Даниил Елесин | Скандинавистика

Вижу ваше недоумение и легкую скуку: почему я, с которым самая прочная ассоциация — Скандинавия, вдруг решил вещать об эллинах и их культах? С чего вдруг называю черноморье и его города древнегреческими названиями? Смена вектора? Нисколько. Многие из вас помнят, с каким смешливым пренебрежением я относился к тезису «В городах нет духов и богов». Что ж, как оказалось, легко вещать об этом из тех мест, где в городе есть и духи, и боги. Краснодар — не мой родной город, моя родина — черноморское побережье. Здесь я родился и вырос. Здесь я, взбираясь на начало кавказского хребта, что кренится над Черным морем, впервые ощутил объятия божественного. Общался с хранителями лесов и отдавался тем, кто господствует над морем. Затем я перебрался в Казачью столицу. Божественное все так же раскрывалось во всей своей необъятности, а уж низшие существа... Однажды у меня гостили друзья. Начал им жаловаться, дескать, устал сражаться с домовым: пугает, мешает. В тот же момент антресоль раскрылась, из неё кружка вылетела в стену, разбившись. Со скучающим видом прибрался и почтил хранителя дома. Даже не делился этим ни с кем, мне казалось, что это пошлая обыденность. Жизнь каждого пронизана молитвами и общением с духами, верно?.. Неверно. Два года я жил в Москве. В хладобетонной могиле души. Нет там ни Бога, ни дьявола, никого. Звенящая пустота и господство материализма даже у тех, кто зовет себя духовным. Та сфера моей жизни, которая извечно была заполнена, резко оказалась пуста. И вот, израненный душой, я снова волочу ноги на скалы Черного моря. Наполняюсь его силой. Вдохновляюсь теми, кто некогда также взывал к божественному там, где это делал я.

Посвятительный рельеф Гермесу, Кибеле и Гекате.

Посвятительный рельеф Гермесу, Кибеле и Гекате.

Александрия — место, где началось очень многое. Последний дар античности, герметизм, возник именно в песках этого эллинистического города. Но еще именно там возник уникальный синкретичный культ, объединивший в себе двух богинь: эллинскую Афродиту и коптскую Исиду. Пройдя путь по Нилу до Средиземного моря, оттуда Афродита-Исида добралась и на северо-восточное побережье Понта Эвксинского, в Горгиппию.

Сегодня вещаю вам о том, что уместнее бы звучало вчера, в день, посвященный Афродите. Но куда вам полотно текста в пятницу? Потому говорю сегодня, в день Кроноса.

Некогда в Горгиппии почитались сонмы богов. Атлеты множество раз посвящали свои состязания Гермесу; вдохновившиеся таинственными культами Малой Азии юноши, трясясь, оскопляли себя, дабы отдать свою самость Кибеле; бродя по шахматным планировкам Горгиппии, юные девы искали перекрестки, где дóлжно было чтить Гекату. Но есть несколько божеств, которые выделялись на фоне пестрого разнообразия эллинских культов. У каждого полиса должен быть бог-покровитель. И у Горгиппии он был. В 110 году (или же в 407 году боспорской эры) наместник Фарнакион, сын Пофа, увенчал одну из анапских гор сводами богатейшего храма, где взывали лишь к одной богине — Афродите Навархиде, Афродите Покровительнице моряков. Своим кошельком обеспечил строительство необходимыми средствами. Она почиталась в этом городе в сотнях своих ипостасях, что видно по многочисленным её изображениям, однако именно Навархида, «Судоводительница», главенствовала над городом, из гавани которого сотни кораблей отправлялись странствовать по Понту Эвксинскому.

Наместник Горгиппии и гордый гражданин этого полиса. О статуе Неокла, мэра столицы Синдики, сказано следующее: При царе Тиберии Юлии Савромате, друге цезаря и друге римлян, благочестивом, Неокла, сына Геродора [его статую], бывшего наместника Горгиппии, своего отца и благодетеля, Геродор, сын Неокла, наместник Горгиппии, поставил почета ради в 483 году боспорской эры, месяца Лоя, 15-го числа. Слева — подле оригинальной статуи в сумеречной зале московского музея имени А. С. Пушкина в апреле 25-го. Справа — реплика. Ценнее тем, что находится на своей родине — в солнечной столице Синдики, Горгиппии, где объял её своим взором сегодняшним июльским днем.

Все ровно так, как с тысячелетие назад: паруса исполосывают Синдскую гавань.

В открытых водах Понта Эвксинского.

Как известно, наше мышление в немалой степени детерминировано языком. Те образы, которые возникают в голове до того, как стать словами, уже соответствуют словам того языка, в который они впоследствии будут облачены. Англичанин, только помышляя начать речевой акт, уже мыслит английскими образами, дабы потом изъясниться теми английскими словами, которые этим образам соответствуют. Каждое слово несет в себе не только прямое значение, денотат, но также и многочисленные его употребления в стихах, молитвах, песнях, а также и этимологию. Употребляя слово, мы выбираем именно его, исходя из всех этих факторов, дабы в точности передать наши мысли, чувства и переживания. То же самое справедливо и для всех других языков нашего подлунного мира. Эта мысль — мысль лингвистического релятивизма. Описывая один предмет, язык в конечном итоге создает реальность этого языка вокруг описываемого предмета. Исландец и русский, глядя на дуб, не описывают в сущности один и тот же дуб, а говорят о его эквиваленте в своей лингвокультуре. Исландское «eik» подразумевает не только и не столько дуб, сколько вообще любое лиственное дерево. Русское «дуб» отсылает к идее силы, глупости и несгибаемости, напоминает о пушкинском Лукоморье etc. Или взять пример из самоучителя древнеисландского языка за авторством М. И. Стеблин-Каменского: древнеисландское «sandr» подразумевает обсидиановую гальку, русское «песок» — желтый пляж. Эти слова не взаимозаменяемы Обусловленность культуры языком вылилась в понятие лингвокультуры. Любая культура проистекает напрямую из языка. Разумеется, и миф в сути является языком. Языковая игра может порождать новые мифологические сюжеты, а сюжеты порождать языковую игру. Бродя по кавказским горам, вглядывался в духов горных рек. Некогда жившие в этих горах народы называли этих духов Псыхо-гуаша. Но назвали бы скандинавы этих духов Некками? Положим, за ними стоит одна метафизическая реальность. Однако не изменится ли она от выбора лингвокультурной оптики? Можно ли кавказских Псыхо-гуаша называть Некками? Это — мысли, навеяные тропами гор. Ответа у меня пока нет.

Несколькими годами ранее я получал уйму вопросов из разряда «С чего начать изучение скандинавского мифа и религиозной жизни?». Люди, конечно, ожидали услышать от меня название той самой работы, не слишком длинной, не слишком заумно написанной, которая вместе с тем была бы одним-единственным ключом, раскрывающим религиозные воззрения Раннесредневековой Скандинавии в полной мере. Эдакий самоучитель священника от мира Дохристианского Севера. Но в укор их ожиданиям я раз за разом подсовывал им ответ: «Читайте, пожалуйста, работу М. И. Стеблин-Каменского "Миф и его место в эволюции человеческого сознания"». Люди эти строили лицо понимающее и крайне умное и книгу эту, само собой, не читали. А зря. Именно этот краткий труд наводит порядок в сознании людей постмодерна и исправляет примитивное и подчас материалистическое представление о мышлении людей мифа. Говорил и повторю снова: читайте «Миф» Стеблин-Каменского. Зачем? А хотя бы и затем, чтобы шарлатаны, взращенные на тематических форумах конца нулевых, самообъявившиеся носители древней мудрости, не морочили вам голову. Не так давно появился на просторах сети анонс монументальнейшей, глядите-ка, работы: изложение хронологии событий древнескандинавского мифа по порядку. Кому какое событие предшествует. Что тут можно сказать? Сама тема работы может вызвать лишь снисходительную ухмылку хотя бы просто у хорошего филолога. Что уж говорить о человеке, который на изучении мифа специализируется. Приведу краткую цитату из того самого «Мифа». С вашего позволения, разумеется. Прерывность мифического времени сказывается всего отчетливей в том, что события, о которых рассказывается в эддических мифах, следуют друг за другом только в той мере, в какой одно из них — непосредственный результат другого, вытекает из него, обусловлено им, но никогда не потому, что одно из них произошло в какой-то отрезок времени, предшествовавший тому, в течение которого произошло другое. Если между событиями, о которых рассказывается в двух разных мифах, нет явной причинно-следственной связи, то обычно неясно, в каком из этих двух мифов рассказывается о более ранних событиях. Другими словами, события, о которых говорится в этих мифах, никак не локализованы во времени. Перевожу: в мифе нет и не может быть исторической хронологии, если только два мифологических события не связаны между собой причинно-следственной связью. Уден сначала пожертвовал глаз или создал людей? Такой вопрос просто нерелевантен из-за самой природы мифа. Понимаю, хочется смотреть на личность хотя бы более-менее эксцентричную, нацепившую на себя пару-другую притягательных ярлыков. Также понимаю и то, что филологи, запертые на своих университетских кафедрах, кажутся скучными и занудными. Но помните, что один скромный с виду петербургский филолог в 1976 году ответил на вопрос, заданный бездарем в 2026 году.

Сегодня стал магистром. Институт Пушкина, Москва.