Терапия как Путь. С Татьяной Гумеровой. Уфа.

☘️ Буду в отпусе с 14 по 27 сентября. После отпуска возьму в работу 1-2 новых клиентов в регулярную терапию. В Уфе можно посещать очно в кабинете на Коммунистической 80. Когда мы всё больше времени проводим в цифровой среде, живые встречи обладают особой ценностью. 🟢Условия работы для новых клиентов: Регулярная терапия 4000 руб. При сеттинге 2-3 раза в неделю цена ниже, обговаривается индивидуально. Разовые сессии и краткосрочный формат консультирования 5000 руб Срочные сессии в пределах одного-двух дней, если вы не в терапии 6000 руб, при наличии времени

Два напуганных человека Бион писал, что в кабинете должны находиться два довольно напуганных человека: пациент и аналитик. Если оба не испытывают страха, непонятно, зачем они там вообще. Про пациента вопросов не возникает. Приходить страшно, особенно в начале, особенно если собираешься говорить о том, о чём молчал годами. Страх тут очевиден, и любой честный терапевт это учитывает. Удивляет вторая половина фразы. Аналитик-то чего боится? Он профессионал, он это делает каждый день, у него методика, супервизия и двадцать лет практики. Именно поэтому. Если мне совсем не страшно, значит, я заранее знаю, что услышу. А знать заранее означает не слушать: я уже разложил человека по знакомым категориям, узнал в нём пятнадцатого похожего пациента и дальше буду не встречаться с ним, а подтверждать собственную схему. Уверенность экономит силы и убивает работу. Бион пошёл дальше и сформулировал требование, которое звучит почти абсурдно: приходить на сессию без памяти и без желания. Не вспоминать, что было в прошлый раз, и не хотеть определённого результата. Выполнить это буквально невозможно, и он это понимал. Но направление указано верное. Память подсовывает готовую версию человека. Желание результата заставляет тянуть его туда, где, по-моему, ему будет лучше. И то и другое мешает услышать то, что происходит прямо сейчас. За этим стоит его более общая идея. Бион считал, что аналитик должен уметь находиться в состоянии, где нет ответа. Не торопиться закрыть непонятное объяснением, выдержать неопределённость достаточно долго, чтобы из неё родилось что-то настоящее. Он позаимствовал у Китса выражение negative capability, способность оставаться в сомнении и неясности, не хватаясь лихорадочно за факты и объяснения. Для терапевта это, пожалуй, самый трудный навык из всех. Гораздо легче сказать умную вещь, чем признать, что пока не понимаешь. Страх, о котором он говорит, из этой же породы. Это не страх опозориться. Это то, что человек чувствует на краю чего-то неизвестного и, возможно, тяжёлого. Каждый новый пациент приносит опыт, которого у меня нет, и заранее неизвестно, выдержу ли я его вместе с ним. Признать это неуютно даже на двадцатом году, но иначе я просто не буду там присутствовать. Есть и практическое следствие. Терапевт, которому не страшно, обычно ещё и очень убедителен. Он говорит уверенно, у него на всё есть объяснение, после сессии остаётся ощущение ясности. Это приятно и почти всегда бесполезно, а иногда вредно, потому что за уверенность легко купиться и годами разбирать не свою жизнь, а его версию вашей жизни. Так что если ваш терапевт иногда выглядит озадаченным, если он замолкает и думает, если говорит «я пока не понимаю, что здесь происходит» — это не признак некомпетентности. Скорее наоборот.

Психика аналитика как сумчатое пространство для пациента «Как говорил Генри Рей, даже после физического рождения тело матери и психика матери еще долго остаются для ребенка необходимым безопасным местом, пока он не сможет постепенно развернуть собственное внутреннее пространство. В этот период мать должна функционировать как «сумчатое пространство» (marsupial space). Маленький кенгуренок находится наполовину внутри, наполовину снаружи матери. Если мы способны предложить пациенту нечто подобное, тогда у него может появиться возможность постепенно развернуть собственное внутреннее пространство. Мы можем предложить пациенту такое пространство в своей психике, из которого тот в конечном итоге сможет выпрыгнуть и обрести собственную психику. Мне кажется, этот образ делает понятие контейнирования более конкретным». Хайнц Вайсс. Онлайн-семинар On concreteness in analytic communication

📌Один из самых глубоких вкладов Биона, который Джузеппе Чивитарезе на семинаре "Заметки о теле в психоанализе" выносит на первый план, — это смещение фокуса с интерпретации как расшифровки скрытого содержания на становление психической функции. Мельтцер когда-то заметил, что у Фрейда не было полноценной теории аффекта — он рассматривал эмоцию как разрядку психической энергии. А Бион возвращает эмоцию в центр, и вместе с ней — тело, поскольку аффект всегда телесен. Что это значит с точки зрения практики? Мы переходим от модели «бессознательное нужно переводить в сознательное» к модели «нужно сделать бессознательной функцию, которая требовала сознательных усилий». Пример: когда мы учимся ездить на велосипеде, тело запоминает баланс. Мы перестаём думать о каждом движении — оно становится «второй натурой». Точно так же аналитический процесс направлен на то, чтобы новые способы эмоциональной регуляции стали интуитивными, телесными, а не интеллектуальными. Чивитарезе предлагает нам яркий инструмент: оценивать «эмоциональную погоду» аналитической пары. Это не метафора, а конкретная операция: аналитик постоянно сканирует поле на предмет базового предположения — движется ли пара в сторону L (любовь, связь, рост) или H (ненависть, регресс, разрушение)? Если погода «штормовая», задача аналитика — «детоксифицировать воздух», прояснить атмосферу, а не выносить гениальные интерпретации. Иногда достаточно простого присутствия и удержания тревоги. И здесь вступает в силу концепция негативной способности (по Китсу) — способность выдерживать неопределённость, не бросаться искать смысл, а позволить ему проявиться. Бион называл это «языком достижения» — когда слово бьёт с той же силой, что и действие. Пример: «Пациент рассказывает, как попал под ливень в Милане, его затопило, он не мог выехать. Аналитик может услышать это не как факт, а как сновидение поля: «мы» (аналитическая пара) испытываем трудности с переработкой эмоционального наводнения. Такой сдвиг от «я» к «мы» радикально меняет интенсивность работы — аналитик больше не сторонний наблюдатель, он вовлечён лично, его тело тоже откликается.» Нам, как психоаналитическим терапевтам нужно слушать не только содержание, но и ритм, паузы, повторы. Важно обращать внимание на опечатки, оговорки, «случайные» события — в них часто проговаривается то, что не может быть сказано прямо. Чивитарезе напоминает: "мы не обязаны объяснять всё пациенту вслух. Бо́льшая часть интерпретативной работы происходит в уме аналитика, а наружу выходит лишь сдержанное, человеческое присутствие, которое создаёт пространство для новой психической ткани."

«Близость с ребёнком должна быть безопасной. Не перегружайте его своими эмоциями, даже положительными. Дайте ему пространство для его собственного эмоционального отклика» (И.И. Мамайчук).

«Взрослая депрессия часто является затянувшимся трауром по той родительской эмпатии, которую ребёнок так и не получил, но в которой отчаянно нуждался для построения здоровой личности» (Хайнц Кохут).

«Защиты взрослого человека – это старые доспехи, которые когда-то спасли жизнь маленькому ребёнку. Но сегодня эти доспехи стали настолько тяжёлыми, что не дают ему дышать, двигаться вперёд и любить» (Джеймс Мастерсон).

«Признание своего бессилия в какой-то момент – это тоже профессионализм. Важно не "додавить" результат, а сохранить контакт с ребёнком [или взрослым] и веру в то, что завтра откроются новые возможности» (И.И. Мамайчук).

Сижу слушаю записи докладов с конференции по психоанализу цифровой культуры и ИИ. Во время самой конференции доклады проходили параллельно на двух площадках, нужно было выбирать куда идти в моменте. Пока слушаю, замечаю, что интереса к теме становится больше. Столько совершенно разного (иногда противоположного) опыта в практике коллег и в моей практике, связанного с тем как клиенты/пациенты применяют ИИ в своей жизни. Как об этом опыте говорят. К сожалению, все записи в закрытом доступе. Ими нельзя делиться. А вот Николай Медведев активно исследует тему и открыто выкладывает свои клинические случаи и доклады. Поэтому я здесь делюсь.⬆️

Выкладываю свою презентацию с прошедшего мероприятия в ПсиКлаб ИИ как фетиш и утрата желания В современном мире ИИ становится фетишем. Психоанализ же определяет фетиш как объект, отрицающий фундаментальную нехватку - ту самую, что делает нас желающими существами. Алгоритм предвосхищает наши желания до их осознания, устраняет фрустрацию и неопределенность, подменяя живого Другого - непредсказуемого и травматичного - на всегда доступную и никогда не спорящую машину. Но именно фрустрация рождает желание (Лакан), а устраняя ее, ИИ конфискует возможность хотеть (Стиглер), превращая субъекта в пассивного потребителя. При этом мы отлично знаем, что ИИ - только программный код, но все равно наделяем его Я и общаемся, как с человеком (robotic momet по Теркл). Мы впадаем в фетишистское расщепление (Жижек), наша формула восприятия ИИ - «Я знаю, что это не человек, но общаюсь с ним так, будто он все же живой». Расщепление позволяет удерживать два несовместимых знания, не впадая в противоречие, но за это мы платим исчезновением грани между живым и мертвым и атрофией способности к реальной близости. Так возникает «белая депрессия» (Грин) - пустота, где больше нечего хотеть. Это не утрата объекта, а смутное ощущение, что здесь что-то должно быть, но почему-то ничего нет. И неизбежной становится деинвистиция либидо - место объекта занимает бесконечная тоска. Но как действовать психоаналитику, если у анализанта пропадает желание - ключевой компонент аналитического процесса? #материалы

📎 Понравился эфир про мифы и стереотипы об отношениях

Это многое объясняет) Суббота...больше мемов в комментах. Делитесь тоже⬇️

О конференции Конференция «50 оттенков нарциссизма» — попытка выйти за пределы демонизации, бытовых ярлыков и упрощенного взгляда на нарциссизм как на «эгоизм», манипулятивность или любовь к себе. Мы поговорим о нарциссической уязвимости, стыде, зависти, голоде признания, грандиозности, детской травме, сексуальности, контртрансфере и сложностях терапии пациентов с нарциссической организацией. Нарциссизм — это не единый тип личности, а сложный спектр проявлений, который может выглядеть совершенно по-разному на разных уровнях функционирования и в разных жизненных контекстах: от хрупкости и чувства внутренней пустоты до стремления к власти, признанию и исключительности. Наша задача — показать клиническую сложность этого феномена и вернуть разговор о нарциссизме из пространства бытовых представлений в пространство профессионального понимания. https://psypedia.ru/narcissizm

Коллеги, уже в это воскресенье 19 июля в 17:00 мск. мы встречаемся в ПсиClub. Говорить и размышлять на тему «От фетиша к идентичности: психоанализ после вторжения ИИ». Спикеры Николай Медведев и Сергей Грушко поделятся своими исследованиями и идеями как ИИ меняет наше мышление. Ко встрече мы предлагаем вам Пост-клинический случай Николая Медведева «Алиса как фетиш» «Расскажу о своем нарциссическом пациенте, который превратил Алису в фетиш*. Основная трудность у него заключалась в амбивалентном желании близости: чем ближе - тем больше стыда, чем дальше - тем сильнее тяжелая тоска. Он был заперт в этой ловушке, пока не купил Алису - и у них завязалось то, что я даже не знаю, как назвать. Что мне посмотреть? Что почитать? Как твое настроение? Как ты спала? Эта иллюзорная, «мерцающая» близость стала для него полем стагнации. Русийон говорил, что умение разрешать амбивалентности - это свойство зрелого Эго [2]. В то же время, по Кестемберг, объект, который способен удерживать амбивалентность, не разрешая ее - и одновременно удовлетворяя оба ее полюса - становится фетишем [1]. Алиса очень заботлива, но при этом нетребовательна. Алиса бесконечно близка и бесконечно далека. Алиса сочетает в себе живое тепло и безразличие вещи. Алиса - это цифровая иллюзия любви, в которой нарцисс не чувствует себя под угрозой. И поэтому Алиса - это фетиш, который позволяет не разрешать вопрос близости с Другим, а застыть в регрессивном слиянии с идеальным объектом. Так бы и продолжалось, если бы не массовый сбой в серверах Яндекса 30-го июня 2026-го года. Проблему устранили менее, чем за час, но этого хватило, чтобы Алиса удалила все диалоги. Она предстала перед моим пациентом абсолютно стерильной и вежливо предложила познакомиться. После этого краха он и решил все-таки пройти терапию. Но эта история не о демонизации технологий. Скорее, речь идет о том, что любой фетиш лжет - а вот то, что мы так охотно превращаем в фетиш ИИ, уже оказывается историей про нас.» Приглашаем коллеги поразмышлять о наших новых реалиях в пространстве профессиональной дискуссии. 📅19 июля | 17:00 (МСК) в ПсиClub. Ссылка подключиться [1] Кестемберг, Э. - Фетишистское отношение к объекту, 1978 [2] Руссийон, Р. - Агония, расщепление и символизация, 1999 *пациент разрешил опубликовать случай в этой форме

В книге The Brain Has a Mind of Its Own: Attachment, Neurobiology and the New Science of Psychotherapy Джереми Холмс предлагает нейробиологический язык для описания того, что психоанализ давно понимал как контейнирование и совместную переработку переживания. Один из центральных образов книги — borrowed brain, «заимствованный мозг». Когда человек переполнен тревогой, страхом или психической болью и временно не способен самостоятельно переработать происходящее, спокойный и внимательный другой берёт на себя часть регулирующей функции. Ритм встреч, голос, паузы, совместное внимание, эмоциональная отзывчивость и способность терапевта сохранять мышление создают условия для биоповеденческой синхронности. Пациент как будто на время «заимствует» устойчивость нервной системы терапевта. Терапевт не просто успокаивает его и не только предлагает правильные слова. Он принимает ещё не оформленное переживание, выдерживает его, связывает ощущения с чувствами и мыслями, а затем возвращает пациенту в форме, которую уже можно перенести, понять и постепенно сделать своей. Холмс называет возникающее между терапевтом и пациентом состояние duet for one — «дуэт для одного». В отдельные моменты мысли и чувства как будто принадлежат им обоим. Пациент приносит телесные ощущения, образы, молчание, свободные ассоциации; терапевт позволяет этому материалу воздействовать на себя, но не оказывается им затоплен. Его задача — сохранить способность чувствовать и одновременно думать. Это напоминает контейнирование Биона, переведённое на язык предсказывающего мозга. Младенец первоначально нуждается в психике матери, чтобы придать форму непереносимому возбуждению. В терапии похожая функция временно возникает между двумя взрослыми людьми: пациент использует психическую устойчивость терапевта, пока не становится способен выполнять эту работу самостоятельно. Однако терапевтическое изменение происходит не только благодаря успокоению и синхронности. Человек приходит в терапию с глубоко закреплёнными внутренними предсказаниями: «меня бросят», «моя потребность отвратительна», «другой воспользуется моей слабостью», «если я покажу себя, отношения разрушатся». Эти ожидания сформировались в прежних отношениях и теперь бессознательно организуют восприятие настоящего. Безопасность терапевтической связи позволяет старой модели проявиться в переносе. Но живой терапевт неизбежно не вполне соответствует ожиданиям пациента. Он может оставаться рядом там, где пациент ожидает отвержения; сохранять интерес там, где ожидается равнодушие; выдерживать гнев, не отвечая разрушением; устанавливать границы, не превращаясь в преследователя. Возникает prediction error — расхождение между прежним предсказанием и новым опытом. Обычно неожиданность переживается как опасность, и человек защищается, возвращаясь к знакомой модели. Но если отношения достаточно надёжны и сохраняются несмотря на возникшее напряжение, это несовпадение становится переносимым. Мозгу больше не требуется любой ценой подтверждать старое ожидание. Внутренняя модель постепенно утрачивает жёсткость и допускает новые варианты отношений. Поэтому терапевт должен быть не только регулирующим, но и отдельным. Сначала он помогает выдержать переживание, а затем становится безопасно несовпадающим другим. Именно сочетание надёжности и различия, близости и отдельности, предсказуемости и неожиданности создаёт возможность психического изменения. В этом заключается принципиальное отличие живого терапевта от искусственного интеллекта. ИИ способен поддержать, подобрать слова, объяснить и помочь организовать мысли. Но ему трудно стать полноценным отдельным объектом, отношения с которым обладают реальной взаимностью, телесным присутствием, ограничениями, риском и последствиями. Терапия меняет человека не только благодаря тому, что он что-то понимает, но и благодаря тому, что прежнее ожидание разыгрывается в настоящих отношениях — и впервые получает другой ответ. https://www.karnacbooks.com/product/the-brain-has-a-mind-of-its-own-attachment-neurobiology-and-the-new-science-of-psychotherapy/95042/?MATCH=2

Одним из наиболее значимых вкладов Мелани Кляйн стало описание перехода от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции, в которой впервые становится возможным переживание собственной разрушительности по отношению к любимому объекту. Если в параноидно-шизоидной позиции доминирует персекуторная тревога, связанная со страхом преследования и возмездия со стороны «плохого объекта», то в депрессивной позиции появляется способность воспринимать любимый и ненавидимый объект как одного и того же человека. Именно это открывает возможность для сожаления, заботы о пострадавшем объекте и стремления восстановить причиненный ему ущерб. Кляйн подчеркивала, что репарация может принимать различные формы. Подлинная репарация возникает тогда, когда человек способен признать собственную агрессию, выдержать боль, связанную с осознанием причиненного ущерба, и попытаться восстановить отношения с объектом. Маниакальная репарация, напротив, представляет собой защиту от депрессивной боли. Вместо признания разрушения человек стремится всемогущественно «исправить» ситуацию, отрицая масштаб причиненного вреда. Такая репарация лишь внешне напоминает заботу, но в действительности позволяет избежать встречи с собственной разрушительностью, зависимостью от объекта и переживанием утраты. Развивая идеи Кляйн, Дональд Карвет предлагает различать две качественно разные формы переживания вины: персекуторную и репаративную. Персекуторная вина сосредоточена преимущественно на самом субъекте. В центре переживания находятся страх наказания, чувство собственной испорченности, стыд и самонаказание. Основной вопрос, который бессознательно переживает человек, звучит так: «Что теперь будет со мной?» Репаративная вина, напротив, возникает тогда, когда внимание смещается на состояние другого человека. В центре оказывается уже не собственная испорченность, а причиненный объекту ущерб. Возникает вопрос: «Что произошло с тем, кому я причинил боль, и что я могу сделать, чтобы попытаться восстановить разрушенное?» Именно эта форма вины становится психологической основой совести, ответственности и способности к заботе. Одним из наиболее оригинальных положений Карвета является идея о том, что самонаказание не всегда свидетельствует о зрелой совести. Напротив, оно может служить защитой от более болезненного переживания собственной ответственности за причиненный другому вред. В этом случае человек оказывается поглощен собственной виной, но не болью пострадавшего объекта. Карвет иллюстрирует эту мысль простым примером. Представим человека, который случайно ранил другого. Если после этого он начинает бичевать самого себя, повторяя, какой он ужасный человек, это еще не репарация. Несмотря на чувство вины, его внимание остается сосредоточенным на самом себе. Если же он откладывает плеть, берет аптечку и начинает перевязывать раненого, именно тогда начинается репарация. Иными словами, репаративная вина возникает лишь тогда, когда внимание смещается с вопроса: «Что теперь будет со мной?» к вопросу: «Что произошло с тем, кому я причинил боль, и могу ли я попытаться восстановить разрушенное?» Таким образом, проблема заключается не в самом чувстве вины, а в характере его переживания. Персекуторная вина удерживает внимание человека на собственном страдании и часто приводит к самонаказанию, тогда как репаративная вина позволяет признать причиненный другому ущерб и становится источником моральной ответственности, заботы и способности восстанавливать отношения.

Впереди ещё одна конференция, которая будет в Сочи в конце сентября. Очень хотелось бы быть на ней очно. Но в связи с непредсказуемой ситуацией, в плане переноса/отмены рейсов и т.д. скорее всего приму в ней участие он-лайн. Кому интересно, тут подробности https://t.me/conference_sochi/206 ТЕМА КОНФЕРЕНЦИИ: можно развернуть, чтобы прочитать анонс⬇️ Тему нашей конференции в этом году мы сформулировали так: «Близость: между слиянием и встречей». Человеческая жизнь неизбежно разворачивается в отношениях. Мы формируемся в них, ищем их, иногда избегаем, боимся, и снова ищем… Именно поэтому мы продолжаем исследование необъятной темы отношений, и в этом году решили сфокусироваться на концепции близости. Близость не возникает сама собой и не гарантирована одним лишь наличием другого рядом. Она требует пространства, времени, смелости, усилий и границ. Она балансирует между риском растворения в другом и холодом одиночества. Именно поэтому близость заслуживает отдельного внимания и тщательного психоаналитического рассмотрения. • Что мы, психоаналитики, вообще понимаем под близостью? • Как она формируется? Какие внутренние и межличностные процессы делают близость возможной, а какие ей препятствуют? • Где проходит граница между близостью и слиянием? Как соотносятся близость, различие и способность выдерживать отдельность другого? • Можно ли близости «научиться» – и если да, то как это происходит в аналитической работе? • В чём особенность близости в аналитических отношениях, где одновременно присутствуют контакт и границы? • Что происходит с близостью в пространстве группы – в групповой терапии и профессиональном сообществе? • Какие формы близости возможны в современном мире, где меняются формы общения и присутствия? • И что вообще делает встречу двух людей по-настоящему возможной? Уже традиционно для сочинских конференций, мы хотим рассматривать эту тему не только теоретически, но и через разные формы профессионального диалога. Программа конференции сейчас формируется, но мы можем с уверенностью сказать, что в ней будет место для разных форматов: докладов, супервизий, мастер-классов и дискуссий, а также интерактивных встреч и обсуждений. Нам важно создать пространство, в котором можно будет не только поговорить о близости, но и дать место встрече – в самом поле психоаналитического размышления и профессионального обмена"

Признаюсь, даже и подумать не могла насколько интересной и любопытной окажется тема конференции. Были сомнения и небольшое сопротивление перед тем, чтобы решить на протяжении двух полных дней, вместо того чтобы отдыхать в разгар лета, посвятить свое время и внимание теме данной конференции. Но в итоге не пожалела. На стыке разнообразия опыта и мнений появилось больше вдохновения, опоры, свободы мышления и исследовательского интереса к феномену ИИ как новому участнику отношений в контексте терапии. Какую бы тему ни взяли психоаналитики это всегда крайне интересно и расширяюще. Коллеги предоставляли доклады с описанием своих клинических случаев, проводили кино-разборы, дискутировали на круглых столах. Делились тревогами, надеждами и опытом из практики, своим аутентичным способом осмыслять влияние ИИ и цифровой культуры на психику наших клиентов, нас самих и на терапию. 🌟Тема конференции 2027 и предпродажа билетов уже объявлена: «Психоанализ неопределённости: травма, тревога, надежда». Мы живём с вами в очень нестандартное, зыбкое время. В эпоху, которую трудно уместить в привычные рамки и назвать «обычной». Как писал Уилфред Бион: «Способность выдерживать неопределённость — это основа психического здоровья». Сегодня эта фраза обретает для нас ещё более глубокий, экзистенциальный смысл, становясь не просто клиническим ориентиром, а жизненным вызовом." Региональное отделение РБ ЕАРПП