовой ненавистью. В Divo он связывает Андреотти с Римской Вечностью, представляя героя, тогда еще 50-летнего Сервилло, то ли священной римской корягой, то ли лешим. В Loro он вселяет в Берлускони Сервилло гений Итальянской Юности, такой же вечной и неудержимой, как барокко. Собственно, он уравнивает того, о ком на русском до сих пор говорят, фыркая, как о друге Путина, с Микеланджело, Борромини, Феллини, Казановой, ну и собой, разумеется, одновременно. Грация - третья вариация для Тони Сервилло на ту тему судьбы власти. Это не оправдание, а реабилитация института итальянских президентов. Как считает большинство итальянцев и всех, кто смотрит на итальянскую политику - сугубо декоративной, представительской должности для старца без греха. Фильм начинается с того, что Соррентино титрами напоминает, а на самом деле информирует о правах президента Итальянской Республики (поскольку никто этого не помнит, не знает, не интересуется). Последним титром сообщается, что декоративный глава государства подписывает законы и прошения о помиловании. То есть ему вменяется Grazia. Я не поклонник занудного красноречия Тарковского, разлетающегося сегодня на мемы. Нет кажется никаких оснований и Соррентино подозревать в каком-то очарованностью Тарковским в любом аспекте. Но недавно мне залепило экран мусорным фантиком, тот самый мемасик от Тарковского. Я прочел его. Там было написано: «единственным назначением искусства является предуготовление человека к смерти». Кажется, Соррентино нашел этот императив Тарковского раньше меньше. Он буквально загипнотизирован темой «предуготовления к смерти». Юности не то чтобы не понять, - не почувствовать Грацию. Вообще любому современному человеку, упрямо отворачивающемуся от смерти. Теперь перед каждым, не снятым ИРИ или ИИ фильмом, в кинотеатрах оповещают о сценах курения и распития алкоголя. Грацию, где выразительно и с аппетитом курят, стоит маркировать 40+.

​​La Grazia — самый, на моей памяти, выверенный, отзеркаленный фильм Соррентино, триумф дисциплины и самоконтроля. Лев Данилкин сравнивал «Предчувствие конца» с бильярдом: несколько запущенных Барнсом шаров скользят по сукну, бьются об борты и друг об друга и падают в конце концов в нужные лузы; вот здесь у пожизненного сенатора европейского кино получилось что-то подобное; эчелленте. заметен, другими словами, контраст с барочностью, патологичностью «Партенопы» — и в то же время что-то подсказывает, что неаполитанская «Ада» дольше задержится в памяти; уже задержалась.

​​можно упиваться азартом «Индустрии». аплодировать неистощимости «Пацанов». любоваться персоналом «Клиники». восхищаться — правда, на все более почтительном расстоянии — бескомпромиссностью «Эйфории». но сделать самому хотелось бы именно «DTF. Сент-Луис». 🤘

127

​​новый Пелевин, досрочный ответ

​​новый Пелевин, досрочный ответ

​​«Геометрию их, Венецию их назовут шутовством и обманом»: приходите завтра на книжный клуб в Центр Вознесенского обсудить последний законченный набоковский роман — и, шире, трикстерные фигуры в его прозе. регистрация, перечитать, большое интервью с переводчиком и исследователем LATH Андреем Бабиковым.

достаточно ницшевый?

а мы прямо точно уверены, что Джереми Стронг снялся в байопике Марка Цукерберга?

😁😆😁

праздничный пассионарий в главном разговорном шоу страны козыряет знанием терминов «новиоп» и «криптоколония», протагонист нового сборника Пелевина — Константин Голгофский, знакомый читателю по «Искусству легких касаний» и «Храмлагу», и все это — на фоне чаемой (да что там: открыто выкликаемой с самых неожиданных сторон) перемены скатерти; в ожидании новой зверушки, которую Люди поставят на лыжи. отчего же так ненастно на душе у добрых русских людей? оттого, верно, что в апреле исполняется 30 гулких лет с выхода «Чапаева и Пустоты», а мы все в том же бесконечном тупике