Гейдар Джемаль. Архив

#цитата В исламской умме, мозги которой на 99% прокомпостированы общечеловеческими ценностями, позитивизмом и либерализмом, преклонением перед культурой и тому подобным ширком, есть один процент — салафитское ядро — который сражается за честь Ислама. Благодаря этому одному проценту Ислам не превращается в конфессию, «культ», обладающий «нуждами», которые нужно «отправлять». Благодаря салафитскому ядру Ислам остаётся тем, чем он должен быть: огнём пожирающим, эсхатологическим напоминанием о том, что это человечество может быть отправлено в мусорную корзину, если те, кто сражается за принцип сознания против бесконечной субстанции, не достигнут критической массы. Именно это салафитское ядро, знают ли об этом те, кто в него входят или не знают, противостоит всем видам философского монизма, религиозного пантеизма и прочему псевдосознанию. Эти муваххиды стоят непоколебимо на позиции абсолютного различения между принципом и периферией, и никогда не пойдут на то, чтобы допустить возможность нисхождения принципа на периферию или превращения периферии в принцип. Из статьи "СЖЕЧЬ ВСЁ?", 16 апреля 2013

Журнал "Ат-Тавхид", главным редактором которого был Гейдар Джемаль

Содержание выпуска журнала "Ат-Тавхид": 1. Русский выбор. (от редакции) 2. Гейдар Джемаль "Ислам как цивилизация" 3. Выступление Сейида Ахмада Хомейни по случаю 14-летия исламской революции в Иране. 4. Ахмадкади Ахтаев "Суфий должен быть политиком". 5. Анкета: ваше отношение к исламу (А.Проханов и К.Боровой). 6. Вадим Кожинов "Ислам в русской культуре". 7. Роберт Стойкерс "Ислам в трудах Л.Ф.Клаусса". 8. Мартин Линкс "СЕРДЦЕ" Глава из книги "Что такое суфизм". 9. Фарид-уд-дин 'Аттар "Изречения шейха Мансура Халладжа" Глава из книги "Мемориал святых". 10. Сергей Дунаев "С ними оружие, но с нами Бог". 11. Гейдар Джемаль "Заговор модернизаторов". 12. Мартин Индейк "Иранская и Иракская угроза на востоке и арабо-израильские переговоры на западе". 13. Якуб Заки "Давнишний союз Великобритании с Югославией бросает свет на текущую политику". 14. Грозит ли Азербайджану судьба арабов? (интервью с Джелялем аль-Машта, главой корпункта лондонской газеты "Аль-Хаят" в Москве) 15. Рене Генон "Вырождение денежной системы" Глава из книги "Царство количества и знаки времени". 16. Ахмад Зайад Абадинеджид "Босния и Герцеговина - истоки кризиса". 17. Ахмад Зайад Абадинеджид "Афганистан и борьба за власть". 18. Алексей Василевецкий "Ислам Каримов против "Адолата".

#цитата Карабах для меня свелся к этюду моего отца, который в свои 16 лет нарисовал руины нашего старого дома, существовавшего до 1918 года. Нарисовал в пастозной густой передвижнической манере. Я, засыпая, на него всегда смотрел. Поэтому связь с Карабахом у меня была постоянная — виртуальное напоминание о нем. Виртуальное всегда крепче, глубже проникает в сердце. А Карабах хоть и был виртуальным, но он был подлинным, моим Карабахом, моей собственностью […] Это был мой лен. Такая хитрость: думаешь, вот она, реальность, а оказывается, что живешь во вранье, а тут-то всё виртуально, но это истина. … Я подмосковную природу не люблю, да и вообще русскую природу. Я только могу ее силой воображения превратить в выход в четвертое измерение, в параллельную реальность. Но эстетически, со своей зеленью, влажностью, чириканьем, она кажется мне унылой. А вот что по-настоящему цепляет - бархатистый песок, поросший кустарником. В Мардаканах же камыш... Сейчас всё это уничтожено и испорчено, а тогда были барханы, камыш и ракушки. Песок и скудная зелень на нем, как символ аскезы и тщеты. Есть такое хорошее слово «факр» - беднота, нищета, лишенность. Две мои реперные точки в жизни - горы и песок. Я люблю оказаться среди сухих песчаных пространств. Из автобиографической книги: «Сады и пустоши»

#цитата Отношение к смерти — один из возможных подходов к классификации людей. Преимущество этого подхода не только в его универсальности (поскольку все люди смертны), но, в первую очередь, в его радикальности. Современная антропология как никогда нуждается в радикальных критериях, радикальных методологиях... Тем более радикальных, чем более средним и неопределенным оказывается сегодняшний «всеобщий» человек. В наши дни безнадежно утратили эффективность попытки подойти к проблеме человека, вооружившись классовым или расовым анализом. Это же справедливо и в отношении гендерного подхода. Современное «двуногое без перьев» не является окончательно ни буржуа, ни пролетарием, ни аристократом; оно не проявляется в реальном мире как «абсолютный негр» или «совершенный семит». Даже такие фундаментальные определения как «мужчина» и «женщина» становятся в отношении к актуальному человеческому существу все более условными. Человек теряет форму, иными словами, он становится все ближе к собственному субстанциональному полюсу, к «протоплазме», к глине, из которой слеплен. Это же отчетливо выражается в этике нашей эпохи: прогрессирующая политкорректность все жестче табуирует различение между людьми. Социолог или антрополог в ходе своих исследований того и гляди может оказаться в опасной зоне, где загораются красные предупреждающие табло: «рассизм», «сексизм» и т. п. По-видимому, это означает, что на месте форм, присутствовавших в «прежнем» человеке, в «нынешнем» остались кровоточащие болевые точки, до которых страшно дотронуться. Такое положение дел вызывает острое сожаление и критику традиционалистов, сторонников архаической структуры общества, в которой существует ясное распределение функций, а сама социальная организация подобна иконе Верховного Существа. Мы же находим, что в нынешнем положении дел есть положительная сторона: множество второстепенных относительных различий между людьми ушли, оставив одно глобальное разделение, суперболевую точку. Если в прошлом мелкие или условные (хотя и весьма всерьез принимаемые) различия между людьми образовывали гомогенный социальный арнамент, если эти различия на самом деле способствовали пусть сложной, противоречивой, но все же «гармонии», сейчас речь идет уже не о различии, а о противостоянии двух изначальных метафизических ориентаций. Они порождают несовместимость между принадлежащими к ним людьми во всех областях: религии, политике, экономике, культуре и т. д. Из статьи: «Ислам — сакральная оппозиция мировой системе», 2001 г.

он, собственно говоря, сделал не что иное, как замазал, затёр эту травму, нанесённую декартовским вызовом. Декартовский вызов – это как раз и есть пример чистой теологии; абсолютная оппозиция, протяжённость и точка. Если протяжённость есть, то точки нет. Но точки действительно нет в терминах протяжённости, потому что точка есть отсутствие измерения. Её нет, а вместе с тем, она утверждается. Как она утверждается? Она утверждается, именно, как негация протяжённости. К Декарту предъявляли обвинения: «почему у вас нет третьего звена? Как так, у вас есть вещество, протяжённость, пространство, есть мысль, то есть «я»-душа, а что же посредствует между душой, то есть «я» и телом? Как же мысль начинает управлять этим телом?». И для Декарта, как человека, выросшего в западной интеллектуальной традиции, для него и самого сложно было представить, он тоже не понимал. Он чувствовал, что так есть – пара, двойка. Но, поскольку, эта двойка друг друга исключает, то как же мысль владеет телом без посредника? И он начал говорить о предустановленности, о том, что существует некая предустановленная гармония; как бы Бог прописал совпадающий дуализм действия тела и мысли, который совпадает в изначально предустановленной гармонии. То есть он пошёл на какие-то колоссальные измышления, чтобы выйти из совершенно иллюзорного противоречия. А противоречия тут нет. Взаимодействие между точкой и протяжённостью совершается в их непосредственном, взаимном отрицании, которое есть их дуэль, их, намертво сцепившееся зубами в горло друг друга, отрицание. Это драма абсолютно театральная, это трагическая драма. И вот почему теология, которая описывает только такой тип противоречий – либо то, либо это – но вместе они даны, как взаимоотрицание, теология поэтому является глубоко театральной по своей методологии. Это сюжетно-театральное описание смысла... Из лекции: «Смысл времени», 2005 г.

#цитата Теология не есть ни философия, ни метафизика. Она есть точное рассуждение о невозможном. Что значит точное рассуждение о невозможном, говоря технически, говоря не поэтически, а технически? Я подошёл бы к этому моменту следующим образом. Диалектическая философия, скажем, Гегелевская философия, имеющая свои корни в элеатах, в сократиках, в диалогальном таком эллинском дискурсе, диалектическая философия тоже рассматривает противоречия. Она рассматривает оппозиции, тезис и антитезис. Но для неё это полюса одной вещи. В самом деле, смешно говорить об однополярном мире, условно говоря, переносясь в нашу действительность и в наш современный политический жаргон – мы постоянно говорим о том, что монополярность угрожает... уже сменила биполярность. Но кто, когда-либо, может себе представить что-то сферическое с одним полюсом? Это реально не возможно, потому что оно предполагает сферу как ленту Мебиуса, то есть сферу, которая вывернута, как бы, наизнанку, то есть переходит и замыкается – это невозможно себе представить, по крайней мере, в трёхмерном представлении. Поэтому, в трёхмерной ситуации, не может быть одного полюса. В трёхмерной ситуации может быть один центр у сферы. Но центр это не полюс. Поэтому, здесь можно было бы говорить, допустим, скорее о моноцентричном мире, а не о монополярном. Но, я хочу подчеркнуть, что монополярность и биполярность – это следствие той невнятности и той неотработанности виденья, которое несёт в себе диалектический метод и диалектический разум. Дело в том, что, конечно, тезис и антитезис принадлежат к одному и тому же предмету, это одна и та же плоскость. Тезис и антитезис – это взаимоисключающее утверждение, которое предполагает общее содержание и общую равную возможность быть как тому, так и другому. На самом деле, диалектика есть псевдо драма, псевдо напряжение. Поэтому и результатом диалектического конфликта, то есть разрешения «тезиса и антитезиса» в синтезе, оно тоже является иллюзорным. Этот синтез, на самом деле... поскольку драма это псевдо драма, то и синтез – это псевдо результат. Есть серьёзный вопрос: протекает ли диалектика в реальной жизни? На самом деле, один из упрёков Гегелю связан был именно с тем, что диалектика это техника разговора, а не описание объективного процесса. Потому что в объективном мире происходит нечто, гораздо более близкое к теологии. А теология рассматривает не диалектические противоположности, а абсолютные оппозиции. Что значит абсолютные оппозиции? Условно говоря, если это есть, то, тогда другого иного быть не может. Если оно существует параллельно с этим другим, то, именно, как небытие этого другого, которое требует своего утверждения. Ну, например. Протяжённость и точка. Протяжённость имеет измерение, а в точке нет измерения, это абсолютная противоположность протяжённости. Но мы знаем, что протяжённость и точка существуют параллельно. Точка, стало быть, существует внутри протяжённости как её отрицание, как её ограничение. Вот пример не диалектической оппозиции. И Гегель, извиняюсь, хрен-то что с этим поделает, потому что в его системе иллюстрации «Тезис и антитезис» протяжённости и точки нету. Что он забыл, упустил? Да нет, был Декарт, который говорил о протяжённости и точке и который назвал эту точку фактом интеллектуального и экзистенциального присутствия. Декарт сказал, что есть протяжённость и есть мысль. Но, поскольку, он мысль противопоставил протяжённости, то, понятно, что он имел в виду точку, потому что протяжённости может противостоять только точка. Значит он отождествил мысль и точку. А когда он сказал «мыслю, стало быть, существую», то он, таким образом, отождествил точку с «я». То есть «я» есть точка, которая мыслит себя существующей, полагает себя как точку вне измерений, то есть невещественную, противоположность протяжённости. Это очень важно, потому что это первый проблеск монотеистической теологии в Западной мысли. Не даром, Гегель, который действовал после этого и который восстанавливал Платоновскую традицию, немецкую классическую философию...

#цитата Сущность постмодернистского сознания как раз констатирует основное содержание кризиса «Либерального клуба», его утрату способности генерировать проект. Постмодернизм и есть отказ от проекта, отказ от «больших нарративов», через постмодернизм либеральное мышление пытается реабилитировать себя, создать алиби для своей духовной импотенции, ошельмовав заранее любой контент, в связи с которым либеральному мышлению можно было бы предъявить претензии. Однако постмодернизм представляет собой явление гораздо более объемное и серьезное, нежели просто триумф историко-политического абсурда. В нем реализуется фактический конец культуры, точнее, «Культуры», то есть того, что еще недавно казалось наиболее неуязвимой, наиболее нетленной частью человеческого фактора. (Если принять во внимание, что «Культура» представляет собой некий перенос сакральной жреческой традиции в плоскость профанической спекулятивной рефлексии, когда «деятель культуры» получает возможность превращаться в симулякр жреца и лелеять амбиции хранителя и генератора «общечеловеческой духовности», то крах такой «Культуры» становится воистину катастрофой всего того цивилизационного феномена, который определялся термином «современность».) Сосредоточимся более конкретно на этом положении: конец культуры. Нельзя не признать, что истоки профанической «духовности» выходят за рамки собственно профанизма. (Т. е. современного светского состояния ума, при котором любой концепт релятивизируется в отношении эмпирического индивидуума как некая проекция его сугубо психического опыта. Здесь мы акцентируем, скорее, фрейдо-юнгианское понимание, нежели рационально-просветительское, которое устарело задолго до настоящего времени.) Генезис культуры как «секулярной духовности» восходит к эллинизму, возникшему за три века до Р. Х. благодаря завоевательным походам Александра Великого. Эллинизм — это методика расшифровки символов и мифов любой традиции с помощью понятийного аппарата философских систем Платона и Аристотеля. Отрывок из: “Очерки к «Теологическому манифесту»”, 2008 г.

#цитата СС - это ведь политический фасад, идущий от тевтонов после разгрома под Грюнвальдом. Они пережили распад и восстановились как балтийский Орден, связанный с историей Таллина. Тевтоны как бы ушли в подложку. Балтийский Орден стал антитезой иллюминатов. Иллюминаты, у которых крыша поехала на левой идее, превратились в левых радикалов. Но уже тогда появивщиеся «балтийцы», Черный орден, правые радикалы с платформы рыцарской традиции, рыцар-ских орденских гештальтов противостояли иллюминатам. В чем идея иллюминатов? Объясняю коротко. Раньше я это знал очень хорошо. Третье сословие захотело через структуру посвятительной масонской организации взять под контроль аристократию. Эти ребята, так называемые «ингольштадские отцы», выпустили Адама Вейсгаупта. Адам Вейсгаупт затянул в свои сети целые династии знати германских земель через подключение к мистериям. Но они находились на самой низшей ступени подключения. Чем ты дальше от аристократии и ближе к третьему сословию - к проклятым аптекарям, бухгалтерам и всякой разночинной шпане, тем выше ты мог подняться по ступеням илюминатского ордена. Человек из рода великих курфюрстов саксонских не мог подняться выше третьей степени. И тогда рыцарская знать, связанная с корнями тевтонского Ордена, который поднялся, как считается, как филиал иоанитов, — иоанитов, не захотевших заниматься проводкой паломников в Святую землю, а занявшихся язычниками в Жмуди, - и вот осколок этого рыцарского госпитальерского пути превратился в балтийский Орден, бросивший вызов Ингольштадту и иллюминатам. Орден СС - политическая крыша, которую они получили уже в XX веке. Причем она многократно зашифрована. По легенде, это были охранные войска на митингах партии. Но в основе лежала такая идея: есть левая масонерия, - мы же, дворянство меча, открываем по ним огонь, наносим по ним удар с позиции правой масонерии. Это очень далеко от профанного представления о нацизме и фашизме. Из автобиографической книги «Сады и пустоши», 2021

#стих Тёмное небо ложится на серую землю Трезвых могильщиков спорится резво работа Счастье, что звукам лопат их я больше не внемлю Зимней пчелою меня приняла в себя сота Слышу теперь сквозь молчание мелодию песни Ту, что открыта всегда только слуху скелета Тоненький свист в ожидании крика «Воскресни!» И превращения зимы в раскалённое лето Не было будто меня и бесчисленных прочих Чёрные птицы кружатся над пиками елей Шелест ветвей бесконечную длительность прочит Без направленья, надежды, без смысла и цели Но вы пока заложите поверхность камнями Тяжкий валун на груди моей вовсе не вечен Вдруг засветится лампада дрожащая в яме Синим цветком я взойду на граните для встречи 2015 г.

#фото На митинге в поддержку Палестины. На заднем фоне Руслан Айсин.

На заседании концептуального клуба «Флориан Гайер», 2012 год.

Восемь лет со дня смерти нашего брата Орхана Джемаля (р.а). Пал шахидом. Несломленным. https://youtu.be/zvlCL3X_BQk

#цитата В 1934 году карачаевцы восстали на советском Кавказе под лозунгом: «Не хотим ходить рабами!». Речь шла о запрете на ношение холодного оружия, составляющего неотъемлемую часть национального костюма горцев. Размах восстания потребовал использования бронетанковых частей и авиации, бунт захватил Кисловодск и Пятигорск. Проблема кавказского сопротивления государственному унисексу таким образом ещё до мировой катастрофы великой войны стала проблемой сопротивления мужского начала катастрофическим тенденциям современной истории. Принцип мужской натуры действительно наиболее глубоким образом связан с системой военной демократии. В основе греческих полисов и кавказских общин лежал патриотический союз граждан, бдительно оберегавших своё пространство от появления в нём тирана. Сегодняшний ход истории прокатывается катком не только по военной демократии родоплеменного типа, но и по институтам представительной демократии, разработанным независимой молодой буржуазией 18—19 веков. Олигархи мира опираются на унисекс бюрократического государства, где «третий пол» физически воплощён именно в безбородой породе аппаратчиков. В мире осталось три главных цитадели настоящих мужчин. Это Афганистан, Балканы и Кавказ. Все три в ходе последних лет стали объектом разрушительной агрессии и геноцида со стороны Системы. Все три характеризуются упорными архаичными традициями мужского общинного самоуправления, противостоящего всякому отчуждению авторитета и власти в пользу бездушной политической машины. Кавказ, однако, даже среди этих трёх — место особое. Это родина мифа о Прометее, согласно которому титан, похитивший олимпийский огонь, прикован именно к кавказской скале. Эта исламская традиция об Александре Македонском, который, согласно Корану, превратил Кавказ в линию обороны против Гогов и Магогов. Кавказ — это то место, куда на протяжении тысячелетий вытеснялись наиболее непримиримые и упорные осколки разных племён с юга и с севера Евразии, которых давили и преследовали распространяющиеся в равнинах торговые цивилизации: ассиро-вавилоняне, хазары и пр. Таким образом, на Кавказе возник заповедник воинской касты — кшатриев. Именно поэтому современное российское государство, ненавидящее в силу своей бюрократической сути мужчин любой расы и национальности, вошло в жёсткий клинч с Кавказом. Из статьи: «Кавказский человеческий тип в современном мире», 2003 г

#цитата Мусульмане верят во второе пришествие Иисуса Христа, которого называют «Иса-Масих», то есть «Мессия Иисус». С точки зрения мусульман, хазрат-Иса (святейший Иисус) является новым Адамом, согласно кораническому аяту, в котором говорится: «Воистину, Иса для Аллаха таков же, как и Адам. Сотворил Он его из праха, потом сказал ему: „Возникни!“ – и тот возник» (Священный Коран, 3:59). Аллах создал его без посредства физического отца из субстанции… В арабском тексте употреблено слово тураб – «земля», но «земля», «глина», и даже «огонь» в кораническом тексте являются названием различных модусов универсальной субстанции. Что для нас это означает? Адам открывает цикл человеческой истории, внутри которой непосредственное следование жёсткому сюжету, провиденциальному сценарию. Это как постановка пьесы, написанной великим драматургом, которая реализована строгим режиссёром. Приход хазрата-Исы (мир ему) – нового и завершающего Адама – есть конец пьесы, конец строгой режиссёрской постановки, после которой актёры остаются на сцене предоставленные самим себе и начинают импровизировать. Но поскольку их труппа – это не драматург и не режиссёр, а они – не творческие люди, а имитаторы, то они как могут воспроизводят обрывки отыгранной, внутри адамического цикла, пьесы по памяти в надежде, что в конце к ним явится кто-то, кто выставит им за импровизацию оценку: «единицу» или «пятёрку». Нюанс в том, что после нового Адама – Иисуса Христа, закрывающего цикл – Провидение посылает в мир последнего пророка, цель которого – последнее разделение на «козлищ и агнцев» (выражаясь библейским языком). Импровизирующие актёры предоставлены самим себе, но опять-таки их разделяет разнонаправленный вектор, который некоторых из них возвращает в общину, а большинство сгоняет в общество. Объективно, община ждёт второго пришествия Иисуса Христа как подтверждения того, что виртуально открывшаяся в них от «первого Адама» частица Духа Божьего состоялась и стала подлинной. Общество же ждёт антихриста, который по фундаментальной интуиции жречества и следующих за ним пасомых, должен вернуть им Золотой Век, «океаническое блаженство» пра-времени. Иисус возвращается в силе и славе как свидетель торжества Духа Божьего над субстанцией, что и было тайным подразумеванием метаисторической пьесы, в которой в качестве актёров играло человечество. Но рядом с ним выступает ожидаемый Махди (да ускорит Аллах его приход). Махди с арабского переводится как «ведомый»; он – потомок пророка Мухаммада (да благословит его Аллах и да приветствует), посланный Творцом как вождь верных людей в последней войне против Антихриста, который направляется в каждом своём жесте и движении души и тела непосредственно Всевышним. После победы над Антихристом Махди, который во время войны выступал рядом с хазратом Исой (мир ему), возглавляет оставшихся в живых победителей (а среди них как мусульмане, так и христиане, не принявшие антихриста и не соблазнившиеся) и наполняет мир справедливостью, также как до этого он был наполнен злом и страданием. После этого периода торжества, в котором сами физические законы будут изменены, и которое в христианской традиции называется «хилиазмом» – тысячелетним царством – звучит труба архангела, и с этим звуком все умирают, а по второму гласу трубы – воскресают на Страшный Суд. Из статьи: «Адам и проблема ветхого человечества», 2014 г.

#цитата Проблема только в том, что искусство не достигает своей цели, потому что это некое фантомное воспроизводство определённых моделей, которые тут же десуммируют, потому что, если даже мы возьмём обозримый период времени, например 3 тысячи лет, которые мы существуем, то, во-первых, искусство Ассиро-Вавилонии, Древнего Египта, тех ничтожных элементов, которые до нас дошли – оно нам уже непонятно, и те интерпретации, которые мы им даём, целиком на нашей совести. Культурная преемственность поддерживает традицию. Только сакральная, священная традиция внутри себя может гарантировать неотъемлемость и подлинность самопонимания, то есть она знает, что она имеет в виду то же самое и в Х и в ХХ вв. И то, там есть некоторые оговорки. Что касается несакральной культуры, то мы не может утверждать, что мы понимаем, что имел в виду Сервантес, написав «Дон Кихота», и что испанский язык сейчас имеет ту же семантику, что и в XVI в. Я уже не говорю о более отдалённых эпохах, когда мы видим на фресках ряды воинов и читаем объяснение, что это должно проиллюстрировать величие Тутанхамона, будто это идут покорённые народы отдать дань. Это просто околесица. Мы не в силах адекватно интерпретировать творчество совсем недавних художников. Более того, часто сами художники не могут интерпретировать своё творчество и говорят, что оно не нуждается в этом, будто хаос внешнего мира они пропускают через себя и таким образом будто бы самовыражаются. Иными словами, человек, когда творит, он либо ничего не имеет в виду, либо имеет в виду то, что высасывает из пальца или, если он имеет в виду нечто, то это нечто он берет из священной традиции. Так было с искусством готическим, искусством Средневековья, искусством древних храмов цивилизации. В этом случае это просто некое ритуальное подражание перводействию Творца, ассоциирование себя с Первотворцом и попытка включиться в творческий акт, либо это просто медиумическое упорствование своего бессознательного. Более того, все продукты этого упорствования тут же растворяются и распыляются, ведь мы существуем не 3 тысячи лет. А где те поколения, которые мы не слышим, где их искусство, где то, что они пытались сказать? В то же время мы существуем в космосе, устойчивом космосе, созданном Его взглядом, и мы знаем, что этот космос существует, во-первых, не 3 тысячи лет, а гораздо больше, а, во-вторых, что смысл этого космоса, то есть тайна сюжета, которая стоит за Вселенной, не может быть нами интерпретирована. Мы в ней участвуем лишь как статисты, которые не читали сценарий. Из Лекции: «Судьба в Исламе», 1997 г.

#цитата — Ислам — это четко выстроенная система идентичности, в которой имеется несколько уровней. Первый — принадлежность к умме (общине) Авраама, в которую, конечно же, включаются и ахль аль-Китаб — люди Писания. Эта идентичность противопоставляет единобожников языческому миру, и характеризуется исповеданием веры в пророков, вышедших из лона Авраамова, происходящих от Исаака и Исмаила. Второй уровень — это, собственно, ислам. Хотя следует оговориться, что мусульмане принципиально считают исламом всю религию единобожия, данную пророками. С точки зрения мусульман, религии Моисея и Иисуса — это тоже ислам. Но есть и религия пророка Мухаммада (мир Ему), в которой выделено то, что составляет суть исламской идентичности. Итак, фундаментальная характеристика идентичности в исламе — это вера, как состояние сознания; это Иман (человек веры), это то, во что мусульманин должен верить — в Аллаха, Его ангелов, в пророков и их писания, в Судный день и воскресение из мертвых; а также то, что должен делать мусульманин — соблюдать пять столпов ислама: молитву, пост, Хадж, закят и, в первую очередь, — само исповедание веры. Эти фундаментальные требования не являются благопожелательными, человек не может сказать: я мусульманин, но ни во что не верю и ничего не делаю. Такова принципиальная часть, но есть и практическая. Люди — создания, сделанные из праха, не могут жить на уровне постоянного горения. Они не являются активными носителями Имана. Как пылинки, пляшущие в свете луча, они вовлечены в этот луч, но они не формируют фотоны, благодаря которым он существует. Человек, погруженный в быт, может не помнить ежеминутно о том, что он — мусульманин, но перечисленные мной принципы живут глубоко в его сердце в виде как бы свернутого заархивированного файла. И если он слышит, как оскорбляют ислам, у него возникает чувство протеста. И тогда он ощущает себя мусульманином. Он задается вопросом: а кто такой мусульманин? — и заархивированный файл начинает разворачиваться... Существует мнение, что этнические мусульмане — это неверный термин, ибо мусульманином следует считать только человека практикующего ислам. На это утверждение у людей, посвященных в данную тему, существует отповедь со ссылкой на Коран: когда Моисей решил вывести евреев из Египта, фараон сказал ему: «Многие из них приняли нашу веру, зачем тебе их трогать? Оставь их и выведи только тех, кто следует за твоими словами». Но Моисей ответил: «Нет, я выведу всех своих». Он вывел всех евреев, а дальше, когда они стали обращаться к золотому тельцу, он вручил оставшимся верными мечи, и они перебили отпавших. То есть, если кого-то коснулся луч пророческой традиции, противостоящей натуральному человеку и натуральной традиции, то этот человек вписан в этот луч и не может из него выйти, он может быть только наказан за отступничество. С точки зрения ислама человек является рабом Божьим. И это — не фигуральное выражение. Он в буквальном смысле является инструментом воли Господней. А это значит, что вера и принадлежность к исламу безмерно важнее человеческой жизни и всех ее ценностей. Коран говорит: «ваше имущество и ваши дети — это только растопка для огня». Каждый мусульманин является носителем идентичности, базирующейся на структуре, которая не может быть предметом дискуссий, ибо она связана с манифестацией Откровения. Из интервью: «Политический ислам и Россия — взаимодействие идентичностей», 2003 г.

#цитата Как ни странно, это означает полный крах всяких поползновений имитировать религию в имманентно-вещественном «пространстве». Все, что было квазирелигиозным и методологически материалистическим в ХХ веке — национал-социализм, коммунизм, «мировая деревня против мирового города» и тому подобные проекты — разгромлены и больше не вернутся. В значительной мере этот разгром стал возможным еще и потому, что само существование «суперэго» есть уже отчуждение «чаемой правды» от того, кто ее чает. Нельзя передоверять свой идеал институтам, цели которых не есть твои подлинные внутренние цели! Восстановление политической воли придет только с политизацией религии и возвратом к тем методикам сознания, которые Запад практиковал последний раз в эпоху Возрождения. Ведь сейчас мы тоже выходим из своеобразного Средневековья... Из статьи: «Психоанализ как политтехнология», 2003 г.

#видео Почему верующий человек не может служить в карательных органах системы https://youtube.com/shorts/VroE5KIVBm0?feature=share

#цитата Общечеловеческая история. В этой общечеловеческой истории начинает действовать новый фактор, — Пророки. Пророки, которые приходят в пространство, занятое до этого жрецами, царями... Великими царями, которые являлись культовыми фигурами теофании, воплощением божества на земле, окруженными иерархиями жрецов... Где верх — небесный верх — находил прочное соответствие в земном низе. Вот в это пространство являются пророки. И они начинают говорить с самого начала о зле. И это произвело шокирующее впечатление, естественно, это потрясло человечество, потрясло историю. Это потрясло основу человеческой души. Потому что, если на то пошло, друидической Европе, то, что позднее христианство назвало дьяволом и бесами, это был просто некий природный агент. Что такое дьявол для язычника дохристианской Европы? Это некий космический, природный агент, с помощью которого можно осуществлять определенные операции. И вот внезапно этот разговор о зле, который вдруг пробудил в человеке некий дремлющий до сих пор этический инстинкт, этические чаяния... То есть вдруг оказалось, что зло, в какой-то степени понятно, что зло в какой-то степени человеку открыто, и люди сразу отождествили то, что они понимают о зле, прежде всего, с тем, что они конечны, смертны, уязвимы. То есть они отождествили зло с опытом того, что все, включая их самих, разрушается. Так оказалось, что человеку дано понять зло через опыт деструкции, через опыт того, что все вокруг разрушается и сами они смертны. И это очень внятно. Это не значит, кстати говоря, что это есть зло в конечной инстанции, если проанализировать до конца, что же такое зло. Это не значит, что само по себе разрушение, допустим, есть человек — нет человека, есть предмет — нет предмета, именно это есть зло. Нет. Но человек понимает зло через пример того, что это есть, а потом этого не стало, преходящесть. Вот как человек воспринимает первый вкус зла. И тогда человек начинает задумываться. Мы начинаем задумываться. Если некая вещь есть, а потом ее не стало, что же ее уничтожило? И оказывается, что любая вещь конечна, потому что она определенна и фиксирована. А уничтожило ее то, что она погружена в некую безквалификационную, безкачественную, безграничную основу. Каждая конечная вещь укоренена некоторым образом в бесконечном, которая, с одной стороны, ее держит, а с другой, ей противостоит. Это бесконечное ее уничтожает. Иными словами, все преходящее ничтожится в вечном. Таким образом получается, что Абсолют, (а Абсолют, вообще-то, происходит от корня «растворять», [сольво, десольво]), Абсолют, получается, как бы и есть то самое зло, с которым человек сталкивается непосредственно, которое все ничтожит. Но получается, что зло тогда абсолютно. Это именно та основа, в которой погружена вся реальность. Она и есть зло, раз мы сталкиваемся с тем, что воспринимаем вкус зла через деструкцию, а деструкция несет в себе именно бесконечный, безосновный Абсолют. Из лекции: «Цветы зла», 2002 г.