earthly

— леонардо бистольфи, ‘семья’, 1915 г.

what’s the matter with me being constantly followed by these little fellows?)

“what massacre happens to my son between him living within my skin. drinking my cells. my water. my organs. and his soft psyche turning cruel. does he not remember he is half woman”. — salt, nayyirah waheed что за бойня происходит с моим сыном — между тем, как он живет под моей кожей пьет мои клетки мою воду мои органы и тем, как его мягкая душа становится жестокой. неужели он не помнит, что он — наполовину женщина?

в Одиссее Нолана есть сцена, которой, как и многих, нет у Гомера (и это одно из ключевых и фундаментальных различий, чуть ли не делающих их двумя совершенно разными произведениями, на мой взгляд) — это его возвращение домой. в фильме на его вопрос: «как мне попасть домой?» (с учетом того, что «дом» Одиссея у Нолана — это не физическое место, а скорее он сам до всей череды ошибок — в Трое и после нее; т.е. то, каким он был прежде) Калипсо отвечает ему, что лишь смирившись с судьбой, которой он столько лет бросал вызов, и полностью капитулировав свою волю и себя самого, он сможет оказаться дома после стольких лет скитаний и потерянности. «и это — единственное, на что ты еще ни разу не решился». далее Одиссей, изначально начинавший путь на корабле с верной командой, после триумфальной победы, строит совершенно один из ее оставшихся дощечек примитивный плот, к которому привязывает себя и пускается в океан — полностью отрекаясь от себя и полагаясь на волю провидения. мне нравится сцена, в которой он попадает в грозу, течение несет его к водовороту, а он улыбается самой умиротворенной, кажется, за весь фильм улыбкой, пока волны снова и снова накрывают его лицо, заставляя захлебываться. просыпается Одиссей на берегу Итаки. вот это отречение от себя самого, отпускание контроля (иллюзорного) над своей жизнью, оставление своего حول و قوة и умение доверять Богу и полагаться на Него — это ключевое в жизни верующего. пока мы не живем в этом состоянии, пока это не наш халь, мы верующие лишь на поверхности. в Одиссее нет понятия Бога, есть божества и Рок, но это не мешает мне находить в нем свои теистические смыслы (в любом искусстве каждый видит свое), и слова Калипсо: «это единственное, на что ты еще не решался» мне очень откликаются. с этого когда-то начался мой путь в Ислам, который, не станем забывать, переводится прежде всего как «покорение, капитуляция себя», и лишь затем — «мир» (ведь мир и покой наступают в душе только после полной отдачи себя и своей воли Творцу; «мир» — это рида (довольство) всем, что Он с тобой делает, потому что ты знаешь точно, что 1) Он — твой Царь, и волен делать с тобой, своим рабом, что пожелает, и не будет за это спрошен; 2) Он делает с тобой все — и «хорошее», и «плохое» — из любви). «хауль уа къуа», упомянутое выше, в зикре «ля хауля уа ля къуата илля билЛях» часто переводят как «нет силы и мощи ни у кого, кроме Аллаха», но слово хауль (حول) означает буквально «перемещение, переход». полное значение этого зикра-отречения от себя — «нет ни перехода из состояния в состояние, ни силы совершить что‑либо, кроме как с Аллахом». все наши тревоги, проблемы, переживания, сожаления о прошлом и бесконечные планы на будущее порождены иллюзией, что мы очень влияем на свою жизнь. противоположная мысль даже звучит странно — а кто же еще влияет на нашу жизнь, если не мы? современный мир с культом индивидуализма кричит нам из всех щелей, что наша судьба — исключительно в наших руках. весь фильм Одиссей выбирает именно этот путь: хитрит и увертывается, планирует, изощряется, ошибается, все больше теряет себя, теряет свой путь, теряет своих людей, которых, вопреки предопределению, горделиво желал спасти — но это не дает ему возвращения домой (к себе, к «фитре»), а лишь дальше уводит его от дома. и все это — не какое-то карикатурное зло; напротив, именно такое поведение — абсолютно человеческое поведение. прелесть Одиссеи в том, что Одиссей — это каждый из нас. лишь капитулировав (что в современном мире презрительно перефразируют как «сдавшись»), признавая все и отрекаясь от собственной воли и своего искусного разума (для меня это означает также: отказаться от попыток все на свете понять и себе объяснить), он приходит в себя на берегу своей родины. и лишь тогда в нем начинает созревать ответ на главный вопрос фильма, который постоянно задает ему Афина: «почему ты [на самом деле глубоко в душе, в тайне даже от себя] не хочешь домой?», который он формулирует в своем монологе Пенелопе, заставляя Афину (которая приняла облик главной его ошибки) плакать. но это уже отдельная, другая философия)

"Красота может быть откровением - и может стать кумиром, обманом; любовь может быть откровением - и может стать кумиром или обманом; даже такие понятия, как правда, истина, могут быть откровением или, наоборот, заморозить самую вещь, которую хотят выразить".

умиротворенного

Напротив, он был отмечен глубокими экзистенциальными кризисами: отчаянием, эмоциональным истощением, переживанием богооставленности, мучительным одиночеством, сомнениями, а порой даже желанием смерти.

Нью-эйджевская "духовность" сформировала устойчивый образ просветленного человека как существа, достигшего окончательной гармонии с абсолютом: внутренне сбалансированного, благостного, умиротворенного и, главное, счастливого. Просветление здесь мыслится как окончательное избавление от внутреннего конфликта, тревоги и страдания. Однако если обратиться к тем, кого я считаю высшим антропологическим типом, - пророкам монотеистических традиций, - перед нами возникает совершенно иная картина. Их жизненный путь почти никогда не был путем безмятежности. Напротив, он был отмечен глубокими экзистенциальными кризисами: отчаянием, эмоциональным истощением, переживанием богооставленности, мучительным одиночеством, сомнениями, а порой даже желанием смерти. Создается впечатление, что соприкосновение с непостижимой тайной не устраняет трагизм человеческого существования, а, напротив, обостряет его до предела. И здесь возникает вопрос, имеющий, как мне кажется, фундаментальное значение. Является ли страдание пророка лишь следствием особенностей его человеческой психики? Или же оно носит структурный характер и неотделимо от самого события встречи с тем, что превосходит пределы человеческого сознания? Быть может, именно эта встреча делает невозможным окончательное примирение человека с (этим) миром, оставляя его навсегда жить в напряжении между конечным и бесконечным, между человеческим и непредставимым.

последний раз с головой уходила в созданную человеческим воображением вселенную, кажется, до ислама, и последним произведением было банально «Песнь Льда и Пламени» Дж. Мартина. получается, больше 5 лет прошло.. почему-то думала, эта часть меня в прошлом, но нет — мечтатель однажды мечтатель навсегда)

У Хасана Спайкера в последнем интервью спросили, какие три книги он взял бы на необитаемый остров. И он назвал Футухат аль-Маккийя (ожидаемо), Рух-уль-Маани Аль-Алюси и... Властелин колец.

У Хасана Спайкера в последнем интервью спросили, какие три книги он взял бы на необитаемый остров. И он назвал Футухат аль-Маккийя (ожидаемо), Рух-уль-Маани Аль-Алюси и... Властелин колец.