Где тебя носит, Клэр?

Вчера я шла с высокой альпийской горы одна пешком. Почему так вышло — это другая история, тоже смешная, но эта мне сейчас нравится больше. В общем, шла. Сарафан красиво развевается. Пахнет травами и швейцарским благополучием. Кругом ни души. Так постепенно я приблизилась к гольф-клубу, в котором, на первый взгляд, не водилось ни одного гольфиста. Зато вдоль дороги водились очень хорошие малиновые кусты. Я немедленно в тот куст залезла и стала в нем хищно питаться. В этот момент прямо у меня за спиной резко остановился карт — это такая гольфическая машинка для людей, которые не ходят пешком даже между лунками. В машинке сидят мужик и тётенька. Оба в белом. И молча на меня смотрят. Ну, может, передача у них заела, я не знаю. Или они думают: ну как же мы сейчас полезем в эту малину в белых штанах, надо было надеть что-то немаркое. И я через плечо тоже молча на них смотрю. Вообще я уже впитала в себя всю европейскую доброжелательность, мерси и бонжуры, но когда речь идёт о хорошем кусте малины, я становлюсь неприветливой. Потому что, поймите меня правильно, я его первая заняла. Белые люди немножко смотрят, как незнакомая женщина кормится с куста, и карт медленно уезжает. Ну уехали и уехали. Я доела всю малину в периметре и пошла дальше. А за поворотом меня уже ждёт тот белоштанный мужик, теперь без тётеньки, и, оказывавшись англичанином, с глубоким чувством говорит: — Мадам! Мы имели такое невероятное впечатление. Вы сделали наш день. Такая потрясающая картина! Мы расскажем всем в Лондоне. Вы с таким аппетитом ели дикие придорожные ягоды сидели в кусте и жрали немытую малину, как дикая медведица. Бьютифул. Ваш образ навсегда в моем сердце. Откуда вы, моя жовиальная царица? И тут я могла, конечно, сказать, что я Мария с Пелопоннеса или Кармен из Андалусии. Но я, вас, товарищи, не подвела. И сказала, что я из России — страны, где каждый малиновый куст занят красивой женщиной, либо медведем, либо под ним сидит babushkа. — Эмэйзинг! — обрадовался англичанин, потому что его пазл наконец сложился. А я ушла прочь, загадочно улыбаясь и прислушиваясь к струнам внутренней балалайки.

Если есть ров из рёшти, должен быть и рецепт рёшти. Чувствуете, запахло жареным? Это вас горячо приветствует главное блюдо немецкой Швейцарии. Когда-то завтрак бернских крестьян, а теперь просто нажористое национальное достояние. Швейцарцы готовят рёшти и из сырой картошки, и из варёной. Мы пойдём вторым путём — он надёжнее. Картошки берем килограмм и варим её в мундире почти до готовности. В формате итальянских макарон это называлось бы альденте. Остужаем и отправляем на ночь в холодильник. На следующий день чистим и натираем на крупной тёрке. Не мнём, не утрамбовываем и вообще обращаемся с картошкой нежно: нам нужны отдельные стружки, а не какое-то там пюре. Солим и перчим. На среднем огне разогреваем большую сковороду с хорошей ложкой сливочного, а лучше топлёного масла. Выкладываем картошку слоем в два-три сантиметра, равняем, слегка прижимаем и оставляем минут на восемь. Когда снизу образуется золотистая корка, накрываем сковороду большой тарелкой, решительным плюхом переворачиваем на неё рёшти и возвращаем на сковороду уже другой стороной. Жарим ещё примерно восемь минут. И всё, и всё! Сверху можно положить сыр, яйцо, бекон или грибы. А можно ничего не класть: правильно приготовленный рёшти самодостаточен. Впрочем, по праву рождения ему всегда идет пиво. #кусь

Ещё весной мы тут рассчитывались на дачефилов и дачефобов и первые, конечно, численно превзошли. Но тогда это были только цветочками. Есть ли ягодки, товарищи? Субботнее хвастовство урожаями объявляется открытым. Меньшинство же вместе с автором идет воровать ваши яблоки и выдает чужие домики за свои.

Однажды я купила очень дорогую сумку в каком-то дьюти-фри, кажется, Ниццы. Сумка была великолепна не только снаружи, но и внутри — в нее вмещалось все, что я обычно беру на работу, плюс, например, бутылка вина и здоровенный кусок сыра. Все это я могла гордо нести, не разрушая свой светлый образ алкоголем пакетами, да и вообще я люблю свободные руки. Сумка в конце концов, лет через десять, приказала долго жить, и я с тех пор искала что-то похожее, красивое и вместительное одновременно. Для сумочной промышленности это почему-то задача со звездочкой: все готовы обрадовать тебя либо красивой кросс-боди, либо страшноватой авоськой. И вот наконец нашелся шоколадного цвета прекраснейший «Фокстрот» из мягкого велюра (велюр — это не тряпочка, а выделка натуральной кожи). В меру большой, но не огромный. Держащий форму. На широком регулирующемся ремне — чтобы носить на плече или в руке в зависимости от. С четырьмя большими внутренними карманами, которые можно не заметить пустыми, и которые становятся полноценными отделениями, если в них разложить картину, корзину, картонку и маленькую собачонку. И все это застегивается на тайные магниты. Благородно ворсится. Вальяжно свисает. С этой сумкой я снова ужасно элегантная дама, которая несет с собой два килограмма важных вещей и банку огурцов впридачу. Уже пару лет я фанат кофейных оттенков, поэтому мой «Фокстрот» именно такой. Но питерский бренд «Верфь» эту сумку выпускает в пяти цветах. Очень хорошая репутация у производителя, и он так в себе уверен, что дает пожизненную гарантию. Если лет через семь обнаружится, что в четвертом кармане три миллиметра неровной строчки, — можно смело сдавать. Подозреваю, бренд просто сильно уверен в ровности своих строчек. По промокоду 1000КЛЭР «Верфь» до 30 августа даст скидку в 1000 рублей на любую покупку от 3 тысяч всем новым покупателям. На фото автор застенчиво вынул из своего «Фокстрота» 3 кг картошки, заменив их благородной тяжестью классика.

Иногда ты вполне приличный человек, но никто в это не верит. Например, однажды в старших классах мы вели себя точь-в-точь, как приличные люди, поэтому купили билеты на симфонический оркестр. Это был какой-то дефицитный заезжий оркестр, так что билеты на него купили ещё и наши учителя, и некоторые из наших родителей, и вообще все лучшие люди нашего города. В назначенный час сидим, внимаем. Вдруг примерно на Бетховене нескольких человек перед нами начинает буквально трясти. «Плачут от потрясения», — думаю я. «Ржут, как кони», — возмущенно шепчет мне подруга. То, что так ведет себя передовая часть нашего класса, идущая на медаль, добавляет интриги — еще вчера эти люди на память цитировали Мережковского. А группа наша в полосатых купальниках сидит не вся рядом, а распределена среди ничего не подозревающих зрителей. И зрители эти сначала возмущенно поворачивают головы в сторону трясущихся, а потом сами потихоньку начинают трястись. И так по цепочке, как будто у нас тут флешмоб, а не культурное мероприятие. Стравинский следует за Танеевым, Дворжак за Брукнером, а несвоевременная радость ползет по рядам, перекидываясь на учеников, учителей, родителей, а затем и на лучших людей города. «Какой позор! — возмущенно шепчет моя подруга. — Вот мы же сидим, как нормальные людииииихихи! ихихи!» «Ахаха!» — внезапно отвечаю я подруге, что в переводе означает «я тоже очень люблю Моцарта». И обе мы начинаем рыдать, представляя, что будет, когда эта истерическая гангрена достигнет нашего шумного друга Горкина, который, уж если его рассмешить, сразу падает на пол и смеется оттуда почти до инсульта. Очень строгая женщина-конферансье видит бесчинства в зале, но сделать с этим ничего не может, поэтому все свое возмущение вкладывает в названия произведений. «Шимановский! — выкрикивает она грозно. — “Фонтан”!» «Фонтан» она манерно произносит как «фаааантан», и да, в этот момент зараза радости настигает Горкина, он падает на пол и максимально тихо, со всем уважением к обстоятельствам, стонет оттуда: «ЫЫЫЫЫААААААХАХА». Тут сдаются последние бастионы — самые выдержанные из лучших людей города начинают подвывать. На сцене мужественно борются со смехом скрипки, ударные прячутся за барабаны, дирижер явно ускоряет темп, чтобы поскорее завершить эту вакханалию. Никогда ещё финальные аплодисменты не были такой ожидаемой частью музыкальной программы — в них мы вложили весь свой душевный подъем. Первопричину смеха никто так и не выяснил. Музыканты много кланялись, но на бис играть не решились.

Посмотрела интервью Павла Лобкова, которого нежно люблю за «Растительную жизнь». Интервью неудачное, тратить на него время не надо. Но Павел сказал одну интересную вещь, когда его как специалиста по озеленению и прочим ландшафтным дизайнам спросили, как же нам обустроить кладбища — интервьюера этот вопрос страшно волновал. Выяснилось, что к кладбищам Павел совершенно равнодушен и хочет покоиться там без клумбы, лавочки и хлебушка на рюмочке. Но потом он вдруг оживился и сказал, что есть один хороший способ упокоиться без отрыва от озеленения. Два в одном! Способ, говорит Павел, придумали скандинавы, которые в душе все ещё язычники. Они теперь — по желанию родственников, конечно — сжигают бренное тело, а пепел превращают в некий субстрат, из которого вырастает дерево. И вот ты умер — и не просто лежишь отдыхаешь, а превратился в тополь или яблоню. А родственники приходят в этот лес, гуляют и говорят: «Елена Петровна всегда была широкой души человеком, и вот смотрите, какая она теперь раскидистая липа. А Сергей Петрович, что греха таить, и при жизни был кривоват». Что-то ведь в этом есть, да?

⬆️ Та самая вилка в Веве. Что касается некоторого количества проклятий в адрес нынешней компании Нестле (есть в комментариях), то Анри Нестле, продавший свое дело в 1875 году, имеет к этому такое же отношение, как братья Люмьер — к тому, что у Колобка теперь лицо пожившего мужика.

Начало ⬆️ Кроме фамилии, на банках красовались гнездо и птица, которая кормила своих птенцов. Это был старый герб семейства Нестле. Всего через десять лет Анри сказал, что с него достаточно, и продал предприятие, фамилию и герб за миллион франков. В проданное гнездо со временем натаскали шоколад, кофе, сгущёнку и даже воду, но Нестле о превращении своего предприятия в корпорацию уже не узнал. Именем Анри Нестле в Веве названа улица, здесь же штаб-квартира основанной им компании, а рядом — музей еды и восьмиметровая вилка, которая торчит из Женевского озера. Чтобы уж никто не сомневался, чем этот город знаменит. Сам Нестле прожил здесь всю оставшуюся жизнь богатым пенсионером. #личности_в_историях

Однажды в швейцарском Веве́ появился молодой немец, увлеченный химией. Звали его Генрих, на родине он выучился на аптекаря и поехал искать лучшей жизни. Во французском кантоне герр Генрих превратился в месье Анри, занял денег и следующие двадцать пять лет производил всё подряд: удобрения, цемент, абсент, ликёры, уксус, горчицу и даже газ для уличных фонарей. Все его идеи были рабочими, но не великими. А месье Анри хотел найти именно великую идею и не терял надежды, хотя ему уже исполнилось пятьдесят. Идея пришла благодаря жене. Клементина была дочерью врача, лечившего бедных, и рассказывала мужу про количество умирающих детей. В средине 19 века для этого была масса причин. В том числе и такая — если мать не могла кормить грудным молоком, у младенца было мало шансов. Месье Анри задался целью создать заменитель. И после нескольких попыток его изобрел — смесь из коровьего молока, пшеничной муки и сахара, которую достаточно было развести водой. А тут как раз появился маленький Ваннер. Мальчик родился в больнице Веве раньше срока, не усваивал грудное молоко и врачи уже поставили на нем крест, но тут кто-то вспомнил про эксперименты Анри. Ребенка начали кормить «молочной мукой». Через некоторое время маленький Ваннер был не таким уж и маленьким — он стал увесистым, румяным и вполне здоровым. История о спасенном младенце разлетелась со скоростью звука. Матери и бабушки, врачи и акушерки помчались к изобретателю заказывать смесь. Мсье Анри понял, что наконец нашел свою великую идею. Вскоре он продавал уже больше миллиона банок детского питания в год. На каждой банке стояла его фамилия — Нестле. Продолжение ⬇️

Сегодня ночью я проснулась, напротив меня стояла лиса. Лиса посмотрела на меня с досадой, развернулась и неохотно ушла через открытую стеклянную створку на террасу. Возможно, по пути она даже вздохнула. Это была вторая лиса в моей жизни (первая здесь). Судя по тому, как стремительно сокращается между нами расстояние, следующая лиса должна упасть мне на голову.

Швейцарцы не очень привыкли к дикой жаре, поэтому сейчас при первом же случае пытаются упасть на газон и оттуда запрыгнуть в близлежащее озеро. Не похвастаться ли и нам спасительными местами? Где прохлаждаетесь, товарищи? Субботнее хвастовство кондиционерами водоемами, бризами, лесными избушками, дачными беседками и тенистыми аллеями объявляется открытым.

Набившись в одну маленькую страну, швейцарцы так и не стали единой нацией в классическом смысле. И хотя законом тут определяется даже единый угол наклона крыш, французская, немецкая и итальянская части живут каждая немножко по-своему. Сохраняя свои привычки, готовя свою еду и голосуя часто тоже по-разному. У этой разницы есть кулинарное название — «ров из рёшти». Рёшти — это жареная картошка. Во французской Швейцарии картошку томят, в немецкой — жарят. И вот когда мнения французской и немецкой части расходятся, швейцарцы говорят: «Снова возник ров из рёшти». «Надо ли нам открывать магазины по воскресеньям?» — спрашивает Швейцария своих граждан. Она вообще любит их спрашивать по любому поводу. «Ну, можно», — отвечает немецкая часть. «Да вот еще», — морщится французская. «Надо ли нам ээээ регулировать поголовье волков, а то расплодились, понимаешь», — снова спрашивает Швейцария. «Да сами вы волки, долой жестокость», — кричат французы. «Отчего ж не отрегулировать, — отвечают немцы. — У нас и ружжо имеется, только на днях чистили». Это и есть ров из рёшти. А еще существует ров из поленты, который иногда возникает со стороны итальянской части. Потому что итальянцам ни жареная картошка, ни томленая особенно не интересны. Им подавай что-нибудь кукурузное. У итальянцев тоже есть мнение, хотя обычно они голосуют заодно с немецкой Швейцарией. Возможно, немецкие швейцарцы просто взяли в заложники каких-то уважаемых людей с итальянской стороны. Или это какие-то неправильные итальянцы (и тогда они делают неправильную поленту). В одном здесь французы с итальянцами всегда солидарны — пить следует исключительно вино. «А кто так не думает, тот дурак», — подмигивают они друг другу. Немецкая Швейцария смотрит на это, потягивая пиво, закусывает жареной картошечкой и слегка приподнимает левую бровь. Когда тебя в стране значительно больше, выше поднимать ее обычно не приходится.

Есть у меня одна суперспособность — ко мне абсолютно равнодушна таможня. Истории о пересчете наличных в поясных сумках, корсажах и других неожиданных местах отъезжающего населения я слышала, но лично не участвовала. Видимо, выгляжу как честный человек. Хотя, возможно, хвастаться тут нечем и я выгляжу как нищеброд, но в любом случае грех жаловаться. Компенсируя это неслыханное удобство, ко мне очень неравнодушна служба безопасности. Ни один мой чемодан в аэропорту еще не прошел рамку без дополнительного внимания. Ни один карман на моих штанах не остался не вывернутым. Если сложить оба наблюдения, получается, что я выгляжу как финансово безупречный террорист или идейный драгдиллер. И вот в городе Стамбуле чемодан снова удостоился — очень строгий турецкий офицер, заподозрив в нем недоброе, приступил к распаковке. Тут нужна предыстория. Перед командировкой мой ортодонт (тот самый, да) дал мне с собой в поездку два запасных зуба. — Клэр уважаемая, — сказал он. — Я вас уже немного знаю и уверен, что с вами может случиться все что угодно. Поэтому примите в дар две эти временные коронки. Вдруг, я не знаю, вы съедите предыдущие. А я не такой человек, чтобы отказываться от двух бесплатных зубов. В конце концов, мало ли для чего они могут пригодиться. Не угадаешь. И вот офицер находит в чемодане маленький кармашек, а в маленьком кармашке — маленький пакетик. «Ага!» — наверняка думает офицер, радуясь, что интуиция его не подвела. И вместо «ага» видит в пакетике два новых нарядных зуба. — Запасные, — максимально равнодушно говорю я. — На выход, для торжественных случаев. Очень быстро все моё распакованное было упаковано обратно. Офицер, видимо, хотел снизить свои шансы на встречу в этом чемодане с резервным глазом или праздничной ногой.

И как, скажите, жить, когда тебя со всех сторон обступили фотообои? Наверняка очень, очень тяжело.