Сóрок сорóк

👆В тему будет интересный пример из недавней истории американского социализма. Как раз про сионизм и антисионизм. Буквально в последние 5 лет в США ярко взошла звезда DSA, партии демократических социалистов. Структурно это довольно любопытное политическое образование, следующее традициям Республиканской и Демократической партий. Т.е. это не партия в “классическом” смысле слова (тем более не “партия ленинского типа”), а пестрая децентрализованная конфедерация десятков различных фракций (caucuses), объединенных необходимостью уплаты членских взносов в единую кассу. Фракций там действительно до черта: троцкисты, маоисты, ортодоксальные марксисты-ленинцы, квир-феминистки, противники “интерсекциональности”, профсоюзные органайзеры, анархисты разного рода, сторонники революции, сторонники реформизма и т.д. - на любой вкус, короче. И что любопытно: помимо необходимости уплаты взносов, чуть ли не единственным идейным постулатом, разделяемым всеми фракциями DSA, является ненависть к т.н. “сионизму”. Причем в особо экстремальной форме: т.е. в форме категорического отказа в праве Израиля на существование, ибо это “фашистское и колониальное государство апартеида”. Ну и со всеми вытекающими в виде “критической поддержки” Хамаса, бесконечными акциями в защиту Палестины, травлей оппонентов и требованиями создания единого еврейско-арабского государства “от моря до моря”. Это своего рода консенсус для всех членов DSA. Однако так было не всегда. Бóльшую часть своей истории DSA представляла собой карликовую партию в 3-5 тысяч человек, идейным ядром которой являлась группа демократических социалистов, державшихся воззрений Майкла Харрингтона - одного из основателей партии. А воззрения эти были достаточно “правыми”: Харрингтон съел собаку на критике “реального социализма” и в целом был умеренным социал-демократом. А самое главное, что он еще и ко всему прочему поддерживал “социалистический сионизм”, будучи скептически настроеным к экстремальному “антисионизму” эпохи Холодной войны, который в конечном итоге уперся в тупик, заставив даже ООП Арафата в 1993 признать право Израиля на существование. Соответственно, разделяя тезис о “двух государствах”, признавая необходимость демократического развития как израильского, так и палестинского общества и отвергая непримиримый экстремизм борцов за Палестину “от моря до моря”, Харрингтон заложил традицию очень умеренного взгляда DSA на ближневосточную проблему. Все начало меняться в 2017 году. Ибо избрание президентом Дональда Трампа, запущенная демократами истерия по поводу “фашизма” и неудачная кампания Берни Сандерса дала неожиданные результаты: в DSA массово вливались толпы возбужденных неофитов, имеющих совершенно иной, - по сравнению с “оригинальным ядром”, - политический бэкграунд (или не имевших его вообще). Уже в середине 2017 в DSA состояли 24 тысячи человек и далее рост шел по нарастающей: в 2020 (на фоне новой общенациональной истерии вокруг BLM) численность достигла 90 тысяч, а ныне в партии состоит около 120 тысяч членов, что делает её третьей по численности после двух традиционных гигантов. Естественно, с таким масштабным вливанием “новой крови” старая верхушка DSA не могла справиться в принципе. Мало того, эти толпы “новых социалистов” были куда сильнее подвержены влиянию громких ультрарадикальных лозунгов, поэтому очень скоро “старое ядро” партии, состоявшее из пожилых и малоактивных “демократических социалистов” было вытеснено куда-то на край собственной партии, где они образовали впоследствии маловлиятельную фракцию “Северная звезда”. Естественно, пользуясь заложенной этими стариками традицией демократической дискуссии, масса “новых социалистов” принялась изменять идеологию партии в соответствии с собственными взглядами. И первой “жертвой” смены курса стала позиция по палестинской проблеме. Не очень понятно, с чем была связана ненависть к Израилю со стороны масс “новых социалистов”, но подозреваю, что наиболее вероятным объяснением этого стихийного консенсуса стал банальный “негативизм” - т.е. принципиальное противостояние позиции Дональда Трампа, который в первую свою каденцию активно поддерживал израильское правительство. Уже в 2017 году DSA поддержала антиизраильское движение за бойкот, изъятие инвестиций и санкции (BDS), ну а дальше пошла классическая “зачистка” всех тех партийных функционеров, кто еще пытался держаться старых принципов DSA, оправдывая “право Израиля на существование”. Эта борьба с “предателями и ренегатами” еще больше укрепила и отточила “антисионистскую позицию” DSA. Наиболее скандальным из подобных эксцессов стало давление DSA на сенатора от Демократической партии (и нью-йоркского отделения демократических социалистов) Александрию Окасио-Кортес, которая, якобы, наносила ущерб имиджу партии отступлением от безоговорочных взглядов, отрицающих право Израиля на существование. Во всех случаях DSA требовала (и добивалась) от сенатора покаяния и извинений за свою излишне миролюбивую позицию, хотя радикальные фракции вовсе требовали её изгнания. Само собой, на нижних уровнях DSA несогласие с непримиримой пропалестинской позицией, - превратившейся в идею-фикс для всех многочисленных фракций, - однозначно является нетерпимым фактором, за которым следует исключение и “отмена” подобных товарищей, с которыми не может быть никакого диалога. Это интересно, поскольку даже деликатный вопрос о “интерсекциональности” с поддержкой всяких запрещенных +ТБЛГ внутри DSA может носить дискуссионный характер (есть фракции, которые открыто не разделяют “квир-ценностей”), но вопрос об Израиле как изначально колониальном и расистском государстве, не имеющим права ни на существование, ни на оборону, является краеугольным камнем всего нынешнего здания DSA, который непозволительно трогать никому.

Клезмер-группу Dobranotch забросали камнями на фестивале в Испании после того, как фронтмен назвал израильско-палестинский конфликт «сложным» 2 августа петербургская клезмер-группа Dobranotch выступала на фольклорном фестивале Pardiñas в испанском Гитирисе. Концерт пришлось досрочно остановить, когда часть зрителей забросала музыкантов камнями. Одного из участников увезли в больницу с травмой. Об инциденте фронтмен, Митя Храмцов, рассказал в Facebook. Dobranotch — коллектив, основанный в 1997 году, играет традиционную еврейскую музыку клезмер вперемешку с балканскими, украинскими и кавказскими мотивами. Группа родом из Петербурга, сейчас участники живут в Германии. Ещё до фестиваля организаторы предупредили группу, что поддерживают Палестину, а часть зрителей может прийти с палестинскими флагами. Музыкантов спросили, как они к этому отнесутся, учитывая, что их музыка ассоциируется с еврейской культурой. В группе ответили, что не возражают, но не хотят, чтобы их принуждали к политическим заявлениям со сцены. Организаторы, по словам группы, отнеслись к этому с пониманием. Концерт, собравший несколько тысяч зрителей, начинался спокойно. Затем на ограждении перед сценой появились палестинские флаги, кто-то развернул огромный флаг, а часть публики у сцены начала скандировать и поднимать самодельные плакаты, требуя от музыкантов «сказать что-то про Палестину». Фронтмен группы Митя Храмцов в итоге решил высказать своё мнение. Он говорил о нарастающей поляризации в мире, упомянул израильско-палестинский конфликт, войну России против Украины и политический раскол в США и призвал аудиторию «быть добрее друг к другу». Толпа не успокоилась. От Храмцова требовали более чёткого заявления, пытались вручить ему палестинский флаг. Он снова начал говорить, но успел лишь назвать израильско-палестинский конфликт «сложным». Закончить речь ему не дали, сразу после этого часть толпы взорвалась криками. По словам Храмцова, музыкантов оскорбляли, кто-то забрался на сцену с флагом, в группу полетели камни. Кидавшие попали в одного из участников. За кулисами, рассказывает Храмцов, кто-то из команды фестиваля предложил ему просто произнести «Free Palestine», чтобы концерт продолжился. Он отказался, пояснив, что поддерживает право как и израильтян, так и палестинцев на свободу и достоинство, но повторять лозунг под давлением было бы, по его словам, бессмысленно. Организатор фестиваля, культурная ассоциация Xermolos, позже объяснила отмену концерта соображениями безопасности. При этом в ассоциации подчеркнули, что их пропалестинская позиция не изменилась. Охраны на площадке, по словам группы, практически не было. Молодёжная левая организация Coordinadora da Mocidade Socialista из Луго обвинила в случившемся саму группу, заявив, что виной всему их прошлые выступления в Израиле. После концерта музыканты обнаружили, что протест готовился заранее: в соцсетях появлялись посты, где Dobranotch обвиняют в выступлении в «оккупированной Палестине» (судя по всему, имелся в виду концерт группы в Тель-Авиве) и призывают бойкотировать их приезд. Храмцов написал, что за всю историю коллектив не сталкивался с такой агрессией, и «как группа, играющая восточноевропейскую еврейскую музыку» и как антивоенные эмигранты из России. Видео: julcruzf, nuMaGz / X 📡 Читайте новости о жизни знаменитостей в канале VIP-РАДАР 📡

👆☝️Upd. С удовольствием узнал, что еще в 2022 году киевскими полицейскими (!!!) для противодействия российскому наступлению был создан Специальный сводный отряд имени Нестора Махно. И там же, в Киеве, примерно в это же время, неким старым патриотом по имя-фамилии Иван Савельев, начавшим свою боевую карьеру еще в 2014 году в добробате “Киевская Русь”, была организована Мобильная группа по ремонту стрелкового оружия имени Нестора Махно. Вот такая эпоха, браты. Своеобразная

👆От себя добавлю, что тут мы видим скорее закономерный результат “кражи символов”. Что я имею в виду? Личность Махна, насколько я припоминаю, была заюзана украинскими националистами в качестве подпорки для собственной идеологии еще в 2000е годы. Первопроходцем в этом деле стал олдовый националист Олесь Доний (в 2022 входил в Совет по дерусификации, декоммунизации и деколонизации), который в 2005 году заложил традицию “Махнофеста”, он же “День незалежности Украины з Нестором Махно” (в 2009 именно в преддверии этого культурно-патриотического мероприятия в присутствии госчиновников во главе с министром внутренних дел Луценко в Гуляйполе и был открыт злополучный памятник). Немногим после в бой за Махна вступил признанный в РФ террористом Корчинский со своим признанным в РФ террористической организацией “Братством”. Террорист Корчинский издавна отличался продажностью, непоследовательностью взглядов и провокационным поведением, поэтому громкое обращение к личности Махно тоже было своего рода провокацией, призванной поджечь дупы украинским националистам “старой школы”. Отчасти это удалось, однако пройдет совсем немного времени и фигура Махно, усилиями новой генерации националистов, - типа “Автономного Опира” и их “постмайданных” последователей, - будет более-менее легитимизирована в пантеоне героев украинской нации. Тут уж стало совершенно неважно, что сам Махно толком не говорил по-украински, к украинскому политическому национализму относился пренебрежительно, развел при своём штабе массу евреев, да и петлюровцев саблей по головам гладил; самое главное, что он на определенном этапе сражался с “русскими большевиками-империалистами”. И в целом, - в отличие, например, от убитого им же атамана Григорьева или атамана Зеленого (которые тоже попеременно сражались и с петлюровцами и с большевиками и с деникинцами за “свободу народа”), - имидж Махно не был токсично попорчен еврейскими погромами и повальными грабежами. Да и за рубежом Махно уважают куда больше, чем Петлюру, Бандеру, Шухевича и прочих легендарных борцов за украинское nation state - это с пропагандистской точки зрения большой плюс. Стало быть, мало-помалу во второй половине 2010-х годов в “постмайданной” Украине произошла “посмертная украинизация” Махно, базирующаяся на фрагментации махновского наследия и вычленении из него удобных для антироссийского национализма нарративов: Махно стал символом борьбы с “советским империализмом”, символом абстрактной свободолюбивой украинской идентичности. Социальная составляющая установленного в Гуляйполе “вольного советского строя” была в общем удалена в угоду укрепления “державного духа”. Все это вкупе дозволяло даже откровенным украинским ультраправым легко и непринужденно использовать образ Нестора Махно в своём дискурсе, без опасности впасть в противоречие между тем идеалом, за который сражался именитый батько, и современной Украиной, мягко говоря, очень далекой от этого идеала. К месту как тут не вспомнить финт ныне покойного активиста запрещенного в РФ “Правого сектора” (еще до того, как он перебежал в пророссийскую ОПЗЖ Медведчука) Ильи Кивы, который в 2017 году сыграл Нестора Махно в фильме по пьесе того же террориста Корчинского “Посттравматическая рапсодия”, который, - по мнению самого Кивы, - должен был содействовать перевоспитанию “ватного сообщества” в духе верности украинской нации и любви к Украине. Короче говоря, украинское государство успешно “угнало” образ Махно у самих же украинских анархистов (частью так же примкнувших к “оборонительному патриотизму”), превратив его в один из многих столбов, на которых покоится платформа отнюдь не демократического антироссийского национализма. Поэтому в общем и целом не приходится удивляться тому, что ворвавшиеся в Гуляйполе россияне поломали памятник Махно, который давно уже перестал быть символом “народной воли”, “советской власти” или чего-то в подобном духе. Точно так же, очевидно, как и для украинцев расстрелянный памятник Ленину в Судже являлся не олицетворением “марксистско-ленинского коммунизма”, до которого уже давным-давно никому нет дела, но символом “русского империализма”, якобы поработившего Украину.

Служащие в ВСРФ коммунисты хвастаются вандализмом в взятом российскими войсками Гуляйполе. Что, конечно, глупо. Так-то Махно - командующий частей красной армии, один из самых первых, кто был награждён орденом красного знамени. Брал Мариуполь в 1919 году, разгромил тыл белых, когда они пошли на Москву. Спас советский режим, можно сказать. Ну и вот смотрите. Давайте вспомним, что начало СВО вообще оправдывалось тем, что хохлы охуели и сносят памятники советским деятелям. Пришли русские коммунисты, чтобы памятники защитить и что они сделали? Правильно, сносят памятники советским командирам. А это мы ещё не дошли до того, что Махно боролся с украинскими националистами и против украинской государственности. Ну и совсем уж молчу, что только жалкий человек будет бороться с мертвыми, и только глупый человек будет этим хвастаться. В общем, абсолютная глупость. Зед антифа в своем репертуаре.

Компартия Китая и национальный вопрос Изначально молодая КПК ориентировалась в своей национальной политике на директивы Коминтерна. А Коминтерн в начале 20-х, глядя на стремительно разрушающийся Китай, из-под влияния которого фактически вышли Монголия, Синьцзян и Тибет, в отношении своего великого соседа предусматривал широкую федерализацию, которая должна была стать первым шагом на пути создания единой и дружной семьи народов. Кроме того, что принцип Китайской Федеративной Республики укладывался в “диалектическую” интерпретацию развития государственности, он еще и вполне отвечал учению о “союзе пяти наций” Сунь Ят-сена, с которым Москва стремилась поддерживать дружеские отношения и с организацией которого (Гоминьданом) КПК по требованию Кремля образовала единый фронт. После раскола этого единого фронта в 1927 году КПК оказалась в ситуации, когда коммунистам необходимо было противостоять своим бывшим союзникам-националистам, опирающимся на ханьское большинство. Поэтому, - опять же оглядываясь на мудрые инструкции из Москвы, - китайские коммунисты взяли курс на вовлечение в свои ряды неханьских народов, издавна испытывавших ненависть как к самому китайскому государству, так и непосредственно к китайцам, вытеснявшим национальные меньшинства с плодородных земель. Таким образом, проповедуя борьбу с “национальным угнетением”, на юго-западе созданного в 1931 году Советского района коммунистам удалось наладить взаимодействие с чжунами, которые с большим удовольствием совершали налеты и грабили ханьских крестьян и горожан в составе Красной армии. Собственно, национальная линия Китайской Советской Республики (1931-34) тоже базировалась на принципах полного самоопределения нацменьшинств вплоть до возможности отделения. Новый вираж в национальной политике был сделан после нападения Японии, которая активно использовала лозунги о национальном самоопределении для создания марионеточных государств на территории Китая (Мэнцзян в Монголии и Маньчжоу-го в Маньчжурии). И после восстановления Единого Фронта с Гоминьданом в 1937 году, КПК снимает ставшие неактуальными лозунги о национальном самоопределении, сменив их призывами к объединению всех народов Китая для отпора оккупантам. Но к концу Второй Мировой, по мере ухудшения отношений с Гоминьданом и возрождением перспективы гражданской войны, лозунги о самоопределении наций и федеративном устройстве снова возвращаются в партийную риторику. Наконец, VII съезд КПК в апреле-июне 1945 г. подтверждает курс коммунистов на федерацию и национальное самоопределение, что должно было содействовать завоеванию симпатий неханьских народов, составлявших на тот момент не слишком значительную часть населения (около 6%). В последний раз КПК переосмыслила национальную проблему незадолго до основания Китайской Народной Республики в 1949 году, когда произошел отход от идеи федерализации в сторону создания унитарного государства с правом создания национальных автономий. При этом, как и в СССР, основным моментом, препятствующим слиянию народов в одну большую семью был объявлен “великоханьский национализм”, уходящий корнями в традиционный китаецентричный взгляд на мироздание. С этим-то “великоханьским шовинизмом”, увязанным с интересами “сброшенных реакционеров” из Гоминьдана, и боролась КПК в “новодемократический период” истории КНР. Однако, в эпоху “Большого скачка” национальный курс партии значительно полевел, что выразилось, с одной стороны, в смещении акцента на борьбу с местным национализмом среди коммунистических кадров, а с другой - в форсировании политики “слияния национальностей” (она же “коммунистическая ассимиляция”). На практике это вылилось в погром неханьских культур и традиций, еще более усилившийся в эпоху Культурной революции, когда репрессиям подверглись многие кадры нацменов, а из Конституции 1975 года вовсе пропали статьи о развитии языков и письменности меньшинств. Наиболее тяжелая ситуация в области “классовой борьбы” против местных “буржуазных националистов” сложилась в Тибете и Синьцзяне (где даже началась вооруженная борьба уйгуров с опорой на советскую помощь), однако стихийные выступления неханьцев против притеснений фиксировались в Хубэе и Юньнани. Смерть Мао положила конец этому “классовому экстремизму”, сподвигнув новое руководство Хуа Гофэна вернуться к идеалам национальной политики “новодемократического” периода 50-х. В этот же период впервые была озвучена мысль о продолжении существования национальностей даже в период отмирания классового разделения. В дальнейшем ультралевые эксцессы в осуществлении национальной политики в годы Культурной революции были публично осуждены, а процесс социально-экономического развития отсталой неханьской периферии был прямо увязан с итоговым успехом модернизации всего Китая. Приход к власти Си Цзиньпина формально не привел к радикальному переосмыслению политики модернизации национальных автономий, но значительно ускорил её. Однако этот курс, - как обычно и бывает, - привел к росту межнационального напряжения в Синьцзяне, Внутренней Монголии и Тибете, поскольку форсированная модернизация сопровождалась, с одной стороны, целенаправленным перемещением сюда китайской рабочей силы (что интерпретировалось местными как “политика национального замещения” - точно такой же процесс наблюдался, кстати, и в советских Латвии и Эстонии), а с другой стороны - усилением борьбы государства с “реакционными пережитками” в виде традиционной религии и традиционных же секторов производства, являющихся неотъемлемой частью местной идентичности. Определенную роль в повышении напряженности сыграла и политика укрепления бюрократического государственного контроля над населением с помощью новейших технологических средств, что на практике проявилось в строительстве “цифрового концлагеря” в Синьцзяне (а затем в Тибете и Внутренней Монголии), первые кирпичики которого были заложены в 2009 году после прокатившихся по региону межэтнических беспорядков. Все эти мероприятия, вызывающие тревогу у зарубежных радетелей за “угнетенные нации” (хотя система цифрового контроля и цензуры распространилась на всю территорию КНР), направлены на окончательное построение “чжунхуа миньцзу” - единой политической китайской нации, которая включает в себя культуру более 50 различных национальностей, сплоченных единством исторической судьбы вокруг “ханьского ядра”.

Французские левые, регионализм и централизм В общем и целом в XIX веке Франция представляла собою довольно пестрое в национальном плане “лоскутное одеяло”, и, несмотря на все усердие Парижа, французский язык не являлся господствующим на территории страны вплоть до окончания Первой Мировой войны. Еще во второй половине XIX века французская левая была несколько дезориентирована национальным вопросом. Потому что, с одной стороны, якобинская (и наследовавшая ей марксистская) традиция, положив начало строительству nation state, требовала во имя “прогресса и развития” преодоления всякого регионализма и подчинения страны единому политическому центру. С другой стороны, знаменитая Парижская коммуна, находившаяся под сильным влиянием прудонизма, выдвинула сценарий самого широкого федерализма и децентрализации. Две эти взаимоисключающие тенденции порождали имманентный внутренний конфликт, условно разделив французскую левую на централистов-якобинцев и федералистов. К последним, как это ни странно, примыкали тогдашние правые, для которых национальная централизация выступала как апогей развития ненавистной “безбожной республики”. Поэтому французская правая, - в лице, например, Шарля Морраса, будущего идеолога Action Français, - выдвигала тоже вдохновленную прудонизмом (!!!) идею децентрализованной “народной монархии”. Однако до поры до времени национальный вопрос все-таки оставался где-то на периферии политической мысли французских левых. Одним из первых, кто в XX веке громко заявил о необходимости поддержки региональных языков и культур был Жан Жорес. А уже в 20-х самым неистовым защитником национального регионализма/автономизма стала молодая Французская Компартия, ориентирующаяся в этом вопросе на советский пример “ленинской национальной политики”, которая, помимо всего прочего, объективно должна была ослабить французское империалистическое государство. Таким образом, ФКП в то время выступала за самоопределение Бретани и Эльзаса; чуть тише звучали голоса в поддержку развития корсиканской, окситанской, баскской и каталонской культур (в тот момент региональный национализм на этих окраинах был слаб). Все изменилось в 1936 году, когда ФКП в рамках новой стратегии единого антифашистского народного фронта перескочила на позиции французского патриотизма, в то время как многие регионалистские движения переориентировались на нацистскую Германию (а в годы оккупации - и на режим Виши, который тоже заигрывал с периферийными националистами). После ВМВ регионализм, дискредитировавший себя сотрудничеством с немецкими оккупантами, почти исчез из политического поля. Но, - парадоксальным образом, - его возрождению послужило совместное лево-правое выступление против “якобинской ортодоксии”. Первым шагом стала выпущенная в 1947 году правым географом Жаном-Франсуа Гравье книга “Париж и французская пустыня”, в которой этот бывший участник “Action Français” подверг критике многовековую политическую и экономическую централизацию, лишавшую регионы потенциала к развитию. Запущенный правыми дискурс неожиданно поддержали коммунисты, которые на парламентском уровне принялись защищать принцип “национального самоопределения” в области языков и культур, а на низовом - поддерживать региональные движения (в частности - каталонское и бретонское) с их требованиями о децентрализации. Расширение образования в первом послевоенном поколении, форсированная индустриализация регионов, “освобождение сознания” представителей сельских сообществ, - ранее совершенно выключенных из политической жизни, - а так же модный тренд на антиколониализм и антиимпериализм спровоцировали в 60-е годы резкий рост левого регионального национализма, активно выступавшего против “внутренней колонизации” Парижем “пролетарских регионов”. В Окситании, во французской части Страны Басков, в Бретани и на Корсике в этот момент создаются первые группы, декларирующие приверженность антиколониализму, социализму и региональному национализму. “Пробуждение” французских малых наций в общем-то стало частью общемировой национально-революционной волны 60-х, вызвавшей подъём политического действия как среди отсталых коренных народов, так и среди “эксплуатируемых” групп уже устоявшихся национальных государств (басков и каталонцев в Испании, католиков в Северной Ирландии, франкофонов в Канаде, валийцев в Великобритании, эритрейцев в Эфиопии и т.д.). Соответственно, “большие” французские левые в лице ФКП и образованной в 1960 году Объединенной Социалистической Партии откликнулись на этот процесс переходом от раннего традиционно-формального подхода (а-ля “региональные проблемы невозможно решить без низвержения капитализма на национальном уровне”) к более адекватной и сложной региональной политике: с поддержкой локальных языков и культуры, а так же традиционных периферийных секторов производства (ранее воспринимавшихся как “отсталые”). Особенно на этом поприще усердствовали менее скованные марксизмом-ленинизмом члены ОСП, разработавшие программу “Деколонизации провинций”, провозглашающую борьбу за демократизацию, децентрализацию и автономизацию регионов в рамках текущего капитализма. А в 1971 году произошел окончательный разрыв с “левым якобинством”, когда левое крыло ОСП определило курс на противодействие “внутреннему парижскому колониализму” с защитой “национальных меньшинств”. Вслед за ОСП, разорвавшей традиционные идейно-политические шаблоны, дискурс о поддержке национально-освободительной борьбы бретонцев, окситанцев, каталонцев, басков, корсиканцев и эльзасцев против “империалистического Парижа” был поддержан значительной частью “новых левых” (хотя надо отметить, что немалая часть троцкистов и маоистов остались либо безразличны к этому вопросу, либо прямо высказывали враждебность идеям “внутренней деколонизации”). Ориентируясь в основном на Испанию и наработки тамошней левой и “национальной левой”, французская левая поддерживала свою “национальную левую” (бретонскую, окситанскую, корсиканскую) в борьбе против индустриализации и трудовой эмиграции (“Живи и работай на родине!” - лозунг, распространенный в Бретани и Окситании), против милитаризации и развития туризма (“колониальной фольклоризации”). Не забывая при этом, о лозунгах о борьбе против “собственной” национальной буржуазии малых народов, - которая де-факто выступала инструментом “ползучей ассимиляции”, - и необходимости создания “марксистско-прудонистской” пирамиды советской власти. Вся эта феерия борьбы с “внутренним колониализмом” продолжалась не слишком долго. Уже к концу 70-х импульс революционной волны 68-ого стал иссякать, а начавшееся в 1981 году почти 10-летнее правление Социалистической Партии, которая провела ряд законов о децентрализации и осуществила реформу образования (открыв государственные двуязычные школы), подорвало как региональную “национальную левую”, так и линию на “деколонизацию” французской левой.

Я согласен с уважаемым Евгением Кузнецовым, что СССР с научной, а не публицистической, точки зрения надо рассматривать как экономический проект. Да собственно сам марксизм – это экономическая идеология (капитализму придёт конец, когда норма прибыли опустится до 0%). https://t.me/eveningprophet/4397 (в его канале есть ещё несколько постов на эту тему) Топикстартер дискуссии – ув. историк Александр Фокин. https://t.me/USSResearch/6768 Дискуссию поддержал ув. Дмитрий Прокофьев. https://t.me/moneyandpolarfox/16767 У ранних большевиков хватало романтики – я сам её люблю образца 1920-х – но она, романтика, быстро была погашена экономикой, а также международными правилами. Очень ярким я нахожу пример, как Сталин распустил Коминтерн и возродил РПЦ (и другие религии) в 1943 году по требованию Рузвельта. Президент США просто объяснил Сталину, что он не сможет убедить Конгресс в очередной раз проголосовать за ленд-лиз, этих «религиозных фанатиков», если в СССР будет подавляться религия, а коммунистические агенты будут сеять смуту в других странах. Романтика рассыпалась по вполне объективным причинам. Макросоциологически СССР вообще выполнял задачу быстрого перехода от аграрного общества к индустриальному, «переваривания» Деревни. Но так действовали все модернизационные режимы в странах догоняющего развития, и очень часто похожими методами – репрессиями, ограничениями, авторитаризмом. Хорошо ли, быстро ли справился с этим СССР? У нас есть перед глазами косплей Советского Союза – Китай, даже сейчас управляемый Компартией. Скоро этому проекту будет 80 лет (считая от 1948 года), и они сейчас макросоциологически находятся на уровне СССР образца 1970-х – по доле городского населения, доле людей с высшим образованием, доле индустриальных рабочих, уровню эмансипации женщин и т.п. (Например, оба проекта стартовали с примерно одинаковой доли Деревни – 80-85%) Так что модернизационный проект СССР был, пожалуй, успешнее нынешнего проекта Китая – во всяком случае Советский Союз достиг этих показателей через 60 лет от начала, а не через 80 лет, как нынешний Китай. (Ещё можно сравнить проект СССР с двумя похожими модернизационными проектами, начатыми в то же время и с похожими стартовыми условиями, в 1910-1920-х – в Мексике и Турции. Мне думается, и по сравнению с ними результаты СССР лучше)

Александр Коммари репостнул текст про Непал, где новый премьер-министр, популист и реп-артист Балендра Шах, избранный после свержения предыдущей администрации во главе с коммунистом Прасадом Шарма Оли, якобы восстанавливает авторитарно-коррумпированную систему управления, которая, в прошлом году и спровоцировала бунт огромных непальских толп. Резюмирует Александр Коммари эту инфу утверждением, что только социальная революция может изменить хоть что-то, в то время как смена лиц в правительстве не в силах сбить государство с однажды избранной колеи развития. Во-первых, иронично, что данное утверждение использовано в отношении Непала, где после свержения монархии в 2006 году местные авторитетные коммунисты заняли ключевые политические позиции, обещая исполнить “народно-демократическую/новодемократическую революцию” (к социализму отсталый Непал очевидно не был готов). Чем в итоге все кончилось? Не вдаваясь в подробности, кончилось все тем, что ставшая частью истеблишмента коммунистическая верхушка (как радикальные маоисты, так и более умеренные члены других компартий) достаточно быстро разложилась, упав в омут коррупции и политических интриг (о тлетворном влиянии власти даже на самых стойких и героических революционеров я рассказывал на примере Никарагуа; здесь то же самое, только еще масштабнее), затем начались расколы со взаимными обвинениями в оппортунизме и ревизионизме, принципы “народно-демократической революции” ушли куда-то далеко-далеко, и в итоге политическое господство коммунистов (с 2008 года они занимали должность премьер-министра 10 раз: причем страной успели порулить как “умеренные”, так и “радикалы-маоисты”) закончилось массовым всенародным мятежом 2025 года против коррупции и неэффективного управления. В организации которого коммунисты, - традиционно не желающие признавать свои ошибки, - обвинили…американцев (без них в воображении коммунистов в мире не происходит вообще ничего). Вывод из непальской истории напрашивается предельно печальный: даже самое жгучее желание к осуществлению социальной революции, даже наличие мощного и дисциплинированного кадрового резерва (у одних только маоистов в 2008 под ружьём стояло 19 тысяч человек, а количество сторонников исчислялось десятками тысяч), даже проработанная марксистско-ленинская идеология совершенно не гарантирует того, что озвученные цели будут реализованы, а партийная верхушка не превратится (неизбежно превратится) в коррумпированную олигархию, заинтересованную только в сохранении собственной власти. Во-вторых, постреволюционный Непал не является исключительным случаем некоторого “отката” страны на “дореволюционные позиции”. 2 года назад я освещал как мог “июльскую революцию” в Бангладеш, сбросившую многолетнюю тиранию Шейх Хасины и её “Лиги Авами” (тэг #Бангладеш). И уже тогда в общем-то было понятно, что старая государственная бюрократия не сдаст свои позиции перед лицом натиска каких-то мятежных студентов, вопящих про “Новый Бангладеш”. Однако были и некоторые надежды на то, что это самое революционное студенчество, организовавшееся в антифашистскую “Национальную Гражданскую Партию”, встанет на страже демократических идеалов “июльской революции”, сумев хотя бы притормозить откат системы. Но вместо того, чтобы стать “стражами революции” студенты пустились в парламентско-политические игрища и на этом поле они естественно с треском проиграли искушенным в большой политике традиционным партиям истеблишмента - Националистической Партии (которая в итоге заняла место сброшенной в июле 2024 года “Лиги Авами”) и религиозным консерваторам из “Джамаат-и-Ислями”. Параллельно антифашистская НГП пережила череду расколов и внутренних конфликтов, крупнейший из которых был связан со странной “тактической поддержкой” на февральских выборах исламистов. Сегодня “Национальная Гражданская Партия” все еще продолжает своё существование, все еще спекулирует на теме “защиты идеалов июльской революции”, все еще пытается закидывать в массы дискурс о “Новом Бангладеш”, - демократическом, мультикультурном, свободном от коррупции и окаменелого бюрократизма, - все еще пытается создавать массовые фронты (профсоюзные, студенческие, женские - такие в Бангладеш есть у каждой партии), но заданная в 2024 году сила инерции неумолимо иссякает. Потому что после “июльской революции” в Бангладеш мало что изменилось, а кое-что даже и ухудшилось. Фактически единственным результатом её стала некоторая либерализация политического пространства, которое теперь не столь жестко контролируется, как это было в эпоху Шейх Хасины. В остальном же дело обстоит неважно: в условиях постреволюционной сумятицы коррупция в гос.органах даже усилилась; укрепились правые исламисты, которые продолжают нападать время от времени на представителей религиозных меньшинств (индуистов, христиан и буддистов), которых теперь уже никто не защищает (в отличие от бурной “июльской эпохи”); стихийный рост религиозного консерватизма отталкивает от участия в общественной жизни разбуженных “июльской революцией” массы молодых девушек; эти же исламисты и консерваторы навязывают обществу свой взгляд на мир, добиваясь запретов спектаклей и музыкальных концертов, проникая в университеты, атакуя СМИ и отдельных граждан, обвиненных в “неверии” или “антипатриотизме”; наблюдается рост уличного криминала; конституционная реформа буксует; беспредел полиции, продолжающей фабриковать уголовные дела, произвольно задерживать людей и применять пытки, никуда не делся; обещания строительства новой системы, гарантирующей социальную справедливость и подотчетность гос.органов гражданам остались невыполнеными. Короче говоря, порожденный июлем 2024 года революционный энтузиазм миллионных масс населения сегодня практически угас, подавленный возрождением “фашистского стиля политики”, абсолютно игнорирующего мнение общества, которому политические акторы насильственно навязывают те или иные решения. Очевидно, революция в Бангладеш потерпела крах и платой за этот крах стала возрастающие пассивность и разочарование народа, который на собственной шкуре убедился, что принципиально изменить курс “вечного государства” даже ценой достаточно большой крови (все-таки, в ходе июльских событий 2024 погибло около полутора тысяч человек) невозможно. Все прекрасные лозунги замыливаются политиканами, новые “революционные” элиты оказываются такими же оторванными от народа ворами и коррупционерами, как и свергнутые “старые” элиты, полиция и госбюрократия не становится “чище” от того, что высокое начальство неустанно треплется про “интересы нации”, “социальную справедливость” и “чистоту помыслов”, а открывшимися возможностями демократических свобод пользуются почему-то не прогрессивные силы (левые в Бангладеш как были, так и остались маргиналами), а черные реакционеры-популисты, наращивающие политический вес, спекулируя на самых низменных эмоциях толпы. Вот такая вот печальная ситуация, которая характерна не только для Бангладеш, но и для всего современного мира.

начало Ассимиляционный подход усилился после 1958 года, когда лозунг о “лужицком двуязычии” пропал из поля зрения, а школьное обучение все больше переводилось на немецкий язык. Растворению лужицких сербов так же содействовала продолжающаяся индустриализация региона, - сопровождающаяся массовой миграцией немецкого населения, - и коллективизация, уничтожившая традиционный экономический сектор, в котором сорбский язык был языком повседневного общения. Ибо, несмотря на требования лужичан, идея создания чисто славянских кооперативов, - как и славянских бригад на местных угольных электростанциях, - была отклонена и сорбские сельхозпредприятия по преимуществу управлялись немецкой администрацией. Свою роль сыграла и практикуемая самой Домовиной дехристианизация, т.к. сорбская идентичность во многом была связана именно с католическими или протестантскими религиозными практиками. Тем не менее, Конституция ГДР 1968 года таки признала сорбов национальным меньшинством, в связи с чем для защиты их культурных и национальных прав был создан ряд департаментов и институтов. Однако правовые гарантии не сумели остановить обоснованный экономическими мерами процесс разрушения сорбского сообщества. Таким образом, если в эпоху учреждения ГДР на территории страны проживало более 100 тысяч лужицких сербов, то после объединения с ФРГ их осталось чуть более 60 тысяч. Что даёт некоторым реакционным деятелям право спекулировать на теме “коммунистического геноцида славян”, хотя очевидно, что древнее сообщество лужицких сербов скорее пало жертвой индустриализма как такового, никак не связанного с какой-либо идеологией. Подтверждением этому является то, что объединение Германии, которое и Домовина, и сорбское духовенство поддержали, не привело к перелому тренда на ассимиляцию. Несмотря на то, что в ФРГ сорбы получили те же права и гарантии, какими они пользовались и в ГДР, медленное умирание этого сообщества, появившегося на территории Германии раньше саксов, продолжается. Сопровождаясь время от времени протестами славян против мероприятий федерального правительства по сокращению “нерентабельных” программ образования на сорбском языке или проектов принудительного переселения деревень ради разработки крупными корпорациями бурого угля.

Славяне в ГДР Некоторым наверное известно, что на территории современной Германии издавна проживали сорбы (ака лужицкие сербы), славянское племя, расселившееся на правом берегу Эльбы, - на территории нынешней Саксонии, - в незапамятные времена первого тысячелетия нашей эры. Жили они среди германцев и в основном не тужили ровно до тех пор, пока в XIX веке не начался рост модернового общенемецкого национализма. Который больно ударил по многочисленной (более 300 тысяч человек на тот момент) славянской общине, разделенной между Пруссией и Саксонией: вступили в силу первые государственные запреты на использование сорбского языка, пошли первые волны эмиграции теснимых славян. Дальше все становилось только хуже: начавшаяся после франко-прусской войны 1870-71 гг. форсированная индустриализация региона сопровождалась массовым переселением немцев; усилилась государственная “германизация” и демонизация славян как “низшего племени” (все это еще из XIX века идет). Понятно, что антиславянская политика Германской империи была мотивирована не только строительством единообразного nation state, но и напряженными отношениями с Российской империей, чьими потенциальными “прокси” могли стать лужицкие сербы. Надо сказать, опасения немцев были преувеличены: хотя в среде лужичан, - как и повсюду в Европе, - во второй половине XIX века началось “национальное пробуждение”, германизированные двуязычные сорбы не выдвигали идею создания собственного национального государства, отстаивая передовую идею национальной эмансипации через формирование гражданской сорбской идентичности в формате немецкого государства. В рамках этого возрастающего “культурного национализма” в 1912 году была образована Домовина (“Родина” в переводе с лужицкого) - гражданская конфедерация, объединявшая более 3 десятков различных сорбских ассоциаций, призванная укрепить культурную жизнь немецких славян. Краткий период “веймарской демократии” дал определенный импульс развитию сорбского движения: Домовина укрепилась, в 1919 возникла Лужицкая Народная Партия (после 1924 - Вендская Народная Партия), защищавшая идеи радикальной аграрной реформы, культурной автономии и мирного сосуществования немцев и славян, чуть позже был образован Вендский народный совет, - единый орган защиты интересов лужицких сербов, - сорбский народный банк, финансировавший кооперативное движение славян и молодежное движение “Сокол”, находившееся под сильным влиянием “демократического чехословакизма” Томаша Масарика. Естественно, в 1933 году все резко изменилось. Вендская народная партия была запрещена, а в 1937 году, после окончательного провала попыток интеграции лужицких сербов в структуры национал-социалистического режима, была разогнана и Домовина вместе со всеми её ассоциациями и кооперативами. Третий Рейх приступил к политике насильственной ассимиляции сорбов, утвердив версию о том, что лужицкие сербы не более чем немцы, говорящие на “вендском” языке. И те из лужицких сербов, кто готов был воспринять “германский дух”, без особых проблем служили и в Вермахте, и в государственных органах нацистского государства. Стало быть, к “своим” славянам Гитлер был настроен более “дружелюбно”, нежели к славянам к востоку от Германии. Однако, даже усердие нацистской пропаганды не сумело стереть сорбскую идентичность, так что Домовина стала одной из первых гражданских организаций, которым советская оккупационная администрация разрешила восстановить свою деятельность уже в 1945 году. Вероятно, в этом решении определенную роль сыграл культивируемый в военное время панславизм советских освободителей, которые достаточно трепетно отнеслись к нуждам “германских славян”. Породив в сорбском сообществе ответную реакцию в виде симпатий к социализму, который напрямую был ассоциирован с возрождением славянского единства. Собственно, лозунг “Сорбизм и социализм, сорбизм и славянизм” был ведущим в тогдашней пропаганде Домовины, которая ранее не отличалась интересом к социалистической политике. Прямо противоположные взгляды имели прибывшие в обозе РККА немецкие коммунисты, которые с огромным подозрением относились к деятельности лужицких сербов, рассматривая их как потенциальных сепаратистов, готовых присоединиться к Чехословакии, где как раз в этот момент началось массовое изгнание немецкого населения Судет (в котором активное участие принимали коммунисты чехословацкие). И хотя сама Домовина выступала за целостность Германии, поддержав политическую линию КПГ, базировавшийся в Праге Лужицко-сербский национальный комитет действительно наотрез отказывался вести какие-либо переговоры с немецкими властями, выставляя требования либо государственной независимости, либо интеграции в Чехословакию. Да и в своей среде немецкие коммунисты тревожно обсуждали ситуацию в Лужице, где распространялись идеи некоего “вендского социализма”, с одновременным отрицанием социалистического характера КПГ (в последующем - СЕПГ). В итоге, конфликт между двумя центрами представительства сорбского народа был отчасти улажен на Всеславянском конгрессе в Белграде в декабре 1946 года, где под эгидой радикальных югославов сорбы приняли программу борьбы за политическую автономию. Но даже этот компромиссный вариант не очень устраивал немецких коммунистов, которые вплоть до 1949 года, - когда произошел советско-югославский конфликт и связь между лужицкими сербами и “фашистской кликой Тито” была разорвана, - препятствовали деятельности Домовины в Нижней Лужице и всячески подавляли культурно-организационную работу славян. Между тем, колоссальный поток беженцев из чехословацких Судет в Саксонию, объявленную советской администрацией зоной расселения, серьезно подорвал сорбское движение. Некоторые сорбские деревни стали наполовину немецкими, а мольбы председателя Домовины Павла Недо к вождям СЕПГ Отто Гротеволю и Вильгельму Пику о создании отдельной административной единицы для Лужиц и признании сорбов как отдельного народа, - что могло бы защитить славян от быстрого растворения, - были отклонены. Однако начавшаяся в 1948 году новая эпоха, связанная с Холодной войной и советско-югославским конфликтом, скорректировала курс немецких коммунистов, которые весной 1948 года вынуждены были пойти на признание прав сорбов на сохранение своего языка и культуры, дабы выбить из рук врагов козыри об “угнетении национальных меньшинств”. Ответным шагом Домовина в лице её высших функционеров окончательно дезавуировала курсировавшие в славянском сообществе идеи “вендского социализма” с ориентацией на воссоединение со “славянскими братьями”, указав на вредный и националистический характер таких воззрений. Короче, в рамках новой политической конъюнктуры, политический панславизм, к изумлению большинства сорбов, был охарактеризован как “буржуазный космополитизм”, а основной задачей Домовины стала борьба с “мелкобуржуазным сорбским национализмом” и кулацкими элементами внутри самого сообщества лужицких сербов ради построения социализма в Германии. После основания ГДР интеграция сорбов усилилась: скептически оценивающего социалистическое будущее Павла Недо на посту председателя Домовины сменил ветеран коммунистического движения Курт Крженц (служивший, несмотря на свой длительный стаж в КПГ и славянское происхождение, в Вермахте всю Вторую Мировую), превративший сорбскую ассоциацию фактически в “славянское” крыло СЕПГ. Хотя Домовина отчаянно боролась за преодоление в славянском сообществе влияния церкви (протестантской и католической) и “подрывных” югославских идей, а так же за интеграцию сорбов в немецкий социализм, спецслужбы ГДР никогда не отводили от славян своего подозрительного взгляда, время от времени даже хватая деятелей движения лужицких сербов по различным обвинениям - то за протесты против разрушающих природную среду индустриальных проектов, то за протесты против насильственного создания кооперативов (восстание 1953 года так же сопровождалось столкновениями саксонских славян с властями), то за контакты с чехословацкой интеллигенцией. продолжение

А еще вот интересные моменты из книжки про украинизацию в РСФСР. Во-первых, в ходе размежевания 1924-26 гг. многие крестьяне приграничных с УССР уездов вообще не понимали, зачем расчерчивать границы республик, если коммунисты с самого 1917 года болтали, что они против границ, что скоро никаких границ не будет, а будет одна сплошная воля и на земле мир и в человецех благоволение. Как обычно, реальная практика госуправления разошлась с наивными лозунгами эпохи революции и гражданской войны, и это совсем не нравилось довольно отсталым селянам, не понимающим смысла установления нового “бюрократического царства” большевизма. А во-вторых, там, где уездные комитеты все-таки высказывались за присоединение к УССР, основным мотивом было вовсе не “национальное чувство”, а экономический интерес. Известно, что определенная доля русских крестьян была враждебно настроена к большевистской власти и её мероприятиям. Пострадав от продразверстки и шквальной борьбы с религией, недовольные преференциями пролетариям с их продуктовыми карточками, отпусками и 8-часовым рабочим днем (в то время как крестьяне продолжали работать по 10-12 часов в сутки), очумев от налогового пресса и “ножниц цен”, за счет которых советский город проводил неравноценный обмен с советской же деревней (т.е. занимался эксплуатацией крестьян в марксистском смысле этого слова), российское село почему-то считало, что в УССР мужику жить легче и приятней. На это были кое-какие основания: продразверстка на Украине завершилась раньше чем в России, свобода торговли была введена тоже на год раньше, воспоминания о мешочниках, спасавших во время “военного коммунизма” крестьян пограничных губерний украинским зерном еще были свежи в памяти, да и сам НЭП, с учетом аграрной специфики Украины, там был значительно мягче (аргумент о низких украинских налогах был ведущим). Все это в воображении крестьян контрастировало с российской действительностью, где, якобы, “городские дармоеды” и бюрократы обирали село до нитки, предлагая взамен дефицитные промышленные товары по завышенным ценам. Посему, даже не признающие никакой украинизации стопроцентные великоросы пограничных уездов зачастую высказывались за присоединение к УССР, рассчитывая именно там заполучить вожделенные “хлеб и волю”. Какова была реакция на такие выверты российского партийного руководства? Партийное руководство в рамках размежевания ориентировалось прежде всего на экономическую, а не на национальную структуру регионов, которая со времен РИ была связана десятками нитей не с Харьковом, а с Воронежем и Москвой. Разрывать эту связь во имя “национальной справедливости” (к чему призывал вернувшийся в Украину Грушевский, которого харьковская гос.парт.бюрократия задействовала в качестве эксперта по пограничью), нарушая работу важных для Советской России отраслей, партийное руководство не собиралось. И таким образом, например, деятели Курского губкома РКПб, узнав о решении партийной конференции города Белгорода о присоединении к УССР, мигом примчались в “мятежный” уезд для того, чтобы через необходимую “проработку” сохранить этот важнейший для региона железнодорожный узел в составе РСФСР. “Проработка” увенчалась успехом, новая конференция вынесла нужные решения и Белгород, таким образом, остался российским городом. Впоследствии, все подобные конференции и сходы на пограничных территориях шли под лозунгами “борьбы с кулачеством и примкнувшими к нему середняками”, которые-де педалировали тему о присоединении к Украине, надеясь спасти тем самым своё привилегированное положение и подорвать власть рабочего класса в Советской России. Понятно, что такая политизация проблемы неизбежно приводила к тому, что сторонники присоединения к УССР практически всегда оставались в меньшинстве. Что вызывало бурю недовольства в Харькове, чьи великодержавные проекты расширения границ, обоснованные ссылками на древнюю историю и украинскую колонизацию якобы пустующих земель Слобожанщины, валились навзничь. Особенно негодовал Скрыпник, глава Наркомпроса УССР и наиболее яростный сторонник “украинского возрождения”, который в 1928 году вновь поднял вопрос о “несправедливом размежевании” пограничных областей, закрепившим преступный раздел великого украинского народа, уходящий корнями еще во времена проклятого царизма. Эти свои претензии на российские территории Скрыпник обосновывал решениями Коминтерна о необходимости воссоединения с УССР населенных украинцами польских, румынских и чехословацких земель. Дескать, идея “украинского Пьемонта” должна работать не только в сторону Запада, где миллионы украинцев лишены своего языка и культуры, но и в сторону Востока, ибо здесь, на территории РСФСР, так же проживают более 7 миллионов украинцев, подвергающихся ползучей ассимиляции. Однако все усилия харьковской бюрократии разбивались о жесткую позицию бюрократии московской, которая во внутренней политике продолжала руководствоваться холодными экономическими расчетами, а не идеологической трескотней про “национальное воссоединение”, вполне пригодной для подрыва внутренней жизни в Польше, Румынии или Чехословакии, но совершенно неприемлемой в государстве “диктатуры пролетариата”.

Футбол (шире - спорт высоких достижений) и национализм тесно связаны с давних пор; это один из самых эффективных “неполитических” инструментов укрепления национальной или локальной идентичности, действующий на широкие массы на уровне эмоций. И прошедший Чемпионат Мира по футболу дал нам новые примеры “политизации” игры миллионов, причем не где-нибудь, а в самой Испании, завоевавшей мировой кубок. Мы знаем, что Испания является т.н. “нацией наций”: многонациональным государством своеобразного типа. Попытка господина Франсиско Франко одолеть исторически обусловленное национальное разделение и превратить Испанию в классическое nation state (по сценарию “Una, grande, fuerte” - “Единая, великая, сильная”) увенчалась успехом лишь частично: несмотря на репрессии и запреты, франкизму не удалось подавить локальные формы национализма (прежде всего баскского и каталонского) и после отъезда великого каудильо в “длительную командировку” в 1975 этот национализм сумел завоевать политическое пространство через форму “автономных сообществ”, гарантированных Конституцией 1978 года. Естественно, завоевание автономии, спровоцировав некоторый рост и других, ранее почти умерших национализмов (галисийского, астурийского, канарского), не положило конец идущему еще из XIX века противостоянию между централизмом и регионализмом, но свело этот конфликт в более цивилизованные формы перманентной борьбы Мадрида с периферийными сообществами, качающими за еще бóльшую децентрализацию и расширение собственных прав и свобод. В 2017, как мы помним, этот процесс даже привел к тяжелому политическому кризису после того, как в Каталонии был проведен референдум о независимости. Вернемся же обратно к футболу. В Стране Басков, - наиболее “анти-испански” настроенном регионе, - очень давно существует своя неофициальная, не входящая в УЕФА, сборная - Euskal Selekzioa, - которую местные правые и левые националисты противопоставляют испанской сборной, якобы являющейся символом “ассимиляции”. И, в преддверии начала Мундиаля, баскские националисты запустили кампанию “Zazpi Baietz” (“Семь - да”; имеется в виду 7 исторических баскских провинций), направленную, с одной стороны, на официальное признание баскской сборной, а с другой - на срыв публичных трансляций игр сборной испанской. Причем, как уже написано, к инициативе присоединились все “цвета” баскского национализма - и правящая в регионе правая Националистическая Партия, и социал-демократическая EH Bildu, и ультралевые национал-коммунисты из Jardun Koordinadora и Gazte Koordinadora Sozialista. С самого начала чемпионата молодые баски начали громить магазины, торговавшие футболками сборной Испании, а так же нападать на разодетых в эти футболки болельщиков. Далее в некоторых городах начались рейды групп молодежи по барам и ресторанам с целью отключения телевизоров, транслировавших матчи “испанских расистов”. На этом фоне в преддверии финала разгорелись дебаты по поводу необходимости установки большого экрана в Бильбао, столице провинции Бискайя. Мэр города Хуан Мария Абурто (от Националистической Партии) заявил, что не видит в этом смысла, т.к. “нет общественного запроса”. Однако, по инициативе местной фракции Народной Партии (консервативных испанских националистов) экран таки был установлен. На это баски ответили сбором сотен активистов, которые нападали на людей, ожидавших начало матча. Другая группа пробралась к генераторам и просто перерезала кабели, питающие экран. Лишь в последнее мгновение экран удалось починить. Такие же демонстрации против “La Roja” (испанской сборной) прошли в Сан-Себастьяне, Витории-Гастейс и Памплоне. Ну и, само собой, повсюду в баскских городах появлялись граффити, направленные против испанского национализма. В целом же финал чемпионата сопровождался мелкими инцидентами с драками, сжиганиями испанских флагов и даже наездом машины на группу испанских болельщиков. Удивительно, но в рамках всей этой полукриминальной кампании против испанской сборной было очень мало задержаний. Что спровоцировало впоследствии небольшой кризис между национальной испанской полицией, недовольной скоростью расследования инцидентов, и национальной баскской полицией (Ertzaintza), на чьи плечи возложена функция поддержания общественного порядка в Стране Басков.

2 августа 1914 года, в ответ на объявление Германией войны России, в присутствии многотысячной толпы царь Николай II с балкона Зимнего дворца провозгласил манифест о вступлении в войну самой Российской Империи. Один из редакторов краеведческого канала PETROWORKERS по этому поводу создал статью, в которой кратко рассказывается об том, как мощный питерский пролетариат встретил известия о начале Первой Мировой. Если говорить деликатно, то позднейшая советская историография “слегка” преувеличивала масштаб антивоенных настроений в среде российских рабочих. Если же говорить прямо, то война резко оборвала процесс роста революционного напряжения, проявлявшегося еще в июле 1914 массовыми политическими стачками, баррикадными столкновениями и “революционным хулиганством” в духе ситуации 1905: питерские рабочие затихли до лета следующего года (когда начался резкий рост цен, сопровождавшийся военными неудачами, что вновь спровоцировало брожение на заводах), а многие и вовсе впали в патриотический угар. Характерно, что еще в 20-е годы, когда история революционного движения в России не была превращена в пафосный героический эпос, уложенный в прокрустово ложе марксизма-ленинизма, кое-где в официальных воспоминаниях очевидцев еще встречались утверждения о том, что война надолго разбила революционное движение, заставив многих из его активных участников покорно идти на призывные пункты. Потом все подобные пробросы были удалены в угоду политизированному мифу о том, что только русские рабочие, ведомые гениальным Лениным, остались верны ортодоксальной антивоенной позиции Второго Интернационала, оказав активное и массовое сопротивление военной истерии. В этой схеме проклявшие войну западноевропейские, североамериканские или балканские социалисты были оттеснены куда-то в сторону непревзойденным гением Ильича и неуёмной антисистимностью русского пролетариата. Ради пущего эффекту поздняя советская историография даже выдавала за “антивоенные выступления” стихийные погромы и беспорядки, устроенные выпившими мобилизованными и новобранцами, а массовый невыход приболевших рабочих после шумных “отвальных проводов” в армию интерпретировался как “протест против войны”. В реальной жизни антивоенные настроения в России находились в маргинальном поле вплоть до 1916 года, основные революционные партии, - РСДРП и ПСР, - фактически развалились на куски, а их антивоенные фракции под руководством Ленина, Чернова, Натансона, Мартова, Троцкого и т.д. большого общественного влияния не имели. Особенно после ареста с/д фракции Госдумы в ноябре 1914 и суда над нею же в феврале следующего года, воспринятого российскими рабочими со спокойствием пирамиды Хеопса (это тоже показатель отношения масс пролетариата к антивоенной позиции). Политизированное мифотворчество советской историографии вокруг событий Первой Мировой, на котором воспитывались целые поколения коммунистов по всему миру, в конечном итоге нанесло некоторый вред самому этому коммунистическому движению, которое, сталкиваясь с проблемой войны, всякий раз впадало в ступор от несоответствия реальных настроений пролетариата тому фальшивому образу массового антивоенного интернационализма рабочего класса, который изображался в советских книжках. Эта деморализация вкупе с сохраняющейся верой в революционный потенциал пролетариата в конечном итоге заставляла коммунистов, - за редчайшими исключениями, - искать и находить “диалектические” аргументы для поддержки военных кампаний собственного правительства с целью улавливания симпатий рабочих, которые всегда и везде в массе своей держались лояльного патриотизма вплоть до тех пор, пока война не начинала бить непосредственно по карманам самих тружеников.

Продолжая тему миграционной политики при социализме, нашел англоязычную статейку про опыт привлечения кубинских гастарбайтеров в социалистических Венгрии и Чехословакии. Естественно, как и во всем передовом капиталистическом мире, в мире “реального социализма” (в индустриально развитых странах Восточной Европы) существовала проблема нехватки кадров для тяжелых, вредных и плохо оплачиваемых работ. Никаких отличий от капитализма тут не было, как не было отличий и в разрешении этой проблемы. В обоих “мирах” с дефицитом кадров справлялись одинаково: привлечением на такие места дешевой рабочей силы из более нищих стран. Присоединившись к СЭВ в 1972 году, Куба стала прекрасным источником таких неквалифицированных кадров для государств Восточного Блока, в которых кубинцев начали принимать уже в конце 70-х. Отличий от западной политики трудовой миграции на востоке было ровно два: во-первых, тут не было никакой стихийности. Официальным “поставщиком” гастарбайтеров для одного социалистического государства являлось другое социалистическое государство. Между ними заключались соглашения, обсуждались условия контрактов, гос.органы набирали согласно квотам людей и обеспечивали их транспортировку. Сегодня примерно та же самая система продолжает существовать в КНДР и на Кубе (знаменитых врачей Остров Свободы поставляет за деньги, а не из пролетарской солидарности). Для западного мира с его “свободой перемещения рабсилы” это выглядит довольно дико, но при “реальном социализме”, славящимся жесткой системой контроля над трудовыми ресурсами (вспомним о прописках, лимитах, распределениях и т.д.) такая “государственная торговля людьми” являлась нормой. во-вторых, - только в случае с Кубой, - свою роль играла позиция правительства Фиделя Кастро, которое требовало, чтобы гастарбайтеры в рамках 4-летних трудовых контрактов получали какие-то специальности, которые в дальнейшем могли быть востребованы в промышленности самой Кубы. Дескать, в противном случае “социалистический обмен рабочей силой” мало чем будет отличаться от капиталистической системы затыкания промышленных дыр дешевыми одноразовыми папуасами. Характерно, что ни Чехословакия, ни (особенно) Венгрия этих условий в основном не выполняли, расставляя кубинцев на низкоквалифицированные и малооплачиваемые позиции. Т.е. направляя их туда, куда сами венгры, чехи и словаки идти работать не желали. На примере кубинских гастарбайтеров мы можем видеть и другие преимущества “государственного патронажа” над “казенными” людьми. В частности, кубинское правительство очень бойко отстаивало право на компенсацию иностранным работникам при расторжении принимающей стороной трудового контракта (кубинцы не отличались высокой производительностью и трудовой дисциплиной, поэтому такие случаи бывали). Прага наотрез отказывалась выплачивать компенсации и вообще повышать базовую зарплату, мотивируя это тем, что работавшие в Чехословакии по подобным же контрактам братские вьетнамцы и лаосцы таких преференций не имели. Тогда обидчивые кубинцы в 1981 году просто не стали присылать новую партию рабочих, заставив чехословацкое правительство удовлетворить некоторые из их требований. Несмотря на сопротивление ЦК Компартии Чехословакии, который заявил, что “односторонние преимущества, требуемые кубинской стороной” значительно увеличивают бюджетные расходы. Аналогичная склока по поводу денег произошла чуть позже и с венгерским правительством; лишь в декабре 1985 года все вопросики удалось утрясти на серии двусторонних встреч. Короче говоря, кубинское правительство де-факто исполняло ту же роль, какую в ФРГ или Франции играли профсоюзы гастарбайтеров, точно так же нагибавшие работодателей своей классической экономической борьбой. Такая вот зарисовка из практики пролетарского интернационализма. Старания кубинского правительства объяснялись не только голой заботой о собственных гражданах. В повышении зарплат гастарбайтеров был и практический интерес. Дело в том, что сами работники получали на руки лишь 40% от зарплаты, тогда как остальное депонировалось на специальный сберегательный счет в кубинском госбанке, и выплачивалось исключительно по возвращении домой за вычетом государственных расходов на транспорт, жилье, сопровождение, униформу и прочее по курсу на момент возвращения. Кроме того, “замороженный депозит” был своего рода предохранителем против “антиреволюционного” поведения работника, ибо деньги могли быть в наказание просто конфискованы. Само собой, что зарплаты кубинцев часто (в венгерском случае - всегда) были ниже, чем у аборигенов. Но даже когда усилиями кубинского давления их уровень в Чехословакии и был доведен до национальных средних значений, радости в этом было мало. Т.к., в отличие от местных, кубинцы не имели возможности повысить ее через, например, повышение квалификации. А учитывая рост инфляции в 80-е и постоянное повышение цен, зарплаты кубинцев имели, говоря по-марксистски, тенденцию к реальному снижению. Как и в ГДР, правительства Венгрии и Чехословакии регулировали быт кубинцев достаточно сурово. Во-первых, обязательными были курсы изучения местных языков, расходы на которые взваливались на плечи самой Кубы (все потом вычиталось из депозита работника). Во-вторых, размещались кубинцы почти исключительно в призаводских общагах с неважными бытовыми условиями вдали от глаз “обычных людей”; никакой свободы выбора места проживания не предусматривалось. Парадокс, но даже несмотря на потоки жалоб относительно быта и питания, для большинства кубинцев, - выходцев из крайне бедных семей, - такая жизнь могла выглядеть вполне удобной по сравнению с родными пенатами. В-третьих, как и в ГДР, горячие кубинцы отличались скандальностью, часто вступая в конфликты с местными жителями по разным поводам: начиная с банального расизма, заканчивая пьяными непонятками на дискотеках и в барах. При этом правоохранительные органы почти всегда отвечали на это “непропорциональными репрессиями” в отношении самих кубинцев, вызывая, опять же, протесты со стороны правительства Фиделя. Публично же чехословацкие и венгерские власти по примеру своих товарищей из ГДР старались скрыть факты столкновений и мордобоев или преуменьшить их последствия дабы не рушить дружбу народов и узы интернациональной солидарности. В-четвертых, Чехословакия и Венгрия совершенно не приветствовали межнациональные любовные отношения, что заставляло пригорюниться не только любвеобильных кубинских мужчин, но и куда менее страстных венгров и чехов, у которых экзотические мулатки (среди гастарбайтеров было много девушек, трудившихся на текстильных фабриках) пользовались бешенной популярностью. В общем, несмотря на ряд преимуществ (типа доступа к медицинской помощи), масштаб социальной изоляции и отчуждения кубинских рабочих в венгерском и чехословацком обществе был некоторым образом сопоставим с положением гастарбайтеров в Западной Европе, а усугублялось все это тоской по родине, вызванной существенными различиями в менталитете, кухне и климате.

В сети кстати распространяются теории о том, что прорыв тысяч мигрантов в Сеуте организован при помощи Израиля и США якобы в ответ на традиционную пропалестинскую позицию Испании, которая ненавидела Израиль задолго до того, как это стало мейнстримом у всевозможных левых (например, официальное представительство Организации Освобождения Палестины открылось во франкистском Мадриде на 4 года раньше, чем в социалистической Москве). Ничего не могу сказать по поводу этих предположений, но хочу заметить, что марокканское правительство и без помощи всяких сионистов и американских империалистов уже один раз устраивало Испании нечто подобное. Речь о т.н. “Зеленом марше” в ноябре 1975 года; “стихийной” (четко скоординированной спецслужбами и военными) массовой демонстрации численностью почти в 400 тысяч человек, которая двинулась из города Тарфая в испанскую Западную Сахару с целью увековечить суверенитет марокканского короля над этой территорией, которую испанцы намеревались передать местному националистическому Фронту Полисарио. Здесь тоже были храбрые прорывы возбужденной патриотическим антиколониализмом толпы через испанские блокпосты и пограничные зоны, здесь тоже были трясущие Кораном женщины и дети, не было тут только погромов и грабежей, т.к. грабить и громить в пустыне было особо нечего. Тем не менее, эта массовая акция достигла своих целей: не желая новой колониальной войны умирающий франкизм согласился на ведение двусторонних переговоров с Марокко по поводу судьбы Западной Сахары, удалив под давлением марокканского короля из переговорного процесса тот самый арабский националистический Фронт Полисарио, сражавшийся с 1973 года за независимость этой территории от испанского господства. В результате Мадридских соглашений Западная Сахара была разделена между Марокко и Мавританией, положив начало вялотекущей партизанской войне Полисарио (при поддержке Алжира) уже против марокканских сил (мавританцы из "своей" зоны Западной Сахары ушли в 1979). Через год эффектный и эффективный пример “Зеленого марша” сподвигнет эфиопскую социалистическую хунту Дерг, боровшуюся против социалистических же эритрейских сепаратистов (привет пролетарскому интернационализму), разработать аналогичную операцию “Раза” - массовый марш 60 тысяч насильно мобилизованных и плохо вооруженных крестьян в Эритрею для борьбы с “арабским империализмом”. Но здесь все закончилось куда печальней: в отличие от цивилизованных испанцев, побоявшихся по политическим соображениям стрелять по толпам прорывающихся сквозь границу марокканских патриотов, опытные бойцы марксистско-ленинского Народного Фронта Освобождения Эритреи в мае-июне 1976 года в пух и прах разгромили этот “Крестьянский марш”, да еще в рамках развернувшегося контрнаступления сумели захватить ряд городов и окружить Асмэру, столицу провинции. Факир был пьян и фокус на этот раз не удался.

В связи с миграционным кризисом в Сеуте напомню, что проблема массовой миграции это один из множества вопросов, на который левые не могут дать внятного и адекватного ответа. Вернее, ответ-то у левых конечно есть: это набор формальных лозунгов о братстве трудящихся и виновности проклятого капитализма. Но в современную эпоху, когда миграция приняла воистину массовый характер (создавая непреодолимые препятствия для интеграции) и превратилась в эффективный инструмент давления одних государств/политических акторов против других (началось это не вчера: еще Каддафи выуживал деньги и преференции из ЕС в обмен на создание барьеров против миграционных потоков из Африки, ну а дальше шантаж мигрантами начали практиковать Тунис, Турция, Египет и даже Белоруссия с Россией; про ловкие маневры американских респов, посылающих автобусы с мигрантами в “демократические” штаты для подстегивания недовольства, я и не говорю) рассуждения левых про “открытые двери” звучат для обывателя как-то не очень привлекательно. Это, кстати, забавно, учитывая что при “реальном социализме” с подозрительными трудовыми мигрантами вообще никто не церемонился: в ГДР гастарбайтеры из братских соцстран Третьего мира официально находились на положении бесправных людей второго сорта, а что стало с огромной диаспорой китайских мигрантов на советском Дальнем Востоке рассказывал канал “Китайская угроза”. В итоге, на фоне миграционного кризиса растет ксенофобия коренных жителей, а политические очки собирают правые и ультраправые, обещающие прекратить раз и навсегда миграционный беспредел (этого тоже в основном не происходит из-за экономической потребности в рабочей силе, ибо демографический кризис тоже никуда не делся). Что с этим со всем делать, не разрушая социальную ткань общества, не нарушая темпов индустриального производства и не попирая гуманистические идеалы Просвещения, на которых выстроена современная цивилизация - не знает вообще никто. Ибо правый и левый популизм с обещаниями всех выгнать/всех принять с распростертыми объятиями проблемы конечно не решает. Все это, я считаю, очередной показатель тяжелейшего системного кризиса современного мира, из которого нет выхода, ибо непонятно на каких основаниях строить мир альтернативный. Тут только и остается, что повторять слова Герцена “Vive la mort!” (Да здравствует смерть!), посланные нашим добрым народником в сторону современной ему Европы, в которой после крушения “Весны народов” 1848-49 гг. и подъёма самой черной реакции, Александр Иванович был очень разочарован вплоть до констатации того, что исправить там что-либо человеческими силами уже невозможно.

3⃣ Основными жертвами борьбы двух национальных проектов (украинского и советско-русского) стали люди, державшиеся локальной идентичности. Автор приводит пример “кубанских” и “слобожанских” хохлов (это не оскорбление, а самоидентификация), которые и русскими себя не считали в полной мере, - держась народной черкасской традиции, - и украинцами не желали быть, т.к. “официально утвержденная” в Харькове “украинская культура” была весьма далека от традиций, языка и нравов крестьян Кубани или Слобожанщины (части Курской, Воронежской и Брянской губерний). С Кубанью вообще интересный кейс: автор указывает, что здесь, несмотря на огромное количество “украинцев” (в 1928 году - более полутора миллионов, т.е. 44% населения края), украинизация провалилась не только потому, что “кубанские хохлы” уже были существенно русифицированы, но и благодаря активному выступлению части местного партийно-государственного актива против “чуждой украинизации” в защиту “кубанизации” и даже изучения “кубанского языка” (?). Самое смешное, что провал украинизации в силу значительного расхождения между местным и украинским языком и культурой признавали даже украинские инспектора-методисты. Но, отбившись от навязанной Москвой и Харьковом украинизации, “кубанские хохлы” не сумели сберечь свою самобытную “переходную” идентичность: благодаря суровой коллективизации и индустриализации к концу 30-х годов процесс русификации Кубани был в основном завершен. Ровно то же самое случилось и со “слобожанскими хохлами” на пограничных с УССР территориях: российско-советское государство форсировало шедшую неспешным естественным темпом ассимиляцию, быстро искоренив локальную идентичность, уходящую корнями в черкасские пограничные поселения 16-17 веков. Таким образом, модерн с его неумолимой логикой формирования индустриальных и конкурирующих между собой больших национальных проектов, смел с исторической сцены оригинальные локальные культуры. И те, кто утверждал, что “мы не украинцы, но мы и не русские”, вынуждены были либо становиться украинцами, либо становиться русскими. Потому что есть только два класса и кто не за один, тот, значит, за другой. В современном украинско-русском конфликте мы, кстати, наблюдаем трагическую гибель не менее самобытной идентичности: идентичности населения Донбасса, которое нельзя назвать ни в полной мере русским, ни в полной мере украинским. Но кто будет интересоваться мнением местного населения, которое, - волею раскладов кровавой геополитической борьбы, - теперь вынуждено делать либо “русский”, либо “украинский” выбор, становясь частью новых национальных проектов, для которых локальная культура является чуждой, непонятной и (как в случае с украинской стороной) вообще дегенеративной. Зы. Еще пара моих постов по теме: Про советскую украинизацию Про “несоветскую украинизацию” за пределами Украины

2⃣ Украинизация на территории самой РСФСР (в Курской, Воронежской, Брянской губерниях, в нижнем Поволжье, Западной Сибири и на Дальнем Востоке) вообще не вызывала восторгов у местного партийного и государственного чиновничества. Которое всеми силами саботировало и срывало постановления московского центра, на которые опирались разъехавшиеся по всей России украинские инспектора-методисты. В Москву массово шли отписки и доклады о ненужности украинизации, об “обрусении” местного населения, которое не считает себя украинцами, об опасности “петлюровщины” и “контрреволюционной самостийности”, об отсутствии кадров. В итоге до 1928 года украинизация в РСФСР практически не проводилась, а на Дальнем Востоке, где в 1923-24 гг. прошел суд над местными украинскими националистами (Читинский процесс), она и вовсе была прекращена. Общее отношение русской коммунистической бюрократии ко всем этим мероприятиям в 1925 году выразил заведующий Сталинградским ГубОНО, который, в ответ на претензии украинского инспектора, заявил следующее: “Да, сообщу для вас печальную новость: среди хохлов работы не вести, не нужно учить хохлов на хохляцком языке” (стр.157). Помимо всего прочего, происходило это еще и потому, что среди русских коммунистов по-прежнему бытовал заложенный в 19 веке консервативный взгляд на “общерусскую идентичность”, который не выделял украинцев (и белорусов) в качестве отдельной от русских нации. А московско-харьковские инициативы воспринимались средними и низшими слоями чиновничества либо как уже упомянутая “петлюровщина”, либо как непонятная и дорогостоящая блажь, вносящая в работу один только хаос. Фактически, основной импульс украинизации на территории РСФСР был дан XVI съездом ВКПб в июле 1930 года, провозгласившим курс на форсированную индустриализацию и коллективизацию. Связано это было с низкой эффективностью организационно-пропагандистской работы на русском языке в национальных районах Нижне-Волжского края, что препятствовало колхозному строительству. Игнорирование “национальных чувств” вкупе с жесткой политикой раскулачивания в итоге приводило к росту “кулацкого антирусского национализма”. Которому решено было противопоставить, условно говоря, “антикулацкий колхозный национализм”, для чего те же самые бюрократы, которые ранее слали в Москву писульки о нецелесообразности украинизации, теперь, - стремясь исполнить задачи коллективизации, - радушно принимали командированных из УССР специалистов по внедрению украинской культуры. Правда вся эта кампания продолжалась недолго: в декабре 1932 года, на фоне массового голода в самой УССР, виновниками которого были выставлены пробравшиеся в партию “петлюровцы”, “махновцы” и “буржуазные националисты”, украинизация на территории РСФСР была резко свернута и больше к этой щекотливой теме ВКПб не возвращалась. Ну а с 1935 началась и постепенная ликвидация национальных районов, которые к 1938 году исчезли совершенно. Понятно, что в этот же момент (37-38 гг.) исчезло кое-куда и большинство российских украинизаторов, оказавшихся “врагами народа”. продолжение