Вижу, слышу, пишу | Александр Акулиничев

да я сказал да я хочу Да

Был сегодня на мероприятии, где теплыми словами отозвались об одном человеке: «Поаплодируйте ему, он месяц назад покорил Эверест без кислородных баллонов!» Я похлопал в ладоши со всеми, и со всеми же повернул голову к этому человеку в изумлении/восхищении. Но изумление/восхищение оказалось какой-то давнишней инерцией, базовой реакцией, какую я как-бы-должен выражать, когда слышу, как кто-то покорил очень высокую гору, с баллонами или без них. На смену этой инерционной реакции пришла другая, более глубинная, устойчивая и соответствующая моим сегодняшним ценностям. Сформулировать ее можно так: Э-э-э ну и нахуя? Никакого обесценивания, я в целом нахожусь в принятии по поводу покорения очень-очень высоких гор, и искренне хочу знать: на кой черт вы, альпинисты, это делаете, если а) все эти горы давно покорены до вас и подъем на них не означает ничего фундаментально нового; б) при подъеме выше, не знаю, тут я не эксперт, но предположу, что выше 4000 метров заканчивается всякий фан и появляется много-много страданий и превозмоганий ради весьма сомнительной ачивки? Когда-то, в нулевые, я писал статьи об экстремалах разных видов в локальные глянцевые издания, и тогда рассказывать об этом с иной интонацией, кроме «вау какой он герой и молодец», казалось невозможным. Да мне и в голову не приходило выбрать иную интонацию: блин, он покорил пять каких-то адских вершин, он такой крутой, не то что я! Сегодня же я поймал себя на полнейшем рассинхроне с бессмысленным адреналиновым превозмоганием, лишенным социальной ценности. У человека, кстати, на этом же мероприятии присутствовала и его семья, включая двоих детей — эм, то есть покорение 8848 метров без кислорода происходило при полном понимании, что эти симпатичные дочери останутся сиротами? Это чему я, получается, аплодировал сейчас? Наверное, люди будущего сильно поизумляются тому, как в эпоху нарциссизма человечество занималось разными экстремальными штуками примерно так, как мы сейчас изумляемся радиоактивным игрушкам и урановой ювелирке из 1950-х. Хотя каждое утро, когда я тыкаю в одном там маркетплейсе в кнопку «Фортуната» и выигрываю 500 морковок, я ловлю себя на мысли, что еще большее изумление у людей будущего вызовет тотальная лудомания нашей эпохи. Но к разговору об этом пока не готов даже я, ведь я работаю в медиа, а они все, прямо или косвенно, в большей или меньшей степени, живут на деньги ставочников.

Трумен Капоте как-то признавался, что к 16 годам перечитал всего Диккенса, а после 40 прошёл этот круг полностью еще раз. Я вот вроде немало читаю — меньше, чем, может, хотелось бы, но как будто больше медианного человека, берущего в руки книгу. Но не уверен, что есть хоть один автор, чей корпус текстов я знаю от и до. Нет, ну Барнс близок, прям близок. Евгенидис и Тартт, но у них всего по три романа, разделенных десятилетиями молчания. То ли нет у меня автора, по которому случилась бы такая обсессия, то ли читатель я сдвгшный, излишне любопытный: ну как может быть интересным дочитать Диккенса до самого «Мартина Чезлвита», если вокруг столько потрясающих книг других писателей?..

Помимо «Кайроса», в июле я прослушал еще одну книгу, действие которой разворачивается преимущественно в Берлине и главная героиня которой — совсем юная девушка, пытающаяся построить жизнь в сложных политических обстоятельствах. Только: • на дворе не 1980-е, а 2010–2020-е; • героиня не гражданка Германии, а эмигрантка из России; • история не вымышленная на 100%, а автофикциональная. Это роман Даши Охоцимской «На этой планете взрослых нет». Ненавистники автофикшена скажут, конечно, что в нем ничего не происходит: девушка слегка за 20 переезжает в Берлин, ищет квартиру, ищет работу, перебивается прекарными заработками, с кем-то там встречается, чуть-чуть скучает по родине. Идут годы, и вот ее «кризис окончания вуза» сменяется «кризисом 25», тот — «кризисом 30», а он уже приходится на 2024-й, со всеми вытекающими для российской эмигрантки последствиями. Однако это поразительно легкий — не в плане проблематики, а вот стилистически, настроенчески — текст, а отнюдь не драма-травма-птср в духе типового автофикшена. Интонация рассказчицы не лишена горечи, особенно в главах, посвященных отцу, но все-таки здесь нет ни инвективы, ни желания бить в набат, ни торжественного несения Своей Личной Истины. Это вдумчивый, кое-где ироничный, но совершенно трезвый текст о том, что значит проходить через все перечисленные выше кризисы в наше время — и я не исключаю, что когда волны литературного процесса неизбежно смоют многие автофикшен-романы, книга Охоцимской сможет остаться на читательском берегу. Что-то в ней есть, и это «что-то» — не сюжет, не какие-то оригинальные мысли или, хех, ответы на Большие Вопросы. Наверное, «что-то» — это авторский голос, в ответ которому хочется сказать: «Даш, слушай, да ведь у меня так же!» И толку-то, что я в Берлине побыл туристом лишь несколько дней.

[В наше время] возникает гигантский соблазн для любого государства с мыслящими людьми во главе предложить уставшему обществу решение: делегируйте заботу о себе государству, оно знает, как вам жить, как избежать гонки за зарплатами и выгорания. Например, предложить распределенную зарплату — все будут получать одинаково. Мне страшно от этой перспективы, потому что я вижу вакуум, в который может прийти некое «суперэго», диктующее, как распорядиться нашей жизнью. Соловьев: Это тоска по Большому Другому, верно. Прошлое часто романтизируется: каждому нравится музыка его подростковых лет, и многие считают, что «в наше время была настоящая музыка, а сейчас слушают всякую дрянь». Это классическое сетование людей старше сорока. На психоаналитическом уровне это регрессия в инфантильную стадию: желание вернуться «под крыло», в теплое, защищенное место. Человек неуверен в своем настоящем, способы идентификации размыты. Мужчине непонятно, как быть мужчиной, если он не может зарабатывать большие деньги — ему не на чем строить идентичность, кроме как на ультраправых нарративах. Если это ему не подходит, он вообще не понимает, что с собой делать. Такое бремя свободы — тяжелая ноша. Вышла вторая наша беседа с философом Алексеем Соловьевым — более объемная по охвату тем, но с важной, как мне кажется идеей ближе к финалу — о том, как микросообщества и чатики вопреки всему дают нам надежду на преодоление тотального выгорания и парализующей тревоги.

Романы «в духе Кафки», которые я прочитал только за последнее время: 📌 Дино Буццати «Татарская пустыня». Гарнизон на окраине черт-знает-чего годами пребывает в ожидании варваров, и никто не может покинуть последний бастион империи живым: ни по выслуге лет, ни по состоянию здоровья. Варваров-то и нет, вместо них — угроза, подобная радиации: незаметная, но убивающая. 📌 Исмаиль Кадарэ «Разбитый апрель». Главный герой, 26-летний горец в албанской глуши, совершает кровную месть — это уже 22-й акт убийства со стороны его семейства, столько же — со стороны кровных врагов. Юноше дают месяц, до 17 апреля, прежде чем отомстят в ответ. Он скитается по тавернам, деревням и гиблым дорогам, гонимый тысячелетним Кануном, предписывающим лить кровь вот так, и никак иначе — и лишь призрак надежды, один случайный взгляд из проезжей кареты держит его. 📌 Антонио ди Бенедетто «Зама». Дон Диего де Зама в конце XVIII века служит испанскому королю в богом забытом Парагвае и ждет скорого перевода в цивилизацию — в Буэнос-Айрес. А пока распоряжения о переводе нет, осыпает похотливыми взглядами всех женщин вокруг, пьет и медленно, но неумолимо разлагается изнутри. Все персонажи этих произведений ждут чего-то судьбоносного, находясь на окраине Земли, и живут робкой надеждой на то, что Нечто Значимое, Нечто Спасительное с ними всё же произойдет. Татарская пустыня, горные села, провинциальный Парагвай оказываются линиминальными пространствами между неосмысленным прошлым и вожделенным, но не особо определенным будущим. Определен в этом будущем лишь один исход: смерть. В апреле ли, после прихода ли варваров, в очередной ли попойке — какая разница? Важно, что хозяевами жизни не становится ни один из персонажей. Отличные романы из прошлого, разных политических эпох и разных культур, уловившие одно и то же тревожное, экзистенциальное, вневременное. Перетасуй я истории и скажи, что Кадарэ написал «Заму», а Буццати — «Разбитый апрель», это не было бы большим грехом против истины. И это прямо-таки завораживает: неужели одни и те же идеи и мотивы могут вот так кочевать из головы в голову, перелетать между странами и контекстами? Магия!

В моем читательском опыте есть одна дыра размером с провал в Березниках (погуглите, если не знаете об этом: одна из моих Римских империй). Вот прям дыра, о которой стыдно говорить человеку, именующему себя интеллектуалом и литературным критиком. И это не «Радуга тяготения», которую я приобрел повторно и вновь поставил на полку служить опорой для плюшевой акулы. Я никогда ничего не читал у Салмана Рушди и почему-то всякий раз откладывал: то не хочется про Индию-Пакистан, то напрягает политика, то количество хайпа начинает несколько отталкивать. А то и вертишь в руках книгу, вертишь, да берешь вместо Рудши — Абрахама Вергезе: и кто скажет, что прогадал? Но тут я начал слушать «Стыд». И черт возьми, это чистейший восторг, это невероятно хорошо. Это стоило всех десятилетий откладывания!

Сегодня мне исполняется 38 лет, по традиции на улице дикая жара и ни намека на дождь, привычный и по-своему комфортный антураж. Крест рожденных летом! Этот канал посвящен в основном книгам и моим потугам не только читать, но и писать. Однако главный итог минувшего года — не книжный, а семейный. Значит ли он, что в списках книг появится что-то родительско-детское? Конечно — например, всем очень начинающим родителям бесконечно рекомендую книжку Трейси Хогг «Чего хочет ваш малыш?»: реально лучше понимаешь, что тебе пытается сообщить своим плачем ребенок. Значит ли он, что здесь будет меньше поп-культурной рефлексии? Конечно нет — просто теперь я читаю «Лимберлост», Филипа Рота или Исмаэля Кадарэ с дочерью на руках. И работаю так же, ахаха. Будет интересно!

Есть ещё месяц лета, и, может, что-то изменится, но кажется лучшую летнюю книжку я прочитал. Это «Лимберлост» Робби Арнотта. Недлинный, небыстрый, не событийный роман о… о парне с Тасмании, который поймал в капкан сумчатую куницу? о саде с красивым названием в честь детской книжки, сыгравшем большую роль в жизни нескольких поколений семьи? о взрослении и «последнем лете детства»? О том же, в общем, о чем и «Сны поездов» Дениса Джонсона: о поэзии простой жизни, о силе маленьких дел и решений, о переплетении больших надежд с большим и не очень горем. Нед, главный герой 15 лет от роду, проводит лето, пока его старшие братья далеко, за океаном, на берегах Второй мировой, в ловле кроликов. Он мечтает продать столько шкурок, чтобы заработать на лодку и выйти на ней в море — туда, где много лет назад с отцом и братьями видел легендарного кита. Но однажды в силок попадает куница, куда более дорогая, чем вредные кролики, и Нед не убивает ее, а выхаживает — и так плавно, незаметно, эко-фикшн перерастает во что-то большое, в историю о том, какие наши решения двигают нашу судьбу в ту или иную сторону. Дивный, местами почти завораживающий текст, который выглядит как классика, хотя написан парнем едва за тридцать несколько лет назад. Вышел роман на русском в переводе Дарьи Расковой в казахстанском издательстве «Фолиант» — и всё, что приходит вам в голову при взгляде на эту обложку, соответствует действительности. Если выбирать тихий светлый текст для чтения ну если не на пляже, то в каком-нибудь лесном глэмпинге — то это прекрасный вариант.

Слушаю роман-лауреат Международного Букера «Кайрос» Дженни Эрпенбек, от которого ждал динамичного абьюза и драмы на максималках в духе «Горькой луны». И чтобы спираль эта раскручивалась все быстрее. Нет, я почитал предварительно рецензии-отзывы и добавил к ожиданиям ещё и политическую часть: непреодоленный внутри общества нацизм, тоска по нереализованной социалистической мечте в позднем ГДР, гонения-штази-жизнь-других. В итоге роман как-то и мимо механики абьюза, и мимо политоты, из-за чего разочаровывает — получается просто история нездоровых отношений «на фоне эпохи», но не более. А еще название, да, название — оно обманывает и обещает чересчур много. Кайрос, бог благоприятного момента, мог бы послужить и чему-то большему, чем токсичному роману 20-летней девушки-икса с женатым писателем, некогда числившимся в гитлерюгенде. Роман Эрпенбек для меня из тех, которые может сделать выдающимся крутая экранизация — как случилось, скажем, с весьма на него похожей «Невыносимой легкостью бытия». Тогда текст обретет те обертона, какие без фильма теряются в скрупулезном выписывании деталек 1980-х, — такой вот парадокс «реверсивного повышения качества прозы», что ли.

Я пару раз писал здесь о книгах философа Алексея Соловьева, посвященных «выгорающим супергероям» (нам с вами, то бишь) и тому, как современное общество выжимает из нас все соки, заставляя быть эффективными всегда и везде, даже в отдыхе. Соловьев изучает концепт «заботы о себе» и пытается сформулировать, какой вид деятельности и в каком контексте может считаться таковой. 🍰 Порадовать себя тортиком в награду за классно закрытую задачу — это забота? 👙 Съездить на день в спа-отель и поплескаться в бассейне, дразня подписчиков симпатичными сторис, — это забота? 🚞 Погулять по новому для себя городку, рассматривая наличники и попивая фильтрик из единственной здесь кофейни «третьей волны», — это забота? Черт знает. И чтобы разобраться, я предложил Алексею Соловьеву запустить небольшую новую рубрику на Psychologies: раз в неделю мы будем созваниваться и докапываться до сути «заботы о себе», превращая наши беседы в обстоятельные текстовые диалоги. Первый диалог «Почему мы хотим быть Олегом, поклейщиком обоев» сегодня вышел на сайте. Там и про Анни Эрно (внезапно), и про «Идеальные дни» Вима Вендерса (менее внезапно), и про Марка нашего Фишера тоже — найдите на этот текст 15 минут! Ради вашего удобства мы даже отключили в статье всю всплывающую рекламу. Позаботились, короче 😎

Фанаты тру-крайма и сериала «Убийства в одном здании» — с вами всё в порядке?   Пытаемся выяснить в свежем выпуске подкаста «Человек уязвимый». Напомню, что я вообще-то из тех людей, кто охотно поддерживает дружеский разговор на тему «Какой ваш любимый маньяк?», так что моя позиций понятна. Любой контент может и развлекать, и поучать, и покуда ты не забываешь о здравом смысле — пофиг, что ты слушаешь, смотришь и читаешь.   Но моей позицией дело не исчерпывается: ради эпизода «Обаяние жестокости: почему нас так притягивает true crime?» мы собрали за одним столом экспертов, которые очень по-разному смотрят на контент о преступлениях и насилии.   🔎 моя соведущая и нарравтивный психолог Лена Помазан видит в любви к тру-крайму что-то нездоровое, а романтизацию маньяков считает опасной; 🔎 правозащитница и журналист Ева Меркачева, взявшая у многих известных российских маньяков интервью, пытается через тру-крайм сделать узнаваемые паттерны поведения таких людей и тем самым обезопасить потенциальных жертв; 🔎 клинический психолог Ирина Гросс занимает исследовательскую позицию и пытается прочертить границы допустимого.   Получился увлекательный разговор — послушайте и поделитесь, как вам, в комментах или в личке!   Яндекс.Музыка | Все другие места для прослушивания подкастов

Наобум купил один из свежих номеров «Иностранной литературы» и в который раз вспомнил, зачем вообще я их иногда читаю. За тем, чтобы вырваться вдруг из шаблонного круга своего чтения и открыть для себя принципиально новый текст — так было, скажем, с изумительным романом Щепана Твардоха «Морфий». Теперь вот роман Исмаэля Кадарэ «Разбитый апрель». Кадарэ в последнее время начали активно переводить на русский (только и нужно было, что умереть!), а до этого неплохо перевели на английский — и, честно говоря, с первых же страниц «Апреля» становится обидно, что я раньше до албанского классика не доходил, да что там, почти и не знал. Про книгу, вероятно, напишу подробнее, когда дочитаю, но даже первые 50 страниц действуют на меня завораживающе — как если бы проза Юна Фоссе была не столь метафизичной, или как если бы Ольга Токарчук смелее затрагивала экзистенциально-политические темы, минимизировав в «Правеке» магический реализм. А еще, конечно, я не думал, что когда-либо меня увлечет текст, посвященный бесконечно далекой от меня теме — кровной мести. Ради такого расширения кругозора и эмпатической мышцы я, наверное, и читаю художественную литературу — если верить LiveLib, где я 17 лет фиксирую все законченные книги (а сколько еще недочитанных!), недавно число «эмпатических упражнений» перевалило за тысячу.

В понедельник, 20 июля 2026 года, какие-нибудь мальчишки на футбольном поле за сеткой-рабицей — такое же поле, как в моем детстве в Волгограде, есть сейчас и в Долгопрудном! — будут обсуждать состоявшийся накануне финал. Они обязательно нагуглят и что-то о прошлых финалах, или им расскажут отцы, и легенда о пенальти Роберто Баджо в 1994-м станет частью их личной мифологии. У них появится свой внутренний мем «фу ты баджо». «Не будь Паредесом». «Ходишь по полю, как Месси». «Вышел, как Торрес». Или что-то иное, но в том же, едином многолетнем, многодесятилетнем нарративе. Это я посмотрел финал ЧМ и вспоминаю колонку, написанную мною 40 днями ранее — вероятно, на этом упоминания футбола в моем канале сойдут на нет еще года на два 😎

На днях завершали с Мариной курс «Автофикшн», и в финале нашего финального разбора одна студентка задала суперфинальный вопрос, который меня нокаутировал. «Как вы относитесь к автофикшену, написанному гострайтером?» Оказывается, гострайтеры уже получают и такие заказы. Не автобиография бизнесмена, не книжка о звезде, не нонфик про успехи корпорации и ее руководства, а вот прям автофикшен про себя-любимого, созданный через полное делегирование. Вау. Но как бы я ни был впечатлен, в моих глазах это всё еще лучше, чем автофикшен, написанный чат-ботом. Тут хотя бы работяга-гострайтер получает свои кровные копеечки, а не корпорация во главе с очередным биохакером-аутистом, у которого в красном углу на месте иконы висит… М-м-м… Хорошо, если портрет Илона Маска, но боюсь, там скорее строчки кода и цифры, зеленые на черном фоне. Наверное, я левак.