Рембодлер

5 октября 1962 года четверо преступников в масках устроили засаду на почтовый фургон в британском Кенте и скрылись с 5000 фунтами. В этот же день принцесса Анна спустилась в угольную шахту в графстве Дарем и после экскурсии заметила: «Это чудесное место». Daily Mirror вышла с заголовком на первой полосе «Поворотный момент в британской истории», имея в виду какую-то среднюю речь лидера лейбористов об едином европейском рынке. В этот же день — я узнал об этом только сейчас — вышел первый сингл Битлз «Love Me Do» и первый фильм о Джеймсе Бонде Dr. No («Доктору Ноу»): поворотный момент в истории все же произошел.   Меня завораживают такие совпадения — когда в одной точке сходятся явления, о которых вчера еще никто не знал, а завтра они будут частью жизни сотен миллионов людей. Британию будут изучать по песням Битлз и фильмам про Бонда, все это начнется в один день — 5 октября 1962 года. Прочитал об этом в книге Джона Хиггса под названием «Love and Let Die».   Замечу, что не являюсь фанатом ни Битлз, ни Бонда, что совершенно не мешает мне оценить масштаб этих феноменов. Как пишет Хиггс, потерпевшим кораблекрушение исследователям, конечно, интересно изучить незнакомые насекомые и грибы, но для начала полезнее узнать, что на этом острове живут Кинг-Конг и Годзилла.   Битлз и Бонд появились во время, а точнее в результате культурной трансформации страны. Хотя Британия и оказалась в числе главных победителей во Второй мировой войне, она быстро начала терять статус империи. В 1956 году после Суэцкого кризиса (Египет,национализировал Суэцкий канал, Британия, Франция и Израиль придумали хитроумный план по возвращению: Израиль нападает на Египет, Франция и Британия выступают миротворцами и под шумок забирают канал обратно; не вышло) Британия обнаружила, что больше не является мировой сверхдержавой. Сотни лет идентичность британцев строилась на чувстве превосходства, а теперь что? Какую историю нужно рассказывать самим себе и миру? Битлз и Бонд выросли из этой растерянности: Хиггс по-фрейдистки объясняет Битлз стремлением к любви, а Бонда — к смерти. Бонд щеголял современностью: спорткары, гаджеты, шорт-дринки и джетлаги. Но этот пафос ограничивался вещами, политически он занимал консервативную позицию: у нас могут быть прикольные штуки, но мы не должны менять взгляд на мир. Битлз были на другом краю — они переосмысляли религию, секс, мужскую идентичность и прием препаратов, потому что считали, что в мире нужно подкрутить настройки. Но в материальном плане они были традиционалистами: вершиной их хайтека был гастрольный автобус.   Напряжение между этими полюсами — эросом и танатосом, если пользоваться терминологией психоанализа — формировало новое мироощущение британцев. Это была самая крупная публичная битва за душу культуры, пишет Хиггс. Никогда прежде перестройка психики целой страны не происходила на глазах у всего мира.

Новый декаданс Феномен культурного разложения на фоне богатой жизни известен со времен античности (Элагабал, который стал императором в 14 лет, подавал на стол мозги фламинго, приправлял еду жемчугом и душил гостей лавиной из лепестков роз). Новый декаданс отличается тем, что из него выкачали все удовольствия, пишут в The Guardian Мишель Мендельсон и Чарли Тайсон. В XIX веке декаданс был вообще-то не культурным упадком, а прорывом: Оскар Уайльд, Обри Бердсли, Жорис-Карл Гюисманс, Рашильд. Писатели и художники разработали новые культурные и визуальные стили, а еще предложили философию удовольствия. Декадентам не был близок утилитаризм и стремление к потребительской ценности: удовольствие должно быть бесполезным. «Не плод опыта, а сам опыт — вот цель», — говорил эссеист Уолтер Патер. У современной культуры есть все внешние проявления декаданса — искусственность, роскошь, излишества, но этот декаданс какой-то безрадостный. Биохакеры не пьют алкоголь, избегают солнца, едят орехи и вареные брокколи. Брайан Джонсон съедает, например, 111 таблеток в день и переливает плазму сына. Люди принимают GLP-1 (Оземпик и так далее) и не чувствуют удовольствия от еды. Илон Маск мечтает о 80-часовых рабочих неделях. Про луксмаксеров вообще лучше не вспоминать.   Современная элита, особенно технологическая, одержима оптимизацией и не доверяет чувственным удовольствиям. «Я думаю, что стремление к оптимизации… на самом деле является божественной искрой внутри нас», — говорит миллиардер Кристиан Ангермайер. Этот подход просачивается вниз, получается биохакинг и количественный аскетизм для богатых и алгоритмическая стимуляция для всех остальных. Сегодня все можно получить быстро и в большем количестве — еду, товары, идеи, — но ничего из этого уже не приносит настоящей радости.   Уолтер Патер составил список вопросов, которые можно задать себе, чтобы понять, что вы испытываете: Что для меня значит эта песня или картина, эта личность, представленная в жизни или в книге? Какой эффект она производит на меня? Доставляет ли это мне удовольствие? Если да, то какого рода? Как меняется моя натура под его присутствием и под его влиянием? Настоящее удовольствие кроется во внимательном отношении к повседневности, если только оно не причиняет вреда другим, пишет Патер.   Зачем стремиться к удовольствию? Потому что мы — в отличие от Брайана Джонсона — умрем. Нам дано определенное количество импульсов от разнообразной, драматичной жизни, пишет Патер. Биохакеры считают пульс, Патер — импульсы. Адепты оптимизации хотят усовершенствовать жизнь. Декаденты — почувствовать. https://www.theguardian.com/us-news/ng-interactive/2026/jul/26/age-of-decadence-pleasure-ai

Недавно упомянул, что пишущим людям из-за ИИ теперь нужно доказывать, что они собственно люди, а тут Wired выступил с конкретными примерами: 🔵Редактор Aeon Ричард Фишер просит авторов быть более человечными и использовать разговорный стиль. «Мы не хотим сглаживать шероховатости, потому что ИИ не способен писать такую же колючую и идиосинкратичную прозу, как человек». 🔵Журналу Playboy тоже нужен человеческий опыт от первого лица. Главред Филипп Пикарди ждет более смелое письмо «вроде Фуко или, знаете, белл хукс, которая бросала вызов языку уже тем, что отказывалась писать свое имя с заглавной буквы. Нам нужен именно такой тип письма, который ИИ не может воспроизвести». 🔵Журнал Pitchfork разослал авторам памятку: запрещено использовать ИИ для написания рецензий, редакция поощряет мнения от первого лица. 🔵В LinkedIn можно увидеть инструкции о том, как избежать ИИ-стиля. «Я всегда настаиваю на использовании первого лица в контенте, потому что хочу видеть кровь, пот и слезы, которые были в него вложены», — говорит основатель маркетингового агентства Dslx Рэй Слейтер Берри. В компании есть постоянно обновляемый документ, чтобы писать «не как ИИ».   🔵Венчурный инвестор Бен Горовиц создал приложение Sinceerly, которое допускает опечатки в электронных письмах и подписывает сообщения пометкой «отправлено с моего iPhone». Он проводил эксперимент: руководители компаний из списка Fortune 500 открыли только те письма, тема которых была написана строчными буквами и с ошибками. «Сейчас люди стремятся к чему-то необычному и к отсутствию единообразия», — говорит Горвиц   🔵Писательница Эллена Сэвидж жалуется, что ИИ украл у нее любимые приемы: длинные тире и правило трех (три элемента вместе звучат убедительнее, ритмичнее и лучше запоминаются, чем один или два). Теперь она отказывается от того, что раньше любила: «А теперь что — правило двух? Пяти? Семи? Десяти?» https://www.wired.com/story/more-typos-fewer-em-dashes-writers-are-creating-an-anti-ai-literary-counterculture/

Пока был в отпуске, узнал о существовании сайта FoodNeverComes. Это доставка еды, тут кухни 11 стран, красивые фотографии, можно выбрать несколько валют для оплаты. Хот-дог, например, стоит 3,7 доллара (уже учтена скидка 10%), а классический круассан — 3,3. Сайт не требует привязки банковской карты. После клика «оплатить» открывается привычный прогресс-бар со статусами заказа («готовится», «скоро доставим»). Появляется карта, время доставки примерно 3 минуты, но никаких хот-догов, конечно, не приходит, потому что это несуществующая доставка. В шапке сайта указано «Доставка ноль минут… или никогда. А кто считает?». Сервисом воспользовались более 1 млн человек, если верить информации на сайте.   Есть еще маркетплейс Dopamine-shop. Цены отображаются в рублях, можно выбрать из десяти тысяч товаров: телевизоры, кроссовки, приставки, часы, компьютеры, лего — полный набор. Каждый товар подробно описан. При добавлении товара в корзину автоматически начисляются допы: сбор за реальность — 0 рублей, доставка «в никуда» — бесплатно. После оформления заказа приходит подтверждение и чек: «Ты почти потратил 100 654 рубля» (я выбрал большой телевизор), а реально — ноль». «Спасибо, что не потратился». Иногда сбоку появляются пуши: «Кто-то из Сиэтла сделал вид, что купил…» и потом название конкретного товара. На сайте написано: «Здесь все ненастоящее — в этом и смысл».   The Conversation пишет про дофаминовые сайты и приложения: люди получают удовольствие от покупок, не тратя деньги. Психотерапевт объясняет, что дофамин выделяется уже на этапе ожидания удовольствия, а не только при его получении. Тренд зародился в Южной Корее, но такие сервисы уже есть и в США. Безумная идея: чересчур поздний капитализм, гиперреальность, мы не хотим товар, а хотим желание товара.

Как искренность стала обязательной Какое-то время назад стало казаться, что в медиапространстве растет доля личного. В первую очередь я говорю о тг-каналах, но не только о них. Даже авторы предельно информативных и утилитарных каналов все чаще рассказывают о себе и вплетают личные истории. Часто за этим стоит (честно обозначенная) реклама: бренды обожают сторителлинг, а в интеграциях у блогеров зайти через личную историю — самый естественный путь. Но этот персональный нарратив все заметнее и в других медиа: от нон-фикшна до новостных порталов. Личные истории всегда были основным форматом, например, блогов, но теперь кажется нет места, где бы их не было. Это, пожалуй, не только внешнее наблюдение. Я не бог весть какой создатель цифрового контента, но и сам периодически вплетаю личный опыт в информационные тексты или отдаю под байки целые посты, и это я себя еще сдерживаю — иначе рубрика мемуары вытеснила бы все остальные. Помимо внутренней мотивации — раз есть аудитория, сложно удержаться и не рассказать анекдот, — я воспринимаю это как внешнюю потребность. Как будто публикация текстов теперь требует человеческой атрибуции: это моя рука, мой голос; своеобразный налог на ведение канала. Кто-то скажет — понятно, искусственный интеллект, у работников медиасферы появилась теперь новая обязанность — доказывать, что ты человек. На ИИ действительно сейчас удобно вешать всех собак (самый наглядный пример ии-вошинга — увольнения: людей сокращают по каким-то своим причинам, а объясняют ии-оптимизацией) и почти всегда небезосновательно: ИИ — мощная сила, которая дестабилизирует систему и швы рвутся во многих местах. Но в этой истории ИИ просто еще один шаг в той перестройке медиа, которая началась задолго до этого. Возросшее влияние личного — это хвост того информационного слома, начавшегося в десятых с распространением соцсетей и породившего в первую пятилетку термины фейкньюс и постправда. Уже подросло поколение, не помнящее эпохи, когда Догма «Ведомостей» была непререкаемым стандартом не только для газеты «Ведомости». Растет поколение людей, для которых новости — это тот или иной вид пропаганды. Информационная беспристрастность окончательно уступила место информационной чуткости, на первый план в медиа вышли аутентичность и социальная репрезентация. Безличная речь стала какой-то подозрительной. Мне нравится формулировка из эссе Анны Толстовой о Фрэнсисе Бэконе, который писал свои мясные тела без изучения анатомии: правда чувства вытесняет правду знания. Мне кажется, с некоторыми оговорками она подходит и здесь. Точность информации важна, но ее ценность — а вместе с ней и значение фактчекинга — снизилась. Читатели и зрители продолжают делегировать фактчекинг медиа и выбирают каналы, блогеров и инфлюенсеров прежде всего по их ценностям и позиции. Люди привыкли воспринимать информацию как проявление личности или характера автора. В общем, не обязательно в постах регулярно рассказывать автобиографию, но периодически нужно останавливаться и доказывать, что тебе можно верить. Повсеместный персональный нарратив — новый этап новой искренности. Дэвид Фостер Уоллес в своем знаменитом эссе E Unibus Pluram жаловался на постмодернизм и предсказывал, что новые литературные бунтари будут избегать иронии и рассказывать скучные, честные и сентиментальные истории. Теперь в смежном лагере — медиа — искренность становится обязательной процедурой для авторов, механизмом заработка доверия.

Ноябрьской ночью молодой человек вышел на балкон элитного ЖК на берегу Темзы. Его зафиксировала камера МИ-6 — штаб-квартира разведки расположена напротив, на другом берегу реки. Парень подошел к углу балкона, посмотрел вниз, потом — к другому углу. После этого вернулся в середину и прыгнул через перила в реку. Его тело нашли через несколько часов. Парня звали Зак Бреттлер. В своей новой книге Патрик Радден Киф пытается разобраться, что случилось с ним, а что — с городом, для которого эта смерть была не то, чтобы характерна, но показательна. Киф использует падение Бреттлера, чтобы описать падение Лондона — следует признать, метафора эффектная. Книга так и называется London Falling — название классное, я во многом из-за него и взялся. Что случилось с Лондоном? Его погубил иностранный капитал: из промышленного центра он превратился в позолоченный город — роскошный, но пустой и бессмысленный. Пустой в прямом смысле: миллиардеры скупают огромное количество элитной недвижимости через офшоры, в них никто не живет и свет не горит. Таким же зданием был ЖК Ривероук, с балкона которого прыгнул Бреттллер. «Лондон для миллиардера — то же самое, что джунгли Суматры для орангутана. Мы этим гордимся», — говорил мэр Борис Джонсон в 2014 году. Киф считает, что гордиться тут нечем. Следует уточнить, что это не антикапиталистическая книга, «погубил капитал» — конечно, очень грубая формулировка и только отчасти правда (но это тг-пост, могу себе позволить). Киф рассказывает, как изменилась социальная среда — как она позволяет одним лгать, а другим верить и как маленькие шаги приводят к большой трагедии; прежде всего London Falling — это тщательное расследование смерти. Лондон погубил иностранный капитал и отгадайте какой именно. Бреттлер учился в частной школе Mill Hill, которую окончил сын олигарха Александра Лебедева, а после него многие другие дети миллиардеров из постсоветского пространства. Они носили роскошную дизайнерскую одежду, устраивали вечеринки в клубах и плевали на все условности. А еще — вызывали такси, чтобы доехать из общаги до учебного корпуса, хотя там несколько минут ходьбы. Бреттлер рос в эпоху инстаграма и показной роскоши, но эта безумная русская версия его совершенно заворожила. Притворяйся, пока не станет получаться: Бреттлер стал рассказывать новым друзьям и знакомым, что он Зак Исмаилов — сын то ли русского, то ли казахского уранового магната, который на короткой ноге с Владимиром Путиным. Да и сам Зак не промах: делает дела, находит варианты, решает проблемы. Какую-то часть в начале книги Киф рассказывает не про Лондон, а про Лондонград. Честно скажу, книгу я не дочитал, но не потому что она плохая — книга хорошая. Патрик Радден Киф — журналист Нью-Йоркера, большой автор, написал много признанных бестселлеров (как-то писал, что он выступил моделью для бренда одежды и над ним все шутили). Во-первых, мне сложно было подключиться к лондонским проблемам, несмотря на всю их понятную универсальность. Во-вторых, нарративный нон-фикшн — за некоторыми исключениями — не мой любимый жанр, когда речь заходит про расследования преступлений, мое внимание рассеивается, я теряю нить. Но не исключаю, что вернусь к этой книге. Это имеет смысл хотя бы из-за всех этих удивительных деталей. Зак Бреттлер-Исмаилов обзавелся почтой на домене ru. Он изображал густой русский акцент. Однажды он пришел на футбольную тренировку в блатных татуировках, как у Вигго Мортенсена в фильме «Порок на экспорт»: купола, десятиконечные звезды под ключицами (предположу, что все-таки восьмиконечные и Киф напутал), надпись «За святую Русь». Друзьям он сказал, что братва делает такие начинающим бандитам. Друзья только закатили глаза. После смерти Зака мать нашла чек из интернет-магазина за набор переводных татуировок «Русская тюрьма».

Не совсем по теме канала, но в последнее время от друзей и знакомых из крупных компаний все чаще слышу одну мысль: стоит научиться ручному труду — сантехнике, отделочным работам или освоить, например, ремонт холодильников. В некоторых технологических компаниях либо идут, либо планируются сокращения, не только из-за ИИ, но и по «экономическим причинам», а ручной труд всегда прокормит. Такие разговоры, разумеется, нужно делить на два, конкуренция среди исполнителей на платформах тоже высокая. Кроме того, люди гуманитарного склада часто испытывают странный, непонятный мне зов «реального сектора». Правда в большинстве случаев он так и остается на уровне идей. Есть исключения — мой друг, журналист с профильным образованием, вышел из редакции посреди рабочего дня, потому что понял, что не может этим больше заниматься, не может даже дописать абзац. Он устроился крановщиком на металлургическом заводе, вот уже несколько лет там работает. Тяга к вещественности в последние годы обрела дополнительные культурные причины. Смартфоны и компьютеры отдалили нас от мира осязаемых наслаждений, которые дарят громоздкие механизмы и фактурные строительные материалы, пишет Иэн Богост в своей книге «The Small Stuff» (из рецензии «Нью-Йоркера»). Поэтому людей завораживают ролики на ютьюбе, где люди медленно чинят крышу или облицовывают плиткой ванну. Богост в книге воспевает рыбалку нахлыстом, вязание и резьбу по дереву — занятия, способные дать насыщенный сенсорный опыт. А на днях прочитал статью, что молодые высококвалифицированные специалисты с дипломами MBA в США отказываются от работы в корпорациях и ищут небольшой локальный бизнес с физическим трудом. Популярны как раз сантехника, отопление, электромонтаж, производство воздуховодов. Так они пытаются застраховаться от рисков, связанных с развитием ИИ. В среде выпускников топовых бизнес-школ стало модно не создавать стартапы, а покупать работающий бизнес. Лучше владеть сантехнической компанией в провинции, чем работать в Кремниевой долине. В США это еще поддерживается целевыми кредитами на покупку таких компаний. В 2024-м был прорыв в выдаче таких кредитов, а в 2025-м — исторический рекорд. Наживу почувствовали и фонды прямых инвестиций. Крупный капитал тоже начал активно скупать компании в сфере HVAC (отопление, вентиляция и кондиционирование) — такие услуги нужны людям независимо от экономических кризисов и технологических циклов. Я слушаю друзей про высокий рыночный потенциал отделочных работ и вспоминаю, что сам недавно купил себе новый перфоратор, когда вешал карнизы — и, признаться, получается неплохо.

Генрих Манн решил уехать из Германии в феврале 1933 года. Его только что вынудили уйти с поста президента секции изящной словесности Прусской академии искусств, а знакомый французский посол на одном приеме прямо предупредил, что ему пора бежать. Чтобы не привлекать внимания, он пришел на вокзал без вещей, только с зонтом. Чемодан принесла его подруга Нелли Крегер, как бы между делом она закинула его на полку в купе и вернулась обратно домой. На перекладных Генрих Манн добрался до Карлсруэ, а оттуда до пограничной станции Кель. Поезда наверняка контролируют строже, подумал он и решил перейти границу с Францией пешком. Между двумя КПП — немецким и французским — 234 метра, Генрих Манн выдохнул, лишь когда французский пограничник поставил штамп, ему он наврал, что приехал на пару дней развеяться. Читаю книгу Флориана Иллиеса «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари» (перевод Михаила Рудницкого). Это совместный проект Яндекс Книг и Ad Marginem. Не поклонник Иллиеса, но повествование, надо сказать, бойкое. Уже на следующий день Генрих встретился со своим братом Томасом Манном в Париже, но разговор вышел недолгим — братья не ладили. Томас Манн в это время был на гастролях с докладом «Боль и величие Рихарда Вагнера», он и не собирался бежать из Германии. После гастролей они с женой планировали отдохнуть в «лесном отеле» в швейцарском Арозо, который послужил частичным прообразом санатория в «Волшебной горе», а потом вернуться домой. Пока Томас Манн ездил с лекцией, ситуация в Германии изменилась. Прессе не понравилось, как он отозвался о творчестве Вагнера: «дилетантизм, возведенный в степень гениальности». В апреле вышла статья «Протест Мюнхена — города Рихарда Вагнера», где против Манна выступили 45 деятелей культуры, включая Рихарда Штрауса. Они подписали письмо, где говорилось, что Манн принижал немецкий дух перед иностранцами. Ему стали присылать угрозы, полиция заблокировала его счета и конфисковала машины. В июне был выдан ордер на превентивный арест Томаса Манна. Возвращаться было нельзя, гастроли превратились в изгнание. В тот февральский день, когда братья Манн встретились в парижском ресторане, будущую жену Генриха Нелли Крегер в Берлине допрашивает гестапо. Ее отпустили только через три дня, но допросы продолжаются в марте, во время одного из них она получает сотрясение мозга. Ей не дают визу из-за долгов (вроде как генриховских — за квартиру). Она решает бежать из Берлина в Ниндорф на Балтийском море, а затем в Засниц на острове Рюген. После этого на какой-то лодке добирается до Копенгагена, а оттуда уже до Парижа. С Генрихом она встречается только в июне — спустя пять месяцев. В версии Иллиеса, подвыпивший Генрих Манн смотрит на ввалившуюся в его номер исхудавшую Нелли и выпучив глаза спрашивает: «Нелли, дорогая, как ты смогла, как ты сумела сюда добраться?».

❗️ Минюст признал иноагентом видеопроект «Ромб». В список иностранных агентов также включены: 🔵литературный критик Галина Юзефович, 🔵руководитель программ Школы гражданского просвещения Инна Березкина, 🔵журналист Екатерина Аренина (Алалыкина). ▪ Подписывайтесь на «Ъ» в MAX | в Telegram

Галине Юзефович — моя искренняя и безоговорочная поддержка

Когда мы перестаем слушать новую музыку Все чаще предательский стриминг-алгоритм в машине включает песни нулевых/десятых годов и все реже рука тянется переключить их — пока в этой борьбе бигтеховский продукт одерживает победу. Наткнулся на подходящий текст о том, когда наступает «музыкальный паралич» — момент, когда человек перестает искать и слушать новую музыку. Информация, может, и не самая новая, но собрано много статистики — читайте оригинальную статью, в ней красивые графики. Подростки открыты новым музыкальным впечатлениям — музыка глубоко переплетается с эмоциональным и личностным формированием в юности. Поэтому песни детства оказывают огромное влияние на музыкальные вкусы на протяжении всей жизни. Данные Spotify показывают, что люди чаще всего включают именно те песни, которые впервые услышали в возрасте с 13 до 16 лет. Отсюда же и другой эффект — каждое поколение считает, что музыка «была лучше в мои времена». Это уже данные опроса YouGov. Исследование сервиса Deezer показывает, что в 24 года человек слушает максимально разнообразную музыку – он достигает музыкального пика. После этого следить за новыми трендами в музыке становится все тяжелее. В 31 год музыкальный вкус окончательно стагнирует. Похожие результаты содержатся в данных для внутреннего использования Spotify. Чем старше человек становится, тем сильнее его предпочтения удаляются от текущего мейнстрима. Spotify утверждает, что музыкальный паралич наступает в 33. Это результат биологических закономерностей и бытовых ограничений. Опрошенные Deezer люди жалуются, что новую музыку мешают слушать слишком большой выбор (19%), напряженная работа (16%), уход за маленькими детьми (11%). Грустно звучит: музыка больше значит для молодых и только они могут себе позволить в ней разбираться; чем человек старше, тем больше времени занимает рутина. В конце текста автор — дата-журналист Дэниел Паррис — вспоминает классическую дилемму исследования-эксплуатации (explore-exploit tradeoff). Что лучше — тратить ресурсы на поиск нового, чтобы в будущем найти что-то лучшее, либо использовать то, что уже хорошо известно? Большинство жизненных ситуаций — это постоянный баланс между этими двумя стратегиями. Вы выберете новый ресторан или вернетесь в проверенный? Посмотрите новый фильм или пересмотрите любимый? Возможно, 30 лет — это оптимальная точка на музыкальном пути. Человек потратил столько времени на изучение новой музыки и заработал право отдохнуть — теперь ему достаточно тех альбомов, что он накопил. Важная информация: музыкальный паралич — это не приговор. Исследования говорят, что открытость к новой музыке можно развивать. Это не так просто, как в юности, для этого нужны дополнительные усилия и время. Но если не поддаваться коварной ностальгии, если вовремя выключать стриминги, то можно поддерживать интерес к новой музыке; как поется в одной старой песне — если не закрыть вовремя глаза, можно подсмотреть эти чудеса. https://www.statsignificant.com/p/when-do-we-stop-finding-new-music

Интересная концепция — в Токио есть книжный магазин Morioka Shoten, который продает только одну книгу в неделю. Это по сути одна комната, в ней несколько экземпляров одного издания, иногда продажу совмещают с мини-выставкой, посвященной текущей книге — картины, видео-арт и другие проявления искусства. Выглядит невероятно стильно. Магазин расположен в районе Гинза, в здании Suzuki Building, признанном историческим памятником. Suzuki Building — яркий пример японского модерна конца 1920-х годов. После Великого землетрясения Канто в 1923 году (была разрушена половина города) Токио отстраивался и создавал прочные, функциональные и при этом эстетически выразительные здания. До того, как открыть Morioka Shoten, владелец управлял классическими книжными и букинистическими магазинами. У магазина есть слоган, который печатают на визитках, шоперах, футболках: «Morioka Shoten — одна комната с одной книгой».

Моральная экономика. От проституции до продажи органов: что говорят спорные сделки о работе рынков Читал не так давно книгу с таким названием (Moral economics: from prostitution to organ sales, what controversial transactions reveal about how markets work). Ее автор — лауреат Нобелевской премии по экономике Элвин Рот —пишет про рынки, которые вызывают моральное осуждение и которые не могут регулироваться только деньгами. Это секс-услуги, суррогатное материнство, наркотики, продажа органов, эвтаназия и так далее. Моральное отторжение — это социальное ограничение для рынков, которое нужно учитывать, вопрос в том — каким именно образом. Рот описывает «отталкивающие сделки». Это такая ситуация, когда все стороны сделки хотят в ней участвовать, но третьи лица считают, что им нельзя позволять это делать по моральным или религиозным причинам, даже если сделка не наносит им прямого измеримого вреда. Это не относится к отвращению, потому что это биологическая реакция, отторжение — социальная. Классический пример отталкивающей сделки — однополый брак. Неклассический — конина в Калифорнии. Продавать конину в качестве еды в этом штате — уголовное преступление, 60% жителей проголосовали против этого на референдуме в 1998 году. Само по себе поедание конины не обязательно вызывает отвращение, но одним людям не нравится, что другие считают конину подходящей едой. Запреты моральных рынков неэффективны, пишет Рот. Лучше настроить их, провести дизайн. Собственно, за это ему дали Нобеля: он вместе с коллегами предложил теорию стабильных распределений и практику дизайна рынков. А ее уже применили к рынку почек. Продажа органов запрещена во всем мире (кроме Ирана), многие готовы пожертвовать почку близкому, но некоторые биологические параметры (один из них — группа крови) могут не позволить этого сделать. Рот предложил цепочки обмена, например, когда две несовместимые пары меняются донорами, а также более длинные и сложные комбинации. В книге вообще многое объясняется на почках. Здесь много исторических исследований моральных рынков, есть интересные кейсы, как минимум одно описание незапланированного эксперимента. Депутаты случайно декриминализировали проституцию в американском штате Род-Айленд. Приняв поправку к закону, они непреднамеренно определили проституцию как оказание услуг на улице. Продажа секса в помещении неожиданно стала легальной. Заметили это только в 2003 году и пользовались до 2009. За это время значительно снизились случаи изнасилований, пишет Рот. Эксперименты — одно из решений, которое он предлагает. Нужно протестировать легализацию проституции и продажи легких наркотиков: провести пилоты, собрать данные и фидбэк, настроить правила, пишет Рот. Проституцию и наркотики пытаются запретить десятки лет, но на эти услуги существует неустранимый спрос, а запреты не работают. Рот вспоминает кантовский принцип моральной философии «должен» значит «можешь»: если мы считаем, что должны следовать какой-то моральной норме, то эта норма должна быть осуществимой. Но если десятилетия запретов не работают, то наш моральный долг — найти альтернативное решение. Рот предлагает взять на вооружение data driven подход. Это слабое место, которое признает сам Рот: рациональные аргументы и ставка на данные не работают в моральной сфере. Даже доказавший эффективность почечный обмен подвергается критике и запрещен в некоторых странах. Моральную ценность чего-либо крайне трудно объективно измерить, как например, оценить человеческое достоинство? Люди испытывают моральное отторжение не из-за недостатка данных: даже множество убедительных графиков не способны изменить их эмоции. Язык эффективности не всегда работает, да и не везде нужен. В этом смысле название книги можно читать как оксюморон: экономика учит сравнивать варианты, последствия и выгоду, мораль отказывается признавать сам выбор допустимым.

Читаю «Краткую историю этики» Аласдера Макинтайра. Макинтайр — один из крупнейших современных философов (умер в мае 2025 года). Центральный тезис книги в том, что моральные понятия не вневременны: они связаны с конкретными историческими формами социальной жизни и частично эту жизнь образуют. Например, Платон считал, что справедливость — точнее, самое близкое к ней греческое понятие — это такое положение дел, при котором каждый человек занят своим делом и выполняет возложенную на него функцию; несправедливость же возникает тогда, когда этот порядок нарушен. Сейчас это звучит, кхм, странно, но и форма общественного устройства другая. Макинтайра обвиняли в релятивизме, сам он его отвергал. По его мнению, каждая крупная философская школа или эпоха все-таки претендовала на обладание универсальной истины о природе морали. Книга ценна не столько доказательством главного тезиса, сколько собранной для этого доказательной базой: Макинтайр рассказывает всю историю моральной философии, начиная с Древней Греции. Это сборник лекций, увлекательный учебник — подойдет всем, кто уже подзабыл предмет или — чего уж там — никогда его не изучал. По этому поводу вспомнил одно исследование — попытку понять, делает ли этическое знание человека лучше. Люди, которые больше других разбираются в этике и много об этом размышляют, — профессора этики — насколько они морально ответственны в реальной жизни? Чтобы это выяснить, ученые Эрик Швицгебель и Джошуа Раст исследовали почти 600 профессоров: 198 этиков, 208 философов другой специализации и 167 преподавателей с других кафедр (физики, химии и пр.). Анализ проводили по восьми направлениям: голосование на выборах, благотворительность, вегетарианство, донорство, поддержание связи с родителями, отзывчивость на вопросы студентов и др. Ни по одному пункту этики не продемонстрировали более высоких стандартов поведения. Они чаще признавали некоторые действия аморальными — например, отказ от благотворительности, — но на практике вели себя так же, как их коллеги. Более того, самую высокую оценку по моральному поведению получили профессора с других кафедр: 4,5 из 7 возможных против 4,4 у этиков и 4,3 у других философов. Впрочем, исследователи считают эту разницу статистической погрешностью. Философское размышление может быть инертным, говорят исследователи: человек признает долг, но продолжает вести себя так же, как если бы он об этом не задумывался. Большинство людей стремятся быть морально посредственными, объясняет Эрик Швицгебель. Они хотят быть примерно такими же нравственно хорошими, как их сверстники: не особенно лучше, но и не особенно хуже. Они не хотят быть единственным честным человеком в классе мошенников. Кроме этого этики считают несправедливым требовать от них более высоких стандартов поведения только из-за их профессии. «Если вы хотите, чтобы я тоже был примером для подражания, вам следует платить мне больше», — ответил один из профессоров. Для чего же нам нужны моральные размышления, задается вопросом Швицгебель в одном из своих эссе. Возможно, не для самосовершенствования, а для того, чтобы точнее откалибровать свой уровень посредственности: «Я сижу на диване и отдыхаю, пока моя жена убирает посуду после ужина. Я знаю, что с моральной точки зрения было бы лучше помочь, чем продолжать отдыхать. Но насколько, собственно, плохо было бы с моей стороны не помочь? Очень плохо? Совсем чуть-чуть плохо? Не так уж плохо, но и не так хорошо, как хотелось бы, если бы я не ленился? Вот вопросы, которые не дают мне покоя. В большинстве случаев мы уже знаем, что такое хорошо. Чтобы понять это, не требуется особых усилий или навыков. Гораздо интереснее вопрос, насколько нам комфортно быть далекими от идеала».

Несколько месяцев назад прогнозировал в колонке для Reminder падение прикладного нон-фикшна из-за развития ИИ, а тут писатель Тим Феррис, который занимается созданием такого нон-фикшна, заявляет: это уже произошло. Продажи его книг в 2025 году упали на 46%, в 2026 динамика усиливается — уже минус 57%. До этого книги Ферриса продавались стабильно и спустя десять лет после выпуска. Впервые продажи упали (-5%) в 2022 году — в год запуска ChatGPT. Его литагент убежден, что причина именно в ИИ: «2025 год стал первым крупным падением, в 2026-м стало ещё хуже. Единственное реальное изменение за этот период — это скачок в развитии искусственного интеллекта». Тим Феррис — гуру селф-хелпа, на русском выходили его книги «Как работать по 4 часа в неделю», «Совершенное тело за 4 часа», «4-часовой шеф-повар». Книги Ферриса — это практические инструкции, как улучшить свою жизнь. Лучшим медиа для инструкций в 2019 году были книги, сейчас — чат-боты. ИИ, прочитавший тысячи книг, способен всего за 15 секунд составить персонализированный протокол с учетом вашего веса, расписания, травм и неприязни к творогу, пишет Феррис. Под угрозой весь контент, где основная ценность — передача инструкции: ролики, подкасты с советами, онлайн-курсы, рассылки, блоги. ИИ становится интерфейсом ко всему этому, исходный контент превращается в сырье, с которым пользователь не взаимодействует напрямую. Но Тим Феррис продолжает верить в силу книг. Он говорит, что секрет его методики в описании последовательности событий и ярких личных историях, которые убеждают людей менять привычки, чат-боты на такое не способны. В 2010 году он выпустил 608-страничную книгу о том, как получить супер-тело за 4 часа в неделю «The 4-Hour Body». Ее купили миллионы людей, но некоторые друзья писали Феррису такие сообщения: «Старик, я тебя люблю, но читать такой огромный текст нет времени. Отправь, пожалуйста, пару быстрых советов, как сбросить 20 фунтов» Стал ли кто-то из этих друзей ближе к супер-телу хоть на один шаг? Нет. Зато тысячи читателей книги сбросили более 100 фунтов, говорит Тим Феррис, вот, посмотрите сами, фотографии до и после. И Тим Феррис понял, что он хочет писать книги для 10 тысяч человек, а не снимать шортсы для 10 миллионов. Некоторые его ролики к подкастам набирали 50-100 млн просмотров или 50 тысяч лайков, отгадайте, пишет Феррис, как это отразилось на загрузке самих подкастов, где были все важные нюансы? Абсолютно никак. Происходит трансформация медиаполя, но место, где можно будет обстоятельно поразмышлять над интересной темой, останется. Оно станет меньше, но не исчезнет. Совет Тима Ферриса (а давать советы — его основная работа) такой: найдите свою заинтересованную аудиторию — удивляйте и радуйте ее. Гори оно все огнем, говорит Феррис, я буду верен длинному формату. https://tim.blog/2026/06/12/has-ai-already-killed-nonfiction/

Люди устают от мира, где все объяснено Это тезис из тренд-репорта The Unknown Unknowns 2026 компании Nextatlas. Компания ищет так называемые слабые сигналы — ранние культурные явления, которые еще не стали массовыми. Для этого она проводит семантический анализ, сравнивает новый сигнал с типичным языком категории. Замеряет динамику: если тема растет, ее считают важной. Все это делают нейросети. Компания также продает различные платформы для тренд-аналитики на базе ИИ. С подобным контент-маркетингом нужно быть осторожным: скачаешь отчет один раз, потом компания будет отправлять тебе письма и подписывать их «с уважением к Вам и Вашему бизнесу». Под яркой формулировкой в отчете могут быть собраны совсем разные явления. При всех «но», мне кажется, тезис про meaning fatigue довольно любопытен. Люди страдают от смысловой усталости — состояния, когда любой вопрос решается мгновенно, пишет Nextatlas. Гладкая коммуникация все больше становится товаром, поэтому внимание переключается на двусмысленность: нелинейные системы, загадочную эстетику, незавершенные нарративы. Люди скучают по усилию, которое они раньше тратили на поиск и раскрытие смысла. Поэтому они тянутся к поэтической эстетике, поп-сюрреализму, метафорическим высказываниям — тому, где есть пространство для интерпретации. В 2025 году люди стали чаще искать «poetic», «hidden meaning», «ambiguity». Сильнее всего потребность в неоднозначности проявляется у зумеров. Области, где этот тренд ярче заметен: искусство и дизайн, графика, архитектура. В документе есть еще несколько рыночных кейсов, но они кажутся не очень убедительными. Концепция, описанная в отчете, легко ложится на теорию расколдовывания мира. Последний этап был связан с распространением цифровых платформ и упором на большие данные — мир стал более прозрачным, но менее содержательным. Теперь новый этап расколдовывания — ИИ. Из мира пропадает аура, дистанция, загадка. Это вызывает культурное сопротивление.

Рембодлер pinned «Тем временем журналы «Рембодлер» доехали до всех магазинов, для удобства закреплю список: ▪️Москва: «Фаланстер», «Поляндрия Letters», «Primus Versus», «Пиотровский», «Чехов и Компания» ▪️Петербург: «Подписные издания», «Все свободны». ▪️Новосибирск: «Карта…»

Тем временем журналы «Рембодлер» доехали до всех магазинов, для удобства закреплю список: ▪️Москва: «Фаланстер», «Поляндрия Letters», «Primus Versus», «Пиотровский», «Чехов и Компания» ▪️Петербург: «Подписные издания», «Все свободны». ▪️Новосибирск: «Карта мира». ▪️Казань: Смена ▪️Екатеринбург (Верхняя Пышма): Книги и другие измерения   Появляются отзывы от книжного сообщества (читать их чертовски приятно):   Анастасия Шевченко: «И как будто напрашивается вопрос из зала, зачем сейчас бумажные журналы, да еще и с эссе. Но, например, вчерашний именинник Бродский говорил: «литература в конечном счете есть хроника того, как накапливаются неприятности и как человек противостоит им». А толстые литературные журналы — дайджест этой хроники, реальный артефакт этого виртуального противостояния». Екатерина Петрова: «Если говорить о новых литературных журналах, которые появились в последнее время, — не беру старые издания с длинной историей и своей спецификой, — то, на мой взгляд, «Рембодлер» пока выглядит самым интересным и самым достойным проектом. Круто. И очень рада, что этот номер у меня теперь есть».