Замятин

Приглашаю на онлайн-лекцию! Президенциализация политики и парадокс конституционализма в России 1990-1993 годов Какая республика лучше — парламентская или (полу)президентская? Почему постсоветская Россия пошла по второму пути? И обязаны ли мы выбирать между ними в будущем? Политические учёные много писали о преимуществах и недостатках обоих вариантов и предупреждали посткоммунистические страны об опасностях президенциализма ещё в начале 1990-х годов. Однако исторический опыт показывает, что эти академические дебаты слабо влияют на реальные конституционные процессы. А когда я сам начал внимательно изучать историю учреждения новой политической системы в постсоветской России, то обнаружил, что сложившиеся теории и языки из политологии и конституционного права плохо справляются с её описанием и объяснением, оставляя белые пятна. В этой лекции я обращусь к помощи политической философии и предложу другой взгляд на российский конституционный процесс 1990-1993 годов. А именно, я оттолкнусь от работ Юна Эльстера о дизайне конституционных процессов и Пьера Розанваллона о президенциализации политики и добавлю к ним теорию учредительной власти. Последняя позволяет увидеть, какую роль сыграл парадокс конституционализма в нашей учредительной истории. По сути это будет презентация промежуточных результатов моей теоретической работы почти за год. Можно считать, что это «отчётный концерт» нашего дома культуры. 19 августа (среда), 19.00 по московскому времени, зум. Для участия нужно зарегистрироваться по ссылке. После лекции предусмотрено время на вопросы и дискуссию. Подключайтесь!

Наткнулся на увлекательную мемуарную прозу трикотажного магната Александра Паникина «Записки русского фабриканта» (Новый мир. 1997. №11, 12). Паникин описывает, как шаг за шагом построил большой швейный кооператив в годы перестройки, а затем перевёл его через бурю экономических реформ в стране и превратил в крупный бизнес. Гайдаровские реформы для него, как и для большинства кооператоров, зарабатывающих на дефицитном рынке и госценах на сырьё, были не освобождением, а стихийным бедствием. История Паникина даёт пример того типа предпринимательства, которое, вопреки идеологии laissez-faire, ценит роль государства в экономике и уповает на него. Ещё бы, ведь государство дало им возможность снять сверхприбыли в кооперативном буме, а затем вложить их в новую рыночную экономику при покровительстве нацеленных на создание рынка чиновников. Любопытно, что свою первую фабрику он расположил в здании впритык к тому месту, где сейчас управа района Якиманка на Люсиновской, а получил он его через местного чиновника: «Ничего он не просил, помог как союзник, хотя, может, и ожидал жеста. В благодарность — к обоюдному удовольствию — подарил ему видеомагнитофон». По тексту хорошо видно, как к концу 1990-х крупный бизнесмен начинает беспокоиться о «национальном самосознании» и «духе» России, которая — «страна мистическая, страна-загадка, её нужно чувствовать». Начав рассказ с бурного презрения к социалистической действительности своей молодости, он подытоживает в 1997-м: «Бросив всё на произвол судьбы, потеряв ориентиры, нынешние правители фанатично погнались за новыми химерами — частной собственностью, приватизацией, прибылью. Но предлагаемый рыночный набор — не панацея от всех бед, это лишь необходимый инструмент для построения материального мира. Уничтожив государство, которое нас душило, новая власть ничего, в сущности, не предложила взамен. Дорвавшись до баснословных барышей, эти вороны будут клевать, пока их не разорвет. Мы же почти обескровлены. И, едва встав с больничной койки коммунистического лепрозория, не можем сразу же стать здоровыми и сильными. Промышленность, созданная трудом многих поколений, большей частью разрушена, а в другой части служит обогащению немногих, присваивающих себе богатства, принадлежащие всем. Отхватив самые лакомые куски, они безжалостны к соотечественникам. <…> Люди деятельные, желающие работать — наше реальное будущее. Их трудом, умом, энергией могут быть созданы настоящая свободная экономика и национальное государство, которым можно будет гордиться. В нем государственный сектор составляет важнейшую часть. Он обеспечивает работу общей инфраструктуры, организует получение прибыли от природной ренты и распределение ее в интересах всего общества, наконец, содействует созданию мощных национальных корпораций, которые смогут выйти на мировой рынок. С другой стороны — сектор свободной экономики. Он развивается на основе частной собственности, и в равной конкурентной борьбе выявятся сильнейшие, настоящие таланты. Такая действительно свободная экономика произведет селекцию, и те, кто достиг успеха в собственном деле и преодолел материальные искушения, придут в элиту государственного управления, осознавая свою государственную деятельность как служение обществу. …Обустроив материальную жизнь, мы введем Россию в число стран — на равных среди сильнейших. Но это только часть пути, так как мировые проблемы множатся и нарастают». Легко видеть здесь тот запрос upper-middle буржуа, который вскоре удовлетворит новый президент. Но насладиться плодами его курса Паникин не успел — он умер в 2002 году.

Историк Александр Фокин пишет, что главным достоинством СССР была его утопическая перспектива. Я разделяю посыл Александра о стремлении выйти на качественно новый уровень развития человечества, но именно поэтому думаю, что к попытке Советского Союза нужно относиться со всей критической строгостью. Совершенно верно, по-моему, пишет Александр, что развитие человечества ошибочно мыслить как безграничное наращивание существующих технологических тенденций. Легко видеть, к чему это ведёт в нашем мире сегодня: распространению ненависти и войн, углублению неравенства, жадности, плутократии и экологическому самоуничтожению. Мы давно живём в антиутопии. И выбраться из неё можно только радикальным разрывом с господствующими порядками и представлениями, а не через их экстенсификацию. СССР был великой исторической попыткой такого прорыва человечества. И главная беда в том, что эта попытка провалилась. Живя на её руинах, мы склонны отвергать теперь всякий утопизм как обманчивый и вредный. Человечество отказалось от стремления к счастью как слишком дерзкой и губительной амбиции — и опыт СССР сыграл важнейшую роль в этой самоблокировке. СССР в конечном счёте оказался настолько же революционным, насколько и контрреволюционным проектом. К 20-летию революции сталинизм казнил её надежды. К сожалению, правы те историки, которые описывают советский проект как особый метод модернизации аграрной страны до индустриальной. К сожалению — потому что это далеко от той освободительной амбиции, которую нёс коммунизм. Поэтому мне кажется совершенно бесполезной апология СССР через его социально-экономические достижения. Наверное, это звучит жестоко по отношению к тем советским людям, которые искренне верили в этот проект и посвятили ему жизнь. Но это гораздо менее жестоко, чем то, что сделал с ними СССР. И именно ради сути их утопических устремлений и проращивания в себе веры в возможность лучшего будущего для миллионов людей сквозь накрывший нас бетон капиталистического реализма — именно ради утопической перспективы и нужно признать, что СССР потерпел унизительную неудачу. И эта неудача помогла дискредитировать коммунизм как устремлённость к радикально более благополучному будущему человечества.

Добрался до стенограмм заседаний Верховного Совета РФ, на которых весной 1993 года принимался закон о статусе столицы. Два года депутаты не могли принять этот закон. Столько же времени понадобилось мне, чтобы разобраться в этой запутанной истории и понять смысл споров на этих заседаниях. И какую же я испытал радость, когда мне наконец открылся этот текст. Там, где раньше для меня было намалёвано серым по серому, теперь читается захватывающая драма. За скучными на поверхности спорами о поправках к статьям законопроекта мне раскрылись конкретные политические противоречия и схватки, в которых рождалась современная система московской городской власти. Даже поймал себя на том, что внутренне начал болеть за голосование по очередной поправке. Предельно коротко суть там была в том, что этот закон должен был положить конец двоевластию между Моссоветом и райсоветами, с одной стороны, и мэрией, Правительством Москвы и префектурами, с другой. Последние были внеконституционными органами, но по факту за полтора года присвоили почти всё управление городом. Закон о статусе столицы мог легализовать их, но только при согласии Моссовета. И одна из главных загадок моего исследования заключается как раз в том, как стал возможен компромисс между ними, да ещё и в момент обострения двоевластия на федеральном уровне в апреле 1993 года.

«Согласно либеральной теории, общество терпимо относится к экономическому неравенству, если последнее позволяет уничтожить бедность и зависимость. То есть в принципе при помощи положений либерализма можно обосновать систему частной собственности. Однако опираясь на эти положения невозможно обосновать наделение граждан первичными правами обственности. Почему один человек владеет газетой, а другой спит, накрываясь газетой? Во всех западных обществах ответ на этот вопрос теряется в дымке времён, в тех справедливых и добровольных передачах имущества, которые развёртывались в длинные цепочки наследований и обменных операций. Но значительная часть такой собственности — например, вся земля, ныне принадлежащая в США частным владельцам — первоначально была захвачена силой. В подобных случаях легитимность принятых форм реализации права собственности определяется исключительно способностью общества к забвению. Для стран Восточной Европы, жители которой вынуждены молча наблюдать номенклатурную приватизацию, то есть умелый захват впервые возникающих прав собственности лицами, занимавшими и при старом режиме высокое положение, западный вариант является непозволительной роскошью», — писал исследователь постсоветских конституционных процессов Стивен Холмс в статье «Возвращение к чертежам» в 1993 году*. Это откровенное для либерала (и банальное для марксиста) признание кратко объясняет, почему экономические элиты в постсоветской России не просто не могут быть агентами прогрессивных изменений, но всегда будут сопротивляться демократическому переучреждению государства, хоть с Путиным, хоть после него. *русский перевод: Конституционное право: восточноевропейское обозрение. 1993. №1(2). С.27.

Заметки к конституционной истории На первом Конгрессе США в 1789 году состоялись примечательные дебаты о том, у кого должно быть полномочие по отставке руководителей исполнительной власти («Removal debate»). Самое удивительное было в том, что этот, казалось…

Когда маркетплейс называют «народным», имеют в виду, что его услуги настолько широко востребованы в народе, что он врезается в наш культурный код. Примерно в том же смысле слова, например, водка это народный продукт, а 228 «народная статья». Но дальше хозяйка «народного» маркетплейса добавляет к этому политический смысл: «WB — это вы». Тут «народное» уже звучит как общее благо, к которому нельзя относиться потребительски и взыскательно. «Народное» это наше, о нём надо заботиться вместе. Это лукавство с очевидной целью, но оно высвечивает известное противоречие: «народный маркетплейс» на самом деле никакой не народный, а частный. Но как и любое мало-мальски крупное частное предприятие, он использует общественный характер труда, производства и потребления. Единственная цель его существования — прибыль частных лиц. Но для генерации этой прибыли он должен представлять себя как общественно полезное дело. Известный способ снятия этого противоречия заключается в обобществлении компании. Если долго говорить людям, что «WB — это вы», то они могут начать воспринимать это всерьёз. Но возможно ли обобществить маркетплейс? Как я уже писал, маркетплейсы выполняют важнейшую идеологическую функцию создания иллюзии благополучия за счёт товарного изобилия. Они возбуждают в нас желание (которое на самом деле не наше) и тут же дают удовлетворить его за дёшево или в кредит. Обобществление предполагает отказ от этой функции. И у меня есть большие сомнения, что без неё маркетплейс как таковой имеет какой-то смысл и полезность. Тем не менее «народный маркетплейс — народу» или «WB — это мы» в будущем могут стать хорошими демократическими лозунгами.

При всей вдумчивости и философской грамотности критики Глеба она бьёт мимо сути явления. Последняя же заключается вовсе не в том, чтобы производить содержательные и полезные суждения, а в том, чтобы собирать аудиторию с помощью механизма схизмогенеза. Весь этот жанр основан на распознании и возбуждении «своих» через противопоставление «чужим». Кодовые слова и посылы типа «капитализм», «патриархат», «травма» и т.п. намагничивают свой сегмент аудитории («левых»), которые одобряют это лайками и комментами, чтобы высказать своё несогласие с «правыми», которые, в свою очередь, точно так же собираются вокруг своих жупелов («повесточка» и т.п.), чтобы дать отпор «левым». В этом схизмогенезе просто нет места тому, что ожидает от «интеллектуального контента» Глеб. Он и сам мог убедиться в этом по реакциям на его (на мой взгляд очень толковый) ролик с критикой Панчина. Фан-клуб Панчина просто ещё раз убедился в необходимости бороться с «философией» и прочими «лженауками», а хейтеры Панчина (как я) лайкнули ролик в знак солидарности. Никакой содержательной дискуссии там заведомо быть не могло. Сами криэйторы могут до некоторой степени верить, что продвигают что-то содержательно доброе и полезное, развивают осознанность аудитории, подтачивают идеологию капитализма и т.д. Но их практическая мудрость важнее этой оболочки: на деле они стремятся делать продающий контент по всем законам медиаплощадок. Извините за банальность, но the medium is the message. Глеб верно замечает, что сам тоже вынужден скатываться в эту медиалогику, чему он и пытается сопротивляться с помощью такой (само)критики. Но что на самом деле даёт эта критика? Она делает шаг назад к наивному требованию содержательности популярной социальной критики из предыдущего этапа развития. Шагом вперёд здесь могло бы быть признание: да, мы занимаемся схизмогенезом, собираем аудиторию «своих» через противопоставление «чужим», но мы делаем это не для бесконечного накопления и воспроизводства, а для того, чтобы в подходящий момент конвертировать накопленное в настоящую политическую драку. Но для этого нужен политический проект, за который можно драться, а его нет.

Заметки к конституционной истории На первом Конгрессе США в 1789 году состоялись примечательные дебаты о том, у кого должно быть полномочие по отставке руководителей исполнительной власти («Removal debate»). Самое удивительное было в том, что этот, казалось бы, важнейший вопрос был пропущен в только что принятой Конституции. Некоторые историки бегло объясняли это тем, что отцы-основатели не решились открыть этот вопрос, считая его безнадёжно спорным, или вовсе забыли про него. Историк Джонатан Гинап показывает*, что дело обстояло намного сложнее и интереснее. Обращаясь к этим дебатам и предшествующим обсуждениям прерогатив исполнительной власти в ходе конституционного процесса на Втором Континентальном конгрессе и перед этим в штатах, он замечает, что этот вопрос выпал по концептуальным причинам. Отцы-основатели не забыли про полномочие отправлять в отставку — они об этом просто не думали. Мы привыкли думать о таких вещах в терминах разделения полномочий между ветвями власти. Гинап же показывает, что эту логику ошибочно переносить на историю учреждения США. Отцы-основатели не думали об исполнительной власти как о ветви и вообще не основывались на принципе разделения властей. Они исходили из теории смешанной конституции, которая направлена на сбалансированное разделение законодательной власти между всеми властными институтами. Согласно Гинапу, «Removal debate» как раз и были тем поворотным моментом, в котором зародилась другая постановка проблемы исполнительной власти. Законодатели открыли для себя новый вопрос, к обсуждению которого они не готовились. Им пришлось изобретать аргументы и менять свои позиции прямо в ходе дебатов, чего почти не бывает. Там и появилась привычная нам постановка вопроса о том, чем исполнительная власть отличается от законодательной и кому из них что положено. Мне кажется особенно интересным и важным, что это произошло уже после принятия Конституции. Отсюда, в частности, следует, что американский конституционный дизайн, который стал парадигмальным, сам по себе ещё не содержит определённой концепции исполнительной власти. *Gienapp J. Removal and the Changing Debate over Executive Power at the Founding // American Journal of Legal History. 2023. Vol. 63. № 3. Pp. 229–250

Коррупция и создание рынка «Я очень боюсь, что на плечах нашей молодой демократии к власти пришли мафиозные структуры, которые уже поделили между собой сферу влияния в Москве… что та дымка демократии и августовской победы, которой они прикрывали свои подпольные операции, стала для них уже ненужной, лишней, уже мешающей им в своём поступательном движении. Они готовы обернуться и против демократии, и против тех, кто олицетворял её на митингах на Манежной, на баррикадах вокруг Белого дома», — писал Юрий Щекочихин в статье «Страх» («Литературная газета» №24 от 10 июня 1992). В этой нашумевшей тогда статье Щекочихин рассказывал о коррупции в мэрии Москвы. Однако должного эффекта она так и не возымела: подходящие для этого инструменты политической конкуренции и общественного контроля были задавлены в зародыше ещё на заре т.н. «демократизации» постсоветской России. Эта коррупционная составляющая на фоне рыночных реформ 1990-х часто представляется отклонением, устранимым недостатком, недоработкой. Однако чем больше я всматриваюсь в историю этих реформ в Москве тех лет, тем чётче понимаю: связка власти и бизнеса, которую мы сегодня называем коррупцией, в действительности и была практическим методом создания рыночной экономики и приватизации. Это Чигиринский и Кох и пытались объяснить Дудю, когда он спрашивал их за коррупцию. Мэрия Москвы получила бесконтрольное право распоряжаться городским бюджетом и недвижимостью в порядке чрезвычайных полномочий, которые выдал ей Президент Ельцин своими указами 1991-1992 годов. Тексты указов Попов и Лужков готовили сами. Такие полномочия были необходимы им для создания рыночной экономики в Москве: нужно было быстро передавать государственное имущество в частные руки (создание собственников) и разрабатывать выгодные правила игры для них (создание рынка). Некоторые ранние попытки делать это без чрезвычайных полномочий обрывались вмешательством депутатов и гражданских активистов, которые видели в этом коррупцию (см. кейс УКОСО Октябрьского района). Быстро стало ясно, что создать рынок прозрачным и инклюзивным образом невозможно, потому что он требует концентрации богатства в руках немногих и подавления претензий многих, которые должны превратиться не в собственников, а в наёмных работников для первых. Это можно проследить по историям СП «Мост» Гусинского или Евтушенкова, который заложил основу «Системы», будучи чиновником Мосгорисполкома. Щекочихин принадлежал к поколению «демократов первой волны», которые наивно поверили в демократический рынок с миллионами самодостаточных сытых собственников. Уже в 1992 году они осознали, что это было их ошибкой. Некоторые попытались исправить ситуацию и разделить в уме рынок и коррупцию. Другие приняли правила игры и сорвали куш. Карл Поланьи давно продемонстрировал, что рыночная экономика, вопреки преобладающим представлениям, не является чем-то естественным, прорастающим само собой, как трава, если её не трогать. Нет, рынок нужно создавать, насаждать и поддерживать. Поланьи писал об этом на североевропейском материале 19 века, а мы наблюдали это в постсоветской России конца 20-го, но пока так и не обдумали и не осознали.

А здесь можно прочитать любопытную критику Капустина как постмарксиста. Мне кажется, что Богдан всё правильно пишет, но это не отменяет того полезного, что я нахожу в этой книге. Просто в отличие от него я не думаю, что теория должна служить политическим задачам и что интеллектуалы как таковые могут быть политическими акторами, поэтому у меня к ним и нет такого запроса. И вам не советую ждать от теорий и политфилософий руководства к действию, разве что это революционная доктрина авангардного движения, что не совсем теория, а больше утопия.

Апология утопии С огромным удовольствием проглотил новую книгу Бориса Капустина «Реализм и утопизм». Удивительное сочетание ясности и лаконичности изложения с глубиной мысли. Капустин в пух и прах разбивает наивный политический реализм. Он показывает, что претензия на связь с реальностью как она есть — бессмыслица, которая не выдерживает мыслительных усилий. Для этого он даже совершает экскурс в эпистемологию и онтологию, чтобы показать, что т.н. «простой наблюдаемый факт» есть не исходный пункт познания реальности, а, словами Альфреда Уайтхеда, «триумф абстрагирующего интеллекта» (подозреваю, что философы могут найти тут слабое место). Ведь факты, если не впадать в откровенный фетишизм, сами по себе и сами за себя ничего никогда не говорят — говорит только их регистратор, человек из плоти и крови не только биологической, но и социально-исторической, по каким-то причинам скрывающий авторство своих изречений претензией на строгую объективность и полную беспристрастность. Замечу, что это сильно бьёт по позитивистскому пафосу политологии, которая претендует на беспристрастное постижение политической реальности. Но всё это только плацдарм для выхода на главную тему книги — анализ утопии и её места в политике. Капустин различает эскапистские «утопии избегания» и трансформирующие «утопии реконструкции». Внутри последних он выделяет подвид «перформативных утопий», образец которого находит у Макиавелли (по недоразумению ставшего символом аморального реализма). Это утопия как действие-движение, преобразующее политическую реальность. Важно, что она лишена прогрессистского оптимизма, обещающего победу в силу объективного хода истории. Апологетический анализ утопий у Капустина мне кажется превосходной основой для следующих размышлений: Можем ли мы рассчитывать, что история на нашей стороне? Если нет, то можем ли мы всё-таки воспользоваться некоторой исторической ситуацией и изменить ход вещей своими действиями? Ведь это уже многократно реально удавалось людям, исполнявшим свои перформативные утопии в прошлом. Какую роль в этом должна играть наша утопия свободной, справедливой и процветающей страны, защищённой от узурпации? В книге наверняка есть сомнительные моменты, подлежащие критике. Но это тот случай, когда критика обогащает нас, а не дисквалифицирует саму работу. Редкого качества интеллектуальное удовольствие. Горячо рекомендую.

Из рассуждений о перспективах завершения войны часто ускользает одно важное различие — между правоустанавливающим и правоподдерживающим насилием. Обычная логика наступательной войны предполагает победу в виде установления нового правопорядка на новой территории. Война оборонительная, напротив, направлена на поддержание существующего правопорядка на старой. Читаем у Вальтера Беньямина: «Если в отношении правополагающего насилия выдвигается лишь требование победы, то правоподдерживающее насилие подлежит ограничению: оно не должно определять для себя новые цели». Поэтому затруднительно назвать цели войны: в логике её инициатора она правоподдерживающая. Но она направлена на правоподдержание внутри посредством правоустановления снаружи. Последнее есть только средство, которое можно подстраивать под цель. Намеренное смешение этих двух моментов, постоянное жонглирование ими и делает столь сложным анализ перспектив войны и заводит в тупик всякие переговоры. Но бог с ним, с нашим анализом. Это ведь проблема и для самого жонглёра. Объективные материальные обстоятельства обернулись так, что дальнейшее применение этого средства начинает ставить под угрозу саму цель. А если это так, то дальше встаёт вопрос: сможет ли он поменять местами эти моменты, то есть поставить поддержание правопорядка внутри на службу цели установления правопорядка снаружи?

Районный суверенитет: исключение как ключ к пониманию общего В начале 1990-х в московской политике была ходовая присказка про «декларацию о суверенитете» Краснопресненского райсовета, в которой тот якобы заявил о сувереном праве на «земли, недра, воды и воздушное пространство» района. Это решение саркастически упоминали в качестве доказательства абсурдности претензий городских районов на самостоятельность от городской власти. Мне долгое время не удавалось найти первоисточник — само решение. И тут попалась выдержка из него в «Вечерней Москве» (от 11.02.1993). Там же даны и реквизиты: решение третьей сессии (XXI созыва) Краснопресненского райсовета народных депутатов № 38/3—21 от 27 июня 1990. Кстати, «воздушное пространство» в этом текст не упоминается. Это решение сразу стали высмеивать, и райсовет поспешил припрятать его. Но что именно смешило людей в районном суверенитете? Ясно, что район слишком сильно связан с городом инфраструктурно и идентичностью. Но не то же ли самое совершила сама РСФСР, приняв Декларацию о суверенитете 12 июня 1990 года и заявив о своём приоритете над Союзом? А через месяц после Краснопресненского райсовета «парад суверенитетов» начался уже внутри РСФСР: автономии и республики одна за другой начали объявлять о своей самостоятельности и независимости. И это выглядело уже не смешно, а опасно. Думаю, что комический эффект «районного суверенитета» Красной Пресни связан прямо с самой сутью суверенитета: он есть монополия на принуждение. Поскольку у района никаких силовых органов в отличие от города и республики не было, его претензия на суверенитет была явной несуразицей. Суть в этом, а вовсе не в связности. Многие государства тоже сильно связаны друг с другом инфраструктурно и культурно, но при этом претендуют на суверенитет, не вызывая смеха, потому что могут эффективно удерживать свою монополию на принуждение. Как я уже писал здесь, суверенитет не присущ каким-то формам политических сообществ естественным образом. Мы отождествляем суверенитет с национальными государствами только потому, что живём в эпоху их силового превосходства. Но это локальное историческое равновесие, которого не было ещё 300-400 лет назад и которое наверняка поменяется в ближайшие лет 100. Объявление «районного суверенитета» на Красной Пресне произошло как раз в момент сдвига в «матрёшке» суверенитетов, когда это равновесие пошатнулось. Обратите внимание на споры вокруг смысла слова «суверенный» в процессе работы над новым Союзным договором. Одновременно с этим зарождалась концепция отделения муниципальной власти от государственной, которая затем попала в Конституцию постсоветской России. Её подлинный историко-политический смысл был в констатации поражения локальной автономии перед мощью нового централизованного государства. Исключительный случай Красной Пресни, таким образом, помогает понять общую суть суверенитета. Её заявка на местный суверенитет была не просто анекдотом, но реальной проблемой. Усмирить райсоветы удалось в итоге только насильственным способом в октябре 1993 года. После этого Лужков ещё долго откладывал создание в Москве органов МСУ вопреки Конституции. Аномальное безвластие МСУ в Москве также вытекает из этой борьбы за суверенитет, а вовсе не из неких естественных условий мегаполиса.

Ребята приглашают на мероприятие в Москве, вдруг кому интересно.

Запись лекции можно посмотреть по ссылке https://youtu.be/EqHgxaDlKWA Кстати, в работе над лекцией я отсканировал книгу Левчика в библиотеке. Но этот скан нормально не выложить: он состоит из десятка файлов и весит больше гигабайта. Если среди вас вдруг есть…

Выступление олигарха Андрея Мельниченко в The Economist отлично иллюстрирует то, насколько органичным оказался путинский политический дискурс для российской экономической элиты. Напомню, что один из главных активов Мельниченко — Ковдорский ГОК. На нём он заработал, например, на самую большую в мире парусную яхту стоимостью ~$0,5 млрд (арестована в Италии). При этом город Ковдор и Мурманская область за это время почему-то не приблизились по уровню жизни к тем местам, где парковал свою яхту Мельниченко. Такое абсолютно ненормальное обогащение за счёт народного достояния и труда было бы невозможно без соответствующего политического режима. Только отсутствие политических свобод уберегло его от налогов, профсоюзов и неприятных вопросов прокуратуры. Я уж не говорю про демократию, которая не дала бы и родиться его богатству. И в этом Мельниченко, конечно, не уникален. Он представитель целой прослойки бенефициаров режима. Они содержат карманных министров (которые звонят в МИД Венгрии «по просьбе Алишера), перемещаются по Москве на Lamborghini Revuelto в кортежах спецслужб с мигалками и не глядя скупают премиальную недвижку у ХХС по 4 млн за квадрат. Их состояние неуклонно растёт, а вместе с ним и доходы обслуживающей их прослойки «бухгалтеров», юристов, чиновников и пр. Какие у них могут быть вопросы к режиму? Они благодарны ему за лучшую из возможных жизней и трясутся за его долголетие не меньше самого суверена. Все эти годы он успешно защищал их интересы и не нарушал правила. Поэтому нет ничего удивительного, что политическая и экономическая элиты имеют общую картину мира и развивают общий дискурс бесконечного правления = бесконечного обогащения. Что действительно удивительно, так это то, с какой наивностью и недальновидностью некоторые спикеры либеральной оппозиции продолжают отделять плохого тирана от хороших богатых, которые-де в глубине души страдают от произвола власти. Такие шоры могло создать только огромной силы идеологическое предубеждение о добродетельности и естественной либеральности богатства. Думаю, что самые сознательные промоутеры этого разделения элит на «плохие» и «хорошие» рассчитывают на альянс с последними в будущем неизбежном транзите. И такой альянс вполне может оказаться тактически выгодным в какой-то момент. Ведь Мельниченко и ко придётся бороться за перерождение режима похожего свойства, для чего им нужны будут новые политические аватары, ведь сами они в публичную политику не идут. Надо ли говорить, какой катастрофой для нашего народа на следующие лет 30 будет их совместная победа?

Заметки к истокам вертикали власти (и моём методе исследования) В истории российской приватизации есть ранний малоизвестный, но судьбоносный эпизод. В августе 1992 года вышел указ президента Ельцина о введении системы ваучерной приватизации, разработанной Чубайсом. Верховный Совет как законодательный орган готовил другую систему с именными приватизационными чеками. Предельно упрощая, разница в том, что ваучеры можно было сразу продать за деньги (что потом и происходило массово), а именные чеки должны были сильнее вовлекать граждан в акционирование и исключать спекуляцию. Почему же в итоге была введена ваучерная схема Чубайса вопреки воле высшего законодательного органа? И тут самое интересное. Президент на тот момент имел чрезвычайное полномочие издавать указы, имеющие силу закона. Верховный Совет мог блокировать их в течение 7 дней, но в данном случае почему-то не заблокировал, хотя всем было очевидно, что вопрос принципиальный и ВС не пропустит его, потому что долго готовил свой вариант. Так почему же указ устоял? А там целая детективная история! Депутат Н. Павлов провёл расследование и выяснил следующее (коротко, без деталей). Президент выпустил указ 3 августа, 6 августа курьер привёз его в приёмную председателя ВС, который на тот момент находился в Индии. Секретари зарегистрировали документ, после чего он пропал… и всплыл у первого зампредседателя ВС Филатова только 12 августа, то есть за день до подписания! В итоге ВС не успевает его рассмотреть, и указ вступает в силу. На первый взгляд это история про комбинацию безалаберности и коварства, не более того. В действительности же это тот слой политики, на котором ковалась сильная исполнительная власть и который обычно выпадает из поля зрения историков и политологов. Они любят большие обобщения типа «радикальные экономические реформы требовали жёсткой вертикали власти», на фоне которых кто там кому какую бумажку передал — незначительная мелочь. Такая «микросоциология» (или лучше «микроистория»?) власти кажется мне существенной для понимания и объяснения учредительной эпохи, потому что в ней зарождались те институты и практики, которые затем эссенциализируются и начинают казаться очевидными. В подобных же «детективных» обстоятельствах, например, назначались референдум о введении президента в РСФСР и опрос о введении поста мэра Москвы в 1991 году. В этих эпизодах не было внятной законной процедурной последовательности, они осуществлялись в микротехниках власти, которые по своим последствиям имели учредительный масштаб. По-моему, без наведения приборов на микротехники власти невозможно понять, как была учреждена та государственная система, которая теперь выглядит «тысячелетней», и какие развилки были в этом процессе. Мейнстримные макроскопические обобщения про социально-экономические процессы только замыливают картинку и подыгрывают этой иллюзии естественности существующего порядка.

Возможно ли было основать демократию в постсоветской России? К вопросу о пустующем троне и учредительной власти На днях выступал в одном приличном обществе с докладом о своих теоретических наработках к изучению истории учреждения современного российского государства в 1990-1993 годах. Предельно сжато мой основной тезис был в том, что сильная президентская власть была не результатом конституционного процесса (как обычно пишут политологи), а его главным двигателем, способным в силу некоторых причин эффективнее других политических форм разрешить парадокс учредительной власти. Один коллега предложил подумать, возможно ли решить парадокс учреждения, оставляя «трон» пустым, то есть вообще без суверена, который затем господствует над свои детищем. По сути это и есть вопрос о возможности учреждения демократии. И каково же было моё удивление, когда после этого я случайно наткнулся на статью Михаила Минакова, которая так и называется: «Пустующий трон и учредительная власть. Онтологические апории либеральной демократии». Не записывайте меня в фанклуб Минакова за второе его упоминание в неделю, просто тут такое попадание, что не могу пройти мимо. Минаков там показывает тупиковость попыток либеральной демократии замаскировать свою фундаментальную брешь — отсутствие онтологического основания — процедурами и призывает признать, что «Пустующий трон — не временная проблема, требующая заполнения, но конститутивная черта демократического устройства. <…> Любая попытка окончательно заполнить эту пустоту угрожает самому условию демократической свободы». Статья очень богатая, всем рекомендую, редко такое прочтёшь на русском. Призыв смотреть в глаза апориям учреждения демократии очень близок моей теории. Я также разделяю предложение Минакова перейти «от поиска теоретических гарантий к развитию практической мудрости, от метафизического фундирования к историческому опыту». Однако его решение мне кажется явно недостаточным и избыточно благодушным. Минаков говорит: давайте признаем, что у демократии нет онтологического основания и что её нужно постоянно переучреждать в практике политической жизни. «Демократия защищается не метафизическими гарантиями, а постоянной практикой демократических граждан, их бдительностью, их готовностью каждый раз заново выбирать демократические институты». Это очень хороший поинт. Но он годится только для ординарной политики, в которой уже есть действенные политические институты и сами «граждане». Особенность учредительной политики в том и заключается, что старые учреждённые институты не подходят для учреждения новой конституции (это запускает парадокс конституционализма). В постсоветской России пытались основать демократию с пустым троном, без суверена — для этого использовалась форма Советов. Но Советы не смогли порвать со старой легальностью и принять новую Конституцию. Для этого был призван демон сильной исполнительной власти в виде плебисцитарного президента (на теле которого мы до сих пор и живём). Возможно ли было (и будет в будущем на следующем витке) избежать этого? Я думаю, что для учреждения всегда нужен учредительный агент (за термин спасибо Илье Локшину), который может собрать достаточно легитимности для разрыва со старой легальностью и основания новой. А он-то очень даже онтологический. И лучшее, на что мы можем рассчитывать, это нащупать на практике такую его форму, которая сможет временно занять трон, сделать своё учредительное дело и слезть с трона, оставив его пустым. Но у такой формы всегда будет необходимость удерживать трон, чтобы его не заняли враги демократии (как Ельцин держал президентство для продолжения реформ). И я не вижу выхода из этого в политической теории, но думаю, что может найтись историко-политическое решение.