хорошие тексты

…Так в озере холодном искупаться Решаешься — и входишь постепенно: Сперва дрожишь — и коченеют пальцы, Потом, немея, входишь по колено, И, воздуха набрав и окунувшись, Уже плывёшь — а сам белее мела… И так вступают в жизнь, в любовь и в ужас. И так душа решается на тело. (с) Дмитрий Щедровицкий

Мой друг утонул в глубокой земле, Плывет он скелетом среди камней. А я пока наверху, в тепле Живу, не считая до смерти дней. Бездумно время летит, летят Секунды с пульсом моим в унисон, И лишь иногда как электроразряд, Безумный страх пробивает мой сон. Я вдруг понимаю, что в черной дыре Неведома дата календаря, И значит все, кто теперь в игре, Живут напрасно и дышат зря. (с) Гейдар Джемаль

Не страшась укусов и уколов, Никому не давшись на зубок, Ото всех ушёл иссохший колоб, Ветреник, скиталец, колобок.   На пути унылом и никчёмном Он устал, не понял, отчего Друга он не повстречал и что́ в нём Потеряли встречные его.   И куда теперь ему катиться, И на что ему свободы плен? Как молиться? чем облокотиться Без локтей, без пальцев, без колен? (с) Алексей Ушаков

Мозг выполз, как в извивах воск, епископ посох уронил. Небось ты бог? Небось ты Босх? Небось святой Иероним? И ухо, полное греха, горит, как плоть, во весь накал, и, сладко корчась, потроха людей рожают, точно кал. На арфе рАспят голый слух. Отвисла похоть белым задом. Пять глаз, как пять пупов, укрылись за дом, сбежав с рябых грудей слепых старух. И два отвесных тела рядом, два оголенных райских древа – долдон Адам и баба Ева. Она круговоротом чрева, а он напыщенным шишом бытийствуют, и нет ни лева, ни права в их саду косом. А страсть тверда, как кость, как остов, как гостья гордая погостов, и тело кружится, как остров в житейском море суеты. Увидишь о своем часу и ты, как славно скачут черти в кале и забивают кол в Господень хлеб и как в три яруса по вертикали вселенский вертится вертеп. А я – твой глаз, и взором бос, и у тебя в когтях храним. Небось ты боль? Небось ты Босх? Небось святой Иероним? Грешит седая борода над раскоряченной любовью. В огне по горло города прикованы к средневековью. У колб, реакторов, реторт хвостом накручивает черт, и атомы летят на части, – и вавилонские напасти, и всеегипетские казни, и блудодейнейшие блазни ползут, как слизни, в драный нос. А черный замок, точно печи, обугленные поднял плечи. В огне и тьме он – как Патмос. И Босха дьявольская пасха от адской радости строга, когда бесенок за подпаска, а страсть подъята на рога. Колдуньиной иглою воск, скажи, не насмерть ли раним? Небось ты бой? Небось ты Босх? Небось святой Иероним? Забрался бес к тебе в ребро, и раком ползает добро. И не оно ль того хотело, что где-то, клейко забелев, в обтяжку лайковое тело надето на прохладных дев? Отшельник ежится в пещере, а Блуд впился в сосцы Беды, и страхи Божьи, зубы щеря, раздули щеки да зады. Отшельник ежится в пещере, когда над ним занесены и блещут тщи, как Лота дщери, и сны, как блудные сыны. Ах, маленький святой Антоний! Завыл, как волк, слепой посул, и душ вытягивает тони с апостолами Вельзевул. Бесовский рой вещей в пещере озорничает ввечеру, вонзая зло и злобу в щели, вгрызаясь в каждую дыру, загнав под ногти и под кожу всесотрясающую дрожь и привалясь к тебе, как к ложу, багровою оравой рож. Всеадье – и разгульный пост! (Скользнула ласочкой ятровь.) Небось ты бес? Небось ты Босх? Небось небесная любовь? (с) Сергей Петров

Холуй трясется. Раб хохочет. Палач свою секиру точит. Тиран кромсает каплуна. Сверкает зимняя луна. Се вид Отечества, гравюра. На лежаке - Солдат и Дура. Старуха чешет мертвый бок. Се вид Отечества, лубок. Собака лает, ветер носит. Борис у Глеба в морду просит. Кружатся пары на балу. В прихожей - куча на полу. Луна сверкает, зренье муча. Под ней, как мозг отдельный, туча... Пускай Художник, паразит, другой пейзаж изобразит. (с) Иосиф Бродский

Я к губам подношу эту зелень - Эту клейкую клятву листов, Эту клятвопреступную землю: Мать подснежников, кленов, дубков. Погляди, как я крепну и слепну, Подчиняясь смиренным корням, И не слишком ли великолепно От гремучего парка глазам? А квакуши, как шарики ртути, Голосами сцепляются в шар, И становятся ветками прутья И молочною выдумкой пар. (с) Осип Мандельштам

Стёкла нового патрульного протирает чёрной ветошью, а сама из Долгопрудного, чуть подправленного ретушью. Но дитя её пристроено, и пальто её на вешалке. И уже на постороннего не глядит глазами беженки. Только лестница-чудесница, не ущелье и не улица, мелкой сволочью беснуется и никак не перебесится. Поперёк себя расшатана злая цепкость бестелесная. И теперь без провожатого ей нельзя, она не местная. Спит одна в холодной комнате, чёрной ветошью замотана. Никогда её не вспомните, не увидите. Но вот она – на ближайшем повороте вы на неё глаза не подняли. Это я стихи о родине. Это если вы не поняли. (c) Михаил Айзенберг

В стареньком заброшенном сарае, Предназначенном на слом, Плачет ангел, изгнанный из рая, Утираясь продранным крылом. Рядышком – фарфоровая свинка, Чуточку похожая на сфинкса, С неширокой прорезью в спине: Чтоб могла монетками звенеть. В светлых волосах его опилки И сеннáя колкая труха... У него в фарфоровой копилке Было три весёлые греха: Первый грех – на круглые конфетки. Грех второй – на жаворонка в клетке. А последний, звонкий, как пятак, – Просто так потратить, просто так. (с) Ирина Хролова

Шум дождя мне ближе иногда Слов людских – мы слушать их устали, – Падай с неба, светлая вода, Прямо в душу, полную печали! Грохнись в ноги музыке земной, Бей тревогу в поисках истока, – Тем, что жизнь проходит стороной, Мы и так обмануты жестоко. Падай с неба, память о былом, Припадай к траве преображённой, Чтоб не бить грядущему челом Посреди страны полусожжённой. Лейся в чашу, терпкое вино, Золотое марево утраты, – Мне и так достаточно давно Слёз и крови, пролитых когда-то. Где-то там, за гранью тишины, Есть земля, согретая до срока Тем, что ждать мы впредь обречены – Ясным светом с юга и с востока. Не томи избытком доброты, Не пугай внимания нехваткой, – В том, что явь не пара для мечты, Важен привкус – горький, а не сладкий. Потому и ратуй о родном, Пробивай к неведомому лазы, Чтоб в листве, шумящей за окном, Исчезали века метастазы. Может, весть извне перелилась Прямо в сердце, сжатое трудами? Дождь пришёл – и песня родилась, Чтобы стать легендою с годами. (с) Владимир Алейников

ночь несносная, беззвёздная. смотришь в оба — видишь тьму. падай, рифма перекрёстная, не достанься никому. всё, что вымучила, вырастет высоко над головой. всё, что вымолчала, выразит, явит кто-нибудь другой. (острое, неосторожное, по душе и по уму.) падай, слово, падай, сложное, не достанься никому. (с) Полина Кондратенко

Мы были нищими, но нищета тех лет Слыла законной и благословенной, Как маргарин, намазанный на хлеб, И тусклый свет в конце вселенной. И веришь ли, бывали сыты мы Отчаянной устойчивостью мира. Зажглись огни, пресытились умы, Хлеб побелел, а сердцу всё не мило. (с) Виталий Пуханов

Здравствуй, здравствуй, дорогой покойник, Помнишь ли, как в детстве голубом, Опустив стакан на подоконник, Я с тобой соприкасался лбом? Ночь была как перегон каретки, И, грозя болезнью лучевой, Сквозь тебя продёрнутые ветки Жгли нас электрической листвой. И в последнем, яростном припадке Юности, отпущенной двоим, Мы сверяли пальцев отпечатки, Заручаясь тождеством своим. Наше утомлённое величье Тлело то в тумане, то в дыму. И теперь моё косноязычье Так близко к молчанью твоему. (c) Алексей Тиматков

…И холода укол. И длятся сны за снами, И в мятном корабле одна тревожит мысль — Что из шаров златых необъяснимый самый, Играя и лучась, во тьму скатился вниз. Так звезды падают. И так проходит юность — Во сне и в холодах. И в лучезарный лед Она глядит, грустя. И думает: «Проклюнусь, Как в небо — Древний Рим, и в гибель — Ланселот». (с) Дмитрий Щедровицкий

Никто, кроме птицы, не птица, лишь птица — птица. Что мы умеем? Дактилем петь, амфибрахием плакать, анапестом —  злиться. Жить торопливо и думать, мысли гребя горстями. Как стыдно и душно в этой прихожей! Зашли и вышли гостями, Оставив пальто гениальное на крючке возле двери, Пускай оно за нас ходит, пускай оно за нас верит, Что птица есть птица, что страх не сильней любви, Что люди — как люди: живые, полудикие корабли, Что ты без пальто замёрзнешь, даже если нальют, Что смысл банальностей этих — противиться небытию. (с) Сергей Скуратовский

Разорву воротник. Приспособлю под голову кочку. В рот налью ледовитой небесной воды. Я сегодня устал. Я едва дотащился до ночи. Капли пота, как птицы, в колючих кустах бороды. Я пишу эту песню широким размером сказаний. Это зрелый размер. Это говор дремучих лесов. Я на солнце смотрю раскаленными злыми глазами, A затем закрываю глаза на железный засов. И живу. Тишина. Только кровь куролесит. Зверь обходит меня. Облетает меня воронье. Я серьезен. Я камень. Я все перетрогал и взвесил. И всего тяжелее — раздетое сердце мое. (с) Глеб Горбовский

Этой ночью, пожалуй, смиряешься с мыслью о том, что господь – это снег – бесконечное ровное поле. И молчит человек, и сказать ему нечего, что ли, онемевшим, зашитым суровыми нитками ртом. А вокруг – красота, в чёрном воздухе белые реки, вязнет клён по больное колено в пушистом снегу. Что, как автору, мне о молчащем сказать человеке, если имя ему я никак подобрать не могу... Был бы повод иной, так придумал бы сказку иную, где с надеждой глядит человек в белоснежную тьму. И Господь наклоняется сам к человеку вплотную. И не видит его. И не любит его потому. (с) Роман Ненашев

(с) Александр Кабанов

Ты моргнул – и комната другая: дождь пошёл – внутри, а не снаружи. Ванна набирается до края. Слышно огнестрельное оружие. И кругами на воде, нечётко детство проступает. И опять настоящим пистолет-трещотка станет, если вздумаешь стрелять. Мишке надоело притворяться неживым. Сломалась пирамидка. У солдатиков глаза искрятся. (У тебя последняя попытка к бегству: на курок положен палец, «тра-та-та» – и остановлен страх.) Кубики рассыпались. Остались мячики кровавые в глазах. В зеркале сгущается пространство – и летит, мелькая, как в воронку, мир игрушек, жуткая пластмасса. Всё исчезло. Чем играть ребёнку? «Мама!» – говорит твоя невеста – кукла. И качает головой. Кто сказал, что ей неинтересно было бы теперь играть тобой? Обнялись, стащил с неё обноски – как в теплице детства, чёрной розой стыд и ужас распустились в мозге. Ничего. Моргнёшь – и станешь взрослый. Кто тут настоящий? Кто – игрушка? Комната сужается. В просвет зазеркальный старая подружка тянет мне оживший пистолет. (с) Алексей Черников

Ты вечер извлекаешь из котомки, выкуриваешь облако из трубки, а месяц над тобою тонкий-тонкий, а город под тобою хрупкий-хрупкий. В мелодии, что ночь тебе напела, звездой переливайся и лучись ты, и будет снег кружиться белый-белый, и будет путь стелиться чистый-чистый, и всякое уснёт на свете лихо, уснёшь и ты, качаясь в белой зыбке, снег будет петь и падать тихо-тихо, и в сердце будет биться зыбко-зыбко, и веки кучевые ветром смежив, заснёт зима, и лист сомнётся с хрустом, и станет на земле так снежно-снежно, и станет на душе так пусто-пусто. (с) Ксения Август

Мучается, мечется, страдает: чёрная листва лежит в саду, что так долго снег не выпадает в этом затянувшемся году? Не спастись, хоть пользуйся, хоть пьянствуй - без толку лекарства и вино, разве чтеньем "Дочки капитанской" - вот уж где снегов полным-полно. До сих пор нет-нет, да и приснится, как в пропавшей без вести Москве мы в путейской сумрачной больнице вслух её читали по главе. Там на всех неведомых маршрутах, отыскав прорехи в небесах, на раскрытых лёгких парашютах снежный опускается десант, и в себе уверен и спокоен, звуковой барьер преодолев, вихрем налетает белый воин сглаживать изрезанный рельеф, занося заволжские равнины, падая кристаллами воды на уральских гор собольи спины, застя свет и занося следы. Вот и нам бы, след чужой минуя, целиной пуститься, чтобы мы жизнь смогли прожить совсем иную на границе лета и зимы, и какой бы там ни вышел выбор - встретить со смирением. Но пусть вдруг увидим: наконец-то выпал. Я уже не думал, что дождусь. (с) Вадим Седов