Адинатх Джайадхар

У него есть вполне конкретное происхождение. Он рождён идеологией эпохи Мэйдзи, которой нужно было национальное прошлое как опора для строящегося государства. Он оформлен книгой Нитобэ, объяснявшей Запад Западу под видом объяснения Японии. Он отшлифован кинематографом — от Куросавы до голливудских перепевов — и растиражирован массовой культурой, которая добавила ниндзя, гейш и прочий анахроничный антураж. То, что мы принимаем за древнюю традицию, по большей части моложе автомобиля. Значит ли это, что реальные самураи менее интересны? Ровно наоборот. Настоящая история воинского сословия — с его прагматизмом, предательствами, стремительным освоением огнестрела, превращением воинов в бюрократов, с его внутренним разнообразием и живой изменчивостью — куда богаче и человечнее выхолощенной иконы. Легенда предлагает нам гипсовую статую. История возвращает живого человека. И единственный способ оказать самураям уважение — перестать верить в миф о них и наконец узнать, кем они были.

Самурай, которого не было Спросите любого, что он знает о самураях, и вы услышите один и тот же набор образов. Воин с двумя мечами, для которого клинок — «продолжение души». Человек долга, готовый вспороть себе живот при малейшем пятне на чести. Носитель древнего кодекса Бусидо, безусловно преданный своему господину. Презирающий низкое огнестрельное оружие как оскорбление воинской чести. Одинокий мастер меча, чья жизнь — непрерывный путь совершенствования духа и клинка. Проблема в том, что почти каждый пункт этого портрета — либо позднее изобретение, либо прямая инверсия того, что было на самом деле. Люди не знают о самураях — они верят в легенду. И легенда эта, если разбирать её по частям, рассыпается с поразительной лёгкостью. Начнём с самого фундамента — с Бусидо. Принято думать, что существовал древний, освящённый веками кодекс воинской чести, которому самураи следовали столетиями, как рыцари — своим уставам. Ничего подобного не было. Целостного письменного «кодекса», обязательного для сословия, средневековая Япония не знала. Существовали отдельные наставления конкретных кланов, семейные заветы, разрозненные тексты о том, как подобает вести себя воину, — но это не единый свод, а множество частных, порой противоречащих друг другу голосов. Сам термин «Бусидо» входит в широкий оборот поздно, а его систематизация происходит уже в мирную эпоху Токугава, когда воевать было не с кем и воинское сословие превращалось в наследственную бюрократию. Окончательно же миф оформился в 1900 году, когда Нитобэ Инадзо издал по-английски книгу «Бусидо: душа Японии». Написана она была не для японцев, а для западного читателя — как попытка объяснить европейцу «японскую душу» на понятном ему языке рыцарства и христианской этики. Это блестящая идеологическая конструкция эпохи Мэйдзи, ретроспективная сборка идеала — но выдавать её за реальный кодекс средневековых воинов примерно так же корректно, как судить о европейском Средневековье по рыцарским романам XIX века. Когда вам говорят «согласно Бусидо, самурай должен был…», знайте: вам пересказывают книгу начала XX века, а не практику XII. Отсюда прямо вытекает второй миф — о безусловной верности. Образ вассала, преданного господину до самой смерти и за её пределом, — краеугольный камень легенды. Историческая реальность японского феодализма была куда прозаичнее и, прямо скажем, циничнее. Отношения господина и вассала строились на взаимной выгоде: воин служил за землю, содержание, долю в добыче — и когда эта выгода исчезала, узы рвались. Предательства, переходы на сторону вчерашнего врага накануне решающей битвы, устранение собственных сюзеренов — не аномалия, а рабочая ткань той эпохи. Вся история междоусобиц периода Сэнгоку — это бесконечная смена союзов, где вассал крупного дома мог перекупиться, предать в решающий момент, ударить в спину. Знаменитое «гэкокудзё» — «низший свергает высшего» — было не нарушением порядка, а его нормальным состоянием на протяжении десятилетий. Идеал абсолютной преданности сложился позже, когда мир Токугава заморозил социальную структуру и понадобилась идеология, удерживающая всех на своих местах. Верность стали проповедовать именно потому, что исторически её остро не хватало. Третий миф — меч как «душа самурая». Культ катаны в массовом сознании абсолютен: самурай без меча немыслим, клинок — сакральное продолжение воина. Но на поле боя, там, где решались судьбы, меч столетиями оставался вспомогательным оружием. Древнейшее самоназвание воинского пути — «кюба-но мити», «путь лука и коня». Самурай эпохи Гэмпэй — это прежде всего конный лучник, и главным его оружием был лук. Позже доминирующую роль на поле получило копьё — яри: именно строй копейщиков, а не поединки фехтовальщиков, определял исход сражений. Меч носили, меч ценили, меч был знаком статуса — но представление о битве как о череде дуэлей на катанах ближе к хореографии кино, чем к реальной механике сражения, где решали дистанционное оружие, копейный строй и, позднее, залпы аркебуз. Что подводит нас к четвёртому, особенно живучему мифу — о благородном отказе от огнестрельного оружия. Легенда гласит: самураи презирали ружьё как оружие бесчестное, позволяющее простолюдину убить благородного воина издалека, и потому отвергали его. Это не просто преувеличение — это прямая ложь. Когда в 1543 году португальцы завезли на остров Танэгасима фитильные аркебузы, японцы освоили их с феноменальной скоростью. В считанные годы они наладили массовое собственное производство, а вскоре Япония, возможно, обладала большим числом стволов, чем любая отдельная европейская страна того времени. И применяли их не робко: битва при Нагасино в 1575 году, где Ода Нобунага залпами аркебузиров перемолол прославленную конницу клана Такэда, — хрестоматийный пример того, как «презренное» ружьё решило исход крупнейшего сражения. Никакого сословного брезгливого отказа не было; была прагматичная и жадная до эффективности военная культура. Миф об отвращении к огнестрелу — обратная проекция позднего романтического образа на эпоху, которая думала совершенно иначе. Пятый миф — сэппуку на каждом шагу. Ритуальное вспарывание живота рисуется в легенде как почти будничная реакция самурая на любое бесчестье: оступился — вспорол себе живот. В действительности ритуальное самоубийство было куда более редким, тяжёлым и обставленным событием, чем внушает массовая культура. Более того, отточенная церемониальная форма сэппуку — с помощником-кайсяку, отсекающим голову, со строгим этикетом — во многом продукт всё той же поздней, мирной эпохи, когда воинская культура эстетизировала и ритуализировала то, что раньше было грубой практикой поля боя. Легенда превратила исключительный и страшный акт в дежурный жест, потеряв всякое чувство меры. Шестой миф — одинокий воин-философ, странствующий мастер клинка. Кинематограф подарил нам образ ронина-одиночки, бредущего по дорогам, совершенствующего дух и меч, вступающего в поединки и живущего вне общества. Реальный самурай большую часть истории был человеком коллективным и встроенным: в эпоху войн — участником массовых конных и пеших сражений в составе своего клана, а в двухвековую мирную эпоху Эдо — чиновником, администратором, счетоводом, управленцем. Огромная часть сословия в мирное время не обнажала меч ни разу в жизни, зато вела бумаги, собирала налоги и служила в аппарате. Странствующий мастер клинка существовал, но как редкое исключение и как литературный типаж, а не как норма. Легенда взяла экзотическую периферию и выдала её за сердцевину. Седьмой миф — самурай как благородный аскет, чуждый низменному. Сословие рисуется однородным собранием возвышенных воинов, презирающих деньги и торг. На деле оно было разительно неоднородным: от могущественных даймё, владевших огромными землями, до обнищавших ронинов, перебивавшихся случайными заработками. В мирную эпоху многие самураи беднели, влезали в долги к презираемым, но богатым купцам, брались за ремесло, подрабатывали, а иногда и вовсе теряли статус. Возвышенный аскет — это парадный портрет, за которым скрывается вполне земная социальная реальность с долгами, нуждой и торгом. И, наконец, восьмой, обобщающий миф — о вечном и неизменном самурае. Легенда сплавляет в единый вневременной образ фигуры, разделённые столетиями и не похожие друг на друга. Конный лучник эпохи Гэмпэй XII века, полководец кровавого Сэнгоку XVI века и чиновник с двумя мечами мирной эпохи Эдо XVIII века — это три совершенно разных исторических типа, с разным оружием, разными ценностями, разной ролью в обществе. «Самурай вообще», о котором говорит легенда, не существовал никогда: он собран задним числом из разных эпох в одну удобную, статичную икону. Стоит добавить и обратную ошибку легенды — там, где она не преувеличивает, а замалчивает. Женщины из воинских семей, онна-бугэйся, вовсе не были беспомощными затворницами: они владели оружием, прежде всего нагинатой, и обороняли дом и владения чаще, чем принято думать. Здесь миф, наоборот, вычёркивает реальность в угоду удобной картинке. Откуда же взялся весь этот воображаемый самурай?

В восьмидесятые годы, когда был в армии, я знал одного кыргыза по имени Джумабай. Но никто не называл его Джумабаем. Для всех он был просто Пятницей. Почему именно Пятницей — не знаю. Видимо, где-то должен был существовать и его Робинзон, но с ним судьба меня так и не свела. Русским языком Пятница владел, но не в совершенстве, поэтому иногда выдавал интересные фразы. Например, вместо привычного «нам спешить некуда» он говорил: — Нам спешить некогда. И ведь звучит почти как философский афоризм. В столовой было тоже интересно. Если за столом сидело много людей, он говорил не «всем приятного аппетита!» а «приятного аппетита общий!» А если обращался к одному человеку, то торжественно желал: — Приятного аппетита индивидуальный! В его голове всё было абсолютно логично: если бывает пожелание для всех, значит должно существовать и пожелание для одного. Общий аппетит и индивидуальный аппетит. Самым ходовым аргументом Пятницы была одна короткая фраза. Когда ему хотелось, чтобы кто-нибудь что-нибудь сделал, дал или, наоборот, не делал, он спрашивал: — Ты мужик? Если человек отвечал: — Мужик. Пятница считал, что вопрос закрыт. — Тогда сделай/не делай/дай. Диалог мог выглядеть примерно так: — Дай сигарету. — Не хочу. — Ты мужик? — Мужик. — Тогда дай. Или: — Не уходи. — Мне надо. — Ты мужик? — Да. — Тогда останься. Он использовал это как универсальный довод в любой жизненной ситуации. Иногда срабатывало, иногда нет. А ещё у Пятницы была любимая поговорка, которой он сопровождал буквально всё: Главное — здоровье. Неважно, о чём шёл разговор: о работе, деньгах, погоде, еде или какой-нибудь бытовой неприятности. Ответ был один и тот же: — Главное — здоровье. Причём буквально по любому поводу. — Который час? — Не знаю. Главное — здоровье. — Где печенье? Ты что, уже всё печенье сожрал? — Главное — здоровье. — Завтра дождь обещают. — Главное — здоровье. Прошли уже десятки лет, а я помню до сих пор. Ты мужик? Приятного аппетита индивидуальный! Приятного аппетита общий. Чай на, главное — здоровье. Нам спешить некогда!

Однажды я поймал себя на интересной мысли. Я родился и вырос в СССР, где основу повседневного питания составляла русская и близкие к ней кухни. Логично было бы ожидать, что именно такая пища станет для меня самой естественной и любимой. Однако произошло обратное. Со временем я понял, что гораздо охотнее ем блюда иранской, грузинской, узбекской, японской, испанской, тайской, арабской и даже мексиканской кухни. Русская же, как и многие кухни Северной и Восточной Европы, включая польскую, британскую и немецкую, никогда не вызывала у меня особого гастрономического восторга. Я могу кое-что из этого есть, но как-то не испытываю желание приготовить именно такие блюда. Мне стало интересно понять: почему? Первое объяснение, которое приходит в голову, связано вовсе не с происхождением человека, а с историей самих кухонь. Русская, белорусская, польская, украинская, немецкая, голландская и британская кухни складывались в холодном климате. Главной задачей было не столько разнообразие вкусов, сколько возможность пережить долгую зиму. Поэтому основу рациона составляли продукты, которые легко выращивать и хранить: картофель, капуста, крупы, тесто, свинина, молочные продукты. Широко использовались квашение, соление, копчение и длительное тушение. В результате получилась очень практичная, сытная и добротная кухня. Она прекрасно выполняла свою историческую функцию. Но есть и другой тип кухонь. Иранская, грузинская, узбекская, арабская, испанская, японская и тайская кухни развивались в иных условиях. Здесь было больше свежих овощей, фруктов, зелени, специй, орехов, разнообразных масел. Многие из этих регионов находились на древних торговых путях, где постоянно происходил обмен не только товарами, но и кулинарными идеями. Поэтому философия приготовления пищи оказалась иной. Главной задачей стало не просто насытить человека, а создать гармонию вкусов. Чем больше я анализировал собственные предпочтения, тем отчётливее видел закономерность. Мне нравятся кухни, где один вкус никогда не доминирует полностью. Кислота поддерживает мясо. Свежая зелень уравновешивает жир. Специи подчёркивают продукт, а не маскируют его. Рис не просто служит наполнителем желудка, а становится полноценной частью вкусовой композиции. Получается своеобразная многослойность. В каждом кусочке ощущаются разные оттенки вкуса, которые постоянно взаимодействуют друг с другом. Иранская баранина с сумахом и гранатом. Грузинское мясо с ткемали и кинзой. Узбекский плов с зирой и морковью. Испанская рыба с чесноком, оливковым маслом и лимоном. Японская кухня, построенная на тонком балансе умами. Тайская кухня, соединяющая кислое, сладкое, солёное и острое. Даже мексиканская кухня, которую многие считают исключительно острой, в лучших своих образцах играет на сочетании кукурузы, лайма, авокадо, томатов, фасоли, мяса и чили, создавая сложный, живой вкус. Напротив, многие северные кухни чаще стремятся к единому, цельному вкусу блюда. Ингредиенты долго готовятся вместе, образуя плотную, насыщенную композицию, где отдельные вкусовые линии уже не так различимы. Для миллионов людей именно это ощущение домашнего уюта и является идеалом. Но, как оказалось, не для всех. Есть ещё одна особенность, которую я заметил у самого себя. Мне нравятся блюда, в которых жир никогда не становится главным действующим лицом. Если мясо жирное, рядом почти всегда присутствует кислый соус, зелень, овощи или специи, которые делают вкус легче. Если блюдо сытное, оно одновременно остаётся ароматным. Возможно, именно поэтому я гораздо спокойнее отношусь к плову, чем к картошке со свининой, к грузинскому шашлыку, чем к жареной рульке, к иранскому кебабу, чем к жирным колбасам. Пожалуй, главный вывод оказался неожиданным. Наши гастрономические предпочтения далеко не всегда определяются тем, где мы родились. Они гораздо сильнее зависят от того, какой язык вкусов кажется нашему организму наиболее гармоничным. Одному человеку ближе спокойная, основательная, согревающая кухня северных стран. Другому — яркая, ароматная, многослойная кухня регионов, где веками встречались торговые пути, специи, свежая зелень и множество кулинарных традиций. Похоже, вкус — это тоже форма мышления. И если одни люди любят музыку, построенную на нескольких мощных аккордах, то другие испытывают удовольствие от сложной симфонии, в которой десятки инструментов звучат одновременно, но не мешают друг другу, а создают гармонию.

В США сборная Испании обыграла команду Аргентины в финале чемпионата мира по футболу 1:0 — гол в дополнительное время на 106-й минуте забил Ферран Торрес. Фамилия "Торрес" переводится как "Башни". Как в шутку говорят некоторые испанцы, "Испания второй раз завоевала Америку",

На гидроциклах

Если дятел будет стучать клювом по лысой голове человека — человеку будет больно? Да, человеку будет очень больно, а при сильных ударах это приведет к серьезным травмам. Хотя в реальности дятел не станет воспринимать голову как дерево, гипотетическая попытка долбить лысую голову обернется тяжелыми последствиями. Почему это больно и опасно: Огромная сила удара: Дятел бьет по дереву со скоростью до 6–7 метров в секунду. Сила замедления при этом превышает земное притяжение в 1000 раз (1000g). Для человека удар такой силы сравним с ударом тяжелым молотком. Острый клюв: Клюв дятла работает как зубило. На лысой голове нет защиты в виде волос, поэтому первый же прицельный удар мгновенно пробьет кожу до кости. Травма надкостницы: Кожа на черепе очень тонкая. Клюв быстро достигнет надкостницы — слоя ткани, пронизанного огромным количеством нервных окончаний. Это вызовет резкую, невыносимую боль. Риск трещины черепа: При настойчивом долблении в одну точку птица способна повредить или пробить кость, что приведет к сотрясению мозга и внутреннему кровотечению.

Летний фестиваль кулы потихоньку разворачивается.

Ватикан отлучил от церкви членов консервативного «Братства святого Пия X» (SSPX), также известного как лефевристы. Решение было принято после того, как представители движения в Женеве рукоположили четырех новых епископов вопреки прямому запрету папы Льва XIV. Ватиканский указ гласит, что от церкви отлучены шесть епископов-сторонников SSPX и — что необычно — сказано, что признаются раскольниками и отлучаются от церкви все последователи, «формально принадлежащие» к этой группе. Позже представители Святого престола пояснили, что решение об отлучении не распространяется автоматически на всех членов группы, однако те, кто «по обыкновению участвует» в ее церемониях и «формально разделяет ее доктринальные установки», такому наказанию подлежат. SSPX было создано в 1970 году противниками реформ Второго Ватиканского собора, принятых в середине 1960-х годов. Считается, что у этого движения около 600 тысяч последователей по всему миру. Консервативная позиция SSPX проявляется в отношении к социальным нормам (например, движение считает недопустимыми добрачные сексуальные отношения), в поведении верующих (женщины покрывают голову в церкви), а также в неприятии диалога с другими религиями и христианскими конфессиями, который продвигает Ватикан. Приверженность старым порядкам проявляется и в богослужении. Мессу служат на латыни, а не на языке прихожан. Священник стоит лицом к алтарю, а не к пастве. Во время причастия верующие становятся на колени и принимают облатку (святой хлеб) в уста, а не стоя и в руку, как принято в большинстве католических приходов. «Священнослужители Братства святого Пия X совершают таинства незаконно с точки зрения церковного права, а проводимые ими исповеди и браки, которые они удостоверяют, считаются недействительными», — говорится в решении Ватикана. ВВС

С Акхилешвари джи и Самхаранатхом джи посетили культовый ресторан La Giostra во Флоренции. Это заведение знаменито не только своей превосходной тосканской кухней (особенно стейком по-флорентийски и фирменными равиоли с грушей и пекорино), но и своими колоритными владельцами. На фото слева, в окружении своих знаменитых массивных серебряных браслетов на обеих руках, стоит совладелец ресторана — принц Сольдано Кунц д’Асбурго Лорена (Soldano Kunz d'Asburgo Lorena), прямой потомок династии Габсбургов-Лотарингских. Отец Сольдано, Дмитрий, всегда выходил к гостям в белом кителе и с серебряной ложкой-амулетом на шее, рассказывая истории о старинных семейных рецептах австрийского двора. Сольдано перенял эту традицию гостеприимства и носит десятки массивных браслетов, поддерживая образ «принца-пирата». Таким образом, для жителей Флоренции и туристов он — «принц ресторанного мира» и легендарный харизматичный хозяин. А среди официантов — брамин из Индии.