Конец былины

Дзен отнес публикацию о повести «Выше стропила, плотники» к разделу «Строительство». По этому поводу вспомнилось хрестоматийное: однажды эту книгу увидела у меня персональный тренер в фитнес-зале. Она прочла название, зрачки ее расширились от глубинного понимания ситуации и с большим уважением П. произнесла: О, не знала, что ты увлекаешься древесиной.

«Выше стропила, плотники! Входит жених, подобный Арею, выше самых высоких мужей. Привет. Будь счастлив, счастлив, счастлив со свое красавицей Мюриель. Это приказ. По рангу я всех вас выше», — это послание оставила своему брату Симору Глассу Беатрис «Бу-Бу» Гласс. Она написала его обмылком на зеркале в ванной его нью-йоркской квартиры накануне свадьбы Симора. Перечитала повесть «Выше стропила, плотники». В очередной раз поразилась, что Сэлинджер всё это написал, а мир остался прежним. Эта повесть — о том, как некоторые могут быть отчуждены от мира. О дихотомии «Мы» и «Они» (Другие). Мы – поэты (не как сочинители стихотворений, а как люди особого душевного склада, наблюдатели мира). Они – лишенные «всякого понимания, всякого вкуса к главному потоку поэзии, который пронизывает все в мире». Бадди всю повесть чувствует ужасающее, невыносимое одиночество. Он хочет быть с Ними, потому что ему одиноко. Он кашляет каждый раз, когда оскорбляют его брата, болезнь здесь – метафора нехватки воздуха, неспособности дать отпор, Бадди, как и многие сверхчувствительные сэлинджеровские персонажи, жертва. Он злится на Симора, когда читает дневник. Швыряет его, громко хлопает дверью. Он не может принять позицию брата (или чувствует сразу, как она лжива?). Симор пишет о своей невесте и Бадди: «Пишу о Мюриель и всегда думаю о нем. Он презирал бы ее». Разумеется, презирал бы. Уже презирает. И ее, и всех ее родственников, и ее подружек. И Бу-Бу, к слову, пишет о Мюриель: «Невесту я видела. По-моему, она пустое место». Семья Глассов довольно дружная. Симор и Бадди приходили на первые спектакли Зуи. Бадди ходил на студенческие постановки Фрэнни. Но свадьбу Симора вся семья игнорирует. Симор — самая большая сэлинджеровская загадка. В «Выше стропила, плотники» он мечтает о счастье, о конвенционально правильной семье, о детях. Симор пишет о невесте: «Мне было и радостно, и жутко. Как я люблю ее, как мне нужно ее бесхитростное сердце», «Я готов отдать многое, лишь бы подслушать, как Мюриель воинственно заявляет своей маме <…> Девочка моя дорогая…», «О господи, до чего я счастлив с ней! Только бы она была так же счастлива со мной». Симор даже подозревает, что люди вступили в некий сговор, чтобы сделать его счастливым. Он не является на собственную свадьбу, потому что слишком счастлив. Но в действительности ли счастлив — или пытается заученно достичь этого счастья там, где оно недостижимо? Мы-то с вами знаем, как закончится эта история. И Бадди предупреждает в самом начале: «Он покончил с собой в 1948 году, когда отдыхал с женой во Флориде». Здесь важен еще один персонаж – Шарлотта Мэйхью, друг детских игр Симора. «— Скажите, на кого она похожа? / — На Мюриель». Одна и та же фигура — красивая, нормальная, понятная миру женщина. Ключ к счастью. О Шарлотте и о Симоре постоянно говорят в контексте наложенных швов — у обоих. Симор кидает в Шарлотту камень, потому что она «была чересчур хорошенькая». Бадди пишет, что все это поняли, а позже добавляет: «Конечно, я лгал. Шарлотта так и не поняла». Конечно, и Мюриель не поняла, почему Симор, так много рассуждавший об институте брака, такой счастливый от перспективы женитьбы, такой влюбленный в нее, не смог прийти на свадьбу. Как и мы — не поняли другое. Ключевой вопрос всей американской литературы: почему Симор Гласс совершил самоубийство? Бадди хочет послать Симору окурок сигары и чистый лист бумаги вместо объяснения. Окурок остался от глухонемого дяди отца Мюриель, единственного счастливого человека в истории. Ему персонажи всю повесть пишут послания на листке. «Весь этот день, видит бог, был не только днем каких-то внезапных предзнаменований и символических явлений, но он был весь построен на широчайшем использовании письменности как средства общения». Симор хотел, когда наступит мир, стать дохлой кошкой. Что ж, из других рассказов мы знаем: Симор никогда не ошибался. Как страшно, когда говоришь: я тебя люблю, а на другом конце тебе в ответ кричат: "Что? Что?" (из дневников Симора Гласса)

Вижу много восхищений по поводу фигуры Агамемнона в «Одиссее» Нолана. Действительно, есть в ней что-то чарующее. В эбонитовых доспехах он стоит и ждет, пока жалкие, грязные, бесславные воины откроют для него ворота Трои, куда Агамемнон войдет первым, обведет белый город усталым взглядом и ничего не сделает. Помню, при чтении «Илиады» больше всего меня почему-то пугала короткая строчка: «…только царя Агамемнона было то не любо сердцу». Она предупреждала, предсказывала царский гнев. Когда Агамемнон появлялся у Нолана, мне вспоминалась эта строка. Образ Агамемнона — единственная нолановская загадка. Да, с простым решением, но всё же загадка. Думаю, поэтому он и кажется таким привлекательным. Ну, и симпатична определенная режиссерская дерзость — сделать его настолько чуждым миру вокруг. Нолан четко разделяет свет и тьму: в греческой традиции Одиссей причастен к жертвоприношению Ифигении, дочери Агамемнона. У Нолана же благородная семья Одиссея и Пенелопы прогрессивно осуждает эту жертву. А потом — и эту войну. Одиссей говорит буквально: ну, он наш царь, а они украли жену его брата, НО на самом деле Агамемнону нужен контроль над торговыми путями. Нолан демифологизирует Троянскую войну. У него Агамемнон, подло используя предлог, добивается своих политических целей. Потом эта линия продолжается в стенаниях: «Сжечь стены Трои означало сжечь весь мир». Хотя Одиссей придумал, как закончить войну, спас людей, а не погубил. Всё прочее — мораль нового времени. Даже с циклопом Одиссей проявляет не тщеславие, как в оригинале, а мстит за друга. Нолан обнуляет архаическую гордыню Одиссея, превращая его в прогрессивного гуманиста. Это делает фигуру Агамемнона одинокой. Визуально хорошо видно, на чьей стороне Нолан: белые красивые стены Трои, белые стражники, чистый, ухоженный город. И против них: дикари в моче и в крови, в ободранных тряпках. Все, кроме одного. Сцена, когда Агамемнон входит в Трою, вероятно, лучшая в фильме. В цветущий мирный город так приходит война. И она не делает ничего сама по себе, это четко видно из диалогов фильма — но пусть полководцы не испытывают иллюзий по поводу действий своей армии. Агамемнон знает, кого привел. Нолан исключает из повествования фигуру Ахиллеса. Вместе с ней исчезает основной противник Агамемнона в собственном стане, единственный, кто оспаривал его верховенство. И вот уже великий правитель, Дарт Вейдер в костюме Бэтмена, приезжает домой, снимает свой доспех, оказывается тщедушным и жалким, и умирает от рук жены. Он унижен, обманут. Герои даже стыдятся пересказывать, как умер Агамемнон. Он не дал троянцам права на достойную гибель — и не заслужил ее сам. Но это умер царь Агамемнон. А машина войны — бессмертна. Одиссей, не в силах выносить новый порядок, отправляется у сентиментального Нолана в изгнание с любимой женой и ее романтическими репликами о месте, где они будут вдвоем. Паттерн, который этот режиссер раз за разом преподносит нам как реализацию главнейшей человеческой мечты — быть вдвоем отдельно ото всех в сконструированном этими же двумя мире. Удивительно, что Нолана много критикуют за картонных женских персонажей, хотя он по этому поводу, по-моему, уже объяснился в «Начале»: Я не могу представить тебя со всей твоей сложностью, твоей безупречностью, твоим несовершенством. Но это так, детали. Агамемнон оказывается у Нолана единственным персонажем, чья моральная неоднозначность не снимается сюжетом. Олицетворением власти, страха, силы. А потом — метаморфоза: он радуется жене как мальчишка. Не ждет предательства. В этом месте что-то ломается в картине. Агамемнон совершенно беспомощен именно там, где должен быть сильнее всего, — дома. Кавафис писал: «Когда задумаешь отправиться к Итаке, молись, чтоб долгим оказался путь». В отличие от Одиссея, Агамемнон плывет прямо домой.

За последнее время пересмотрела два поколенческих фильма о любви, снятых с шагом в 10 лет, очень похожих и очень разных — Питер FM (2006) и Ла-ла ленд (2016). Оба фильма следуют примерно одинаковому модусу любви и мечты. В первом герой отказывается от мечты, ещё даже не зная о любви, но уже ее предчувствуя, ощущая всем в себе. Во втором герои о любви знают, исключительность их любви очевидна им, и они приносят ее в жертву, осознавая, сколь велика цена. Иностранцы часто пишут в комментариях под Ла-ла лендом: «Это мой любимый фильм ужасов». Мой друг говорит, что, принимая решение о расставании, он пересматривает эту ленту. Ее ужас, на мой взгляд, в том, что, когда ты смотришь историю Мии и Себастьяна взрослым трезвым взглядом, то вдруг понимаешь: они пожертвовали чувствами ради мечты, которая скорее всего сбылась бы и без этой жертвы. Сбылась бы иначе, в другой конфигурации — но сбылась бы. Зрители чувствуют себя раздосадованными, потому что Себастьян повел себя как полный дурак, не пытаясь сохранить эти отношения. Он понял раньше, чем Мия: ее мечта вот-вот сбудется — и не смог остаться рядом. В финале язык кинематографа милостиво подсказывает нам: даже после стольких лет они не вполне счастливы друг без друга. Был нарушен принцип непоколебимости любви — наступила расплата. Да, она не такая уж болезненная, да, с нею можно жить, но всё же у фильма не хеппи энд, даже Шазелл, пестующий сбывшиеся мечты, не смог вытянуть это в хеппи энд. Питер FM — совсем другой. Но тоже отдает большую часть повествования на откуп символам и образам. Максим и Маша сталкиваются друг с другом, проходят мимо друг друга, то и дело пересекаются. Визуально это должно нам подсказывать непроговоренное: они будут встречаться и встречаться, пока наконец не заметят друг друга по-настоящему. Как у Кортасара: мы бродим, чтобы встретиться. Поэтому за них почти не беспокоишься. Знаешь: Максим придумает что-нибудь. В отличие от Себастьяна, он готов бороться, хотя по концепту они оба скорее лишние люди, которые всё ждут, когда жизнь нанесет удар (Себастьян прямо проговаривает эту свою философию). В Питер FM удивительно много двойственности: Максим и Маша дважды говорят с пьяницами на улице, их дважды обманывает бабка, Максим дважды смотрит на ее дом, два раза — полиция, две подготовки к свадьбе. Что есть два вообще? Знак пары. Они ещё не видят друг друга, Максим вообще любит другую женщину, но Маша призывает не ехать в Берлин — и он не едет. Не из-за любви к женщине, но и потому, конечно, тоже. Из-за любви к городу, «и этот город останется также загадочно любим», к стране, к себе во всем этом. Дихотомия: солнечный Лос-Анджелес — вечно мрачный Петербург. Разница городов, менталитетов и времени релиза очень заметна. Питер FM воспевает жертву ради любви, Ла-ла ленд — ради мечты. Белоночный, сизый, холодный Петербург с бомжами и городскими сумасшедшими — город-сказка. Лос-Анджелес с джаз-клубами, танцами и бассейнами — казалось бы, люби сколько пожелаешь! — кошмар достигаторства. Нам так и не показывают встречу Маши и Максима. Но в титрах дают видео со съемок, и они заканчиваются в момент, когда Евгений Цыганов кружит на руках Екатерину Федулову. Всё, там фильм по-настоящему завершает свою историю. К счастью, с Ла-ла лендом в дело вмешивается жизнь: Эмма Стоун, получая Оскар, благодарит в речи своего партнера по этому приключению Райана Гослинга, и он с любовью смотрит на нее из зала. И другой человек смотрит тоже. Эндрю Гарфилд, бывший бойфренд Эммы. Комментаторы бесконечно пишут одно и то же: он потерял ее в каждой из вселенных. И — ничего страшного не случилось. Вот он, хеппи энд. Жизнь, конечно, гораздо сложнее искусства. Очень страшно когда-нибудь выйти на сцену своего джаз-клуба и вдруг увидеть среди зрителей женщину, которую ты любил. А не поехать в Берлин, если честно, почти не страшно. Себастьян: Почему ты говоришь «романтик» так, как будто это ругательство?

Когда-то Саша сказала мне, что поэзия — это забалтывание смерти. Именно так, забалтывание. Еще два факта: а) Саша — мой любимый современный поэт б) когда я что-то говорю Саше, у меня часто возникает ощущение, словно я разговариваю сама с собой, а когда она что-то пишет, мне кажется, это написано и обо мне тоже. радость моя над Москвой корабли по небу и паруса их белые — лён и хлопок холодно холодно первый июльский холод это излом пора принимать на веру месяц на землю капля по капле воском перед могучим войском фигуркой тонкой я замираю я замираю только радость моя ты теперь ничего не бойся https://t.me/alexandrashalashova/3344

Повернуться спиной к Вагнеру было для меня чем-то роковым; снова полюбить что-нибудь после этого — победой. Высшее, что я изведал в жизни, было выздоровление. Вагнер принадлежит лишь к числу моих болезней. Фридрих Ницше «Казус Вагнер»

Я стою в месте, которое называется Рюриково городище, сюда в 862 году (по преданию) прибыл Рюрик, здесь же располагалась резиденция новгородских князей, есть что-то сакральное и верное в том, что первый царь, которого мы сами себе выбрали, был призван из неведомых загадочных земель, не имел над нами никакой власти, но мы эту власть сами ему дали, попросили княжить и владеть, и он ничем не прославился, но дал свое имя династии, и имя держалось долго, и если так не было в действительности, хорошо, что именно так сложилось в мифе; с Рюрикова городища вид — на Юрьев монастырь, если пройти чуть дальше на корабле по Волхову, то можно выйти в Ильмень, огромное озеро, которое называли Словенским морем, здесь проходил путь из варяг в греки, надпись о нем висит на старых опорах недостроенного железнодорожного моста, чье строительство Российская империя отложила из-за Первой Мировой войны. На памятнике «Тысячелетие России» — избрание Романовых на царство, мы присматриваемся: это Александр? Это Николай? В Софийском соборе — царское место, созданное для Ивана Грозного. И я представляю отчего-то, как повелел государь разделить земли русские на земщину и опричнину, как построил Арбатский замок и выставил стражу, и опричники пошли грабить и громить Новгород, а царь велел всем отвечать, если спросят, что нет у нас никакой опричнины. Новгородские церкви стоят вплотную друг к другу, словно бы вылепленные вручную, кажется, что приглядишься — увидишь следы ладоней, они всегда там будут, «нам бы к Феофану Греку успеть, он до 17», даже в Рюрика мне поверить проще, чем в Феофана Грека, на улице Ильина когда-то зажгли первые в Великом Новгороде уличные фонари, говорят, Феофан Грек писал, никуда не глядя, ни с чем не сверяясь. Какая у нас большая и страшная история, «ты знаешь, как должно быть в конце / отпои меня нежностью / своей подвенечной земли», как мне хочется, чтобы она была благополучной чуть подольше, в такие моменты я хорошо чувствую мучительные набоковские строчки: отвяжись, я тебя умоляю, вечер страшен, гул жизни затих, я беспомощен, я умираю от слепых наплываний твоих. Иногда (довольно часто) слова — единственная возможность как-то справиться с болью, поэтому я сейчас довольно много пишу. Я говорю другу: давай играть в послов из Старой Ладоги. Он отвечает: а послы из Старой Ладоги могут чапман шоколадный покурить? И мы смеемся, и выбираем тенек под памятником Ленину. Владимир Ильич, как всегда, смотрит куда-то вперед, но направление его взгляда я не могу разгадать.

По мотивам новой рецензии Антона Осанова (и прошлой рецензии, и позапрошлой рецензии) придумался мем:

15 июля 1892 года в благополучной берлинской семье ассимилированных евреев родился Вальтер Беньямин. В книге «Время магов» Вольфрама Айленбергера исследование жизни Беньямина заканчивается невыносимо грустным абзацем: «Постоянного жилья у него уже никогда не будет. И книгу о пассажах он никогда не закончит. Никогда не увидит Асю Лацис. Никогда не возобновит занятия ивритом». Вечером 26 сентября 1940 года Беньямин, которому отказали в переходе франко-испанской границы, опасаясь интернирования в концлагерь, примет морфий. Он напишет журналистке Хенни Гурланд, будущей жене Эриха Фромма: «Моя жизнь должна оборваться в крошечной деревушке в Пиренеях, где меня никто не знает». Днем раньше Беньямин прошел бы границу без проблем. Днем позже — тоже, испанские власти в итоге пропустили группу. Но именно в тот конкретный день всё случилось так, как случилось. Мысль не моя, а Ханны Арендт. С Асей Лацис Беньямин познакомился в 1924 году на итальянском Капри. Ася пыталась купить миндаль в лавке, никак не могла вспомнить его название по-итальянски, стоявший рядом Беньямин пришел ей на помощь. В 1925 году они совместно написали очерк «Неаполь». В 1928 году он посвятил ей «Улицу с односторонним движением». Очевидно, что и Пассажи написаны во многом под ее влиянием. Беньямин не стеснялся этого. Он писал: «…каждый раз, когда большая любовь овладевала мной, я так основательно и сильно менялся <...> это основано на том, что настоящая любовь делает меня похожим на любимую женщину <...> наиболее сильным был этот опыт в моей связи с Асей». В автобиографическом очерке для издательства «Зуркамп» Беньямин сообщал, что латышка Ася Лацис, работавшая режиссером в Москве, сделала его марксистом. В 1925 году Беньямин приехал к Лацис в Ригу. Писал: «Из нас двоих я должен был любой ценой стать первым, кто увидит другого». В 1926 году под влиянием Аси Беньямин отправился в Москву. В 1929 году она приехала в Берлин. Беньямин развелся с женой, надеясь вступить в новый брак. Говорят, к тому времени они с Асей ссорились почти ежедневно. Когда через много лет после смерти Беньямина Лацис спросит у Брехта о судьбе бывшего возлюбленного/друга, тот ответит, что Беньямин умер из-за своей библиотеки. Однажды Вальтер привел Анну (в Советском Союзе все называли ее Анной) посмотреть эту библиотеку. Предложил выбрать любую книгу в подарок. Лацис выбрала по цвету — первое издание «Стеллы» Гёте. Поняв, что подарок будет слишком болезненным для Беньямина, отказалась от него. В своем завещании Беньямин просил передать эту книгу Асе Лацис.

Роберт Фрост говорил, что существуют стихотворения, которые мы знаем ещё до того, как прочтем. Для меня такие почему-то всегда пишет Воденников. Помню, шла по Московскому проспекту в Санкт-Петербурге, пешком к станции Парк Победы, слушала музыку — и случайным образом вдруг возник Дмитрий Борисович: — Я тебя не отдам, — говорил, — я тебя никому не отдам, в белых брюках твоих: ни грохочущим грузовикам, ни случайности глупой, ни смерти, ни сожравшим твой мозг лопухам, а вот девочке — с нежною шеей и именем Аня — отдам. Позже — такая же ситуация, иду по крымскому побережью, сухой и жаркий день, и вдруг — голос: Я — сбрасываю кожу, как змея, я — как крапива, прожигаю платье, но то, что щас шипит в твоих объятьях, кричит и жжется — разве это я? Нет, в том шиповнике, что цвёл до издыханья, до черноты, до угля — у забора я до сих пор стою как тот невзрачный мальчик за пять минут — до счастья и позора. Ну что ж поделать, если не совпавший ни там, ни здесь — со мной, по крайней мере — ты пах моей щекой, моей мужской рубашкой ещё до всех моих стихотворений. — За всё про всё одна лишь просьба есть: за то, что мы не были и не будем — люби меня таким, каким я есть, таким–каким–я–нет — меня другие любят. …Я не надеюсь, ни с одним из вас ни там, ни здесь совпасть, — но в это лето мне кажется, что кто–то любит нас, имперских, взрослых, солнечных, раздетых. Как-то Дмитрий Борисович спросил у меня, можно ли уже переходить дорогу, это был лучший день моей жизни. Сейчас спускалась в метро на Площади Восстания, подумалось вдруг, кольнуло: Если нет от тебя смс, значит, нет тебя больше в живых, ну а если ты все-таки жив — значит, мы с тобой больше не вместе. Начинается лето с грозы, обрывается зелень с крыш. Я пишу тебе это письмо в недоступном для сплетни месте, два листка пополам сложив, сильно сгорбившись, синий и влажный. Есть три вывода: жив без меня, жив со мною и просто жив. Я, естественно, выбрал «жив» — остальное уже не важно.

Недавно умерла женщина, которую я — с некоторыми оговорками — могла бы назвать одним из своих первых литературных наставников/покровителей. Она была доброй, отзывчивой, чуткой. Всегда готовой прийти на помощь. С какой-то неясной мне болью. Я захожу в наш диалог в ватсапп — там пусто. Бумага в этом смысле гораздо долговечнее. По крайней мере, в этом случае не получится удалить диалог у обоих. Новая ответственность памяти меня ужасает. Все наши походы в театры, в филармонии или рестораны теперь буду помнить только я. А потом забуду. Она уже не узнает, как в некоторые моменты жизни мне важны были ее помощь и поддержка. Как мне нравилось пить с ней кофе и есть блинчики с черничным джемом. Я открываю другой диалог, с другим важным мне человеком. Последние два года там — только мои сообщения. Я пишу, что скучаю. Рассказываю что-то. Я помню нашу последнюю встречу, не запоминала ее специально, но помню отчетливо. Я спустилась в переулок к прудам в Москве, такси всё не ехало, как же мне хочется вернуться в ту чертову ночь, отменить такси, подняться в квартиру, остаться там до утра, продолжить наш прерванный разговор, веришь или нет, я очень скучаю, хрупкость жизни немыслима, немыслима, невозможна. Как ужасно поздно мы осознаем чью-нибудь ценность. Как мы всегда опаздываем. Я думаю, что лучше всего об опозданиях и о смерти написал Сэлинджер в «Саге о Глассах». Я представляю, как бытие расщепилось и кое-чего не произошло. Вот бы не произошло. Так как мне известны дальнейшие факты, считаю себя обязанным сообщить, что сейчас, в 1955 году, жениха уже нет в живых. Он покончил с собой в 1948 году, когда отдыхал с женой во Флориде… Но главным образом мне хочется сказать вот что: с тех пор как жених навсегда сошел со сцены, я не нахожу ни одного человека, которому я мог бы вместо него доверить поиски скакуна. Сейчас я укрываю колени тем звездным небом, которое он подарил мне вместе с напутствием: «Скорее выздоравливай от гепатита — и от малодушия».

Из воспоминаний Константина Мочульского о занятиях греческим с Осипом Мандельштамом: «В 1912 году Осип Эмильевич поступил на филологический факультет Петербургского университета. Ему нужно было сдать экзамен по греческому языку, и я предложил ему свою помощь. Он приходил на уроки с чудовищным опозданием, совершенно потрясенный открывшимися ему тайнами греческой грамматики. Он взмахивал руками, бегал по комнате и декламировал нараспев склонения и спряжения. Чтение Гомера превращалось в сказочное событие: наречия, энклитики, местоимения преследовали его во сне, и он вступал с ними в загадочные личные отношения. Когда я ему сообщил, что причастие прошедшего времени от глагола "Пайдево" (воспитывать) звучит "пепайдекос", он задохнулся от восторга и в этот день не мог больше заниматься. На следующий урок пришел с виноватой улыбкой и сказал: "Я ничего не приготовил, но написал стихи". <…> Мандельштам не выучил греческого языка, но он отгадал его». В 1915 году Мандельштам написал одно из самых известных своих стихотворений: Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины: Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный, Что над Элладою когда-то поднялся. Как журавлиный клин в чужие рубежи, — На головах царей божественная пена, — Куда плывете вы? Когда бы не Елена, Что Троя вам одна, ахейские мужи? И море, и Гомер — всё движется любовью. Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит, И море черное, витийствуя, шумит И с тяжким грохотом подходит к изголовью. Про это стихотворение Цветаева говорила, что оно насквозь пропитано крымскими впечатлениями. И это наверняка так: Тавриду с Элладой Мандельштам сравнивал постоянно, он обожал Крым, любил смотреть на мыс Меганом, лежать на пляже. Цветаева даже настаивала, что море не абстрактно черное, а вполне конкретное Чёрное море. Как и многих, Мандельштама зачаровывал образ города в обороне, большой любви, большой войны. Он свел всё это к идее: «И море, и Гомер — всё движется любовью». Движение моря обычно трактуют с позиции: ахейцы идут морем из-за любви. Но мне ближе более отдаленный взгляд, пожалуй. Бог есть любовь, моря движутся его силой, Гомер, то есть искусство, тоже существует лишь из-за любви, и война тоже, и всё это синонимично. Вчера прочла «Похвалу Елене» Горгия. В ней он деконструирует традиционные представления о Елене как о виновнице войны, изменнице и так далее, оправдывая ее по нескольким пунктам — так произошло во воле богов, ее похитили, соблазнили речами, она была влюблена. Соблазнению речами Горгий уделяет больше всего внимания: он софист, тут всё объяснимо. В этом пункте вся вина перекладывается на Париса: «Убедивший так же виновен, как и принудивший». Но нам интересно, конечно, оправдание по пункту любви. А если любовь – болезней людских лишь страданье, чувств душевных затменье, то не как преступленье нужно ее порицать, но как несчастья явление считать. Приходит она, как только придет, судьбы уловлением – не мыслью велением, гневу любви уступить принужденная – не воли сознательной силой рожденная.

Недавно прочла пост с критикой названия «Алых парусов». Краткая суть претензии, в общем, ироническая: мол, Ассоль ждала корабль с алыми парусами среди насмехающихся над ней деревенских дурачков, невежественных идиотов. Ну, да, наверное. Фрегат с алыми парусами, бороздящий темные воды Невы, разворачивающийся к Зимнему дворцу носом, сверкающий, яркий — я это всё видела, это зрелище невероятной жизнеутверждающей силы — стал много значить для города и страны. Не конкретный фрегат, не конкретный праздник. А образ. Видела рилс, в котором жители поселка построили маленькую лодочку, паруса ее сделали алыми и пустили вечером по озеру — для своих выпускников. Невероятно: писатель написал десятилетия назад, а зримый, осязаемый образ живет, качается на волнах, паруса свои расправляет. В детских лагерях (я много бывала) одна из самых любимых детских песен десятилетиями: Ассоль + Грей. Там такие строчки: «И этой же ночью / Свершилось чудо / Тот парень с девчонкой / Влюбились друг в друга». Довольно примитивно, но в этом предложении кратко пересказан сюжет «Алых парусов» Грина. И в чем же чудо? Ну, влюбились. «Алые паруса» — это прежде всего и в основном история вечной любви. Дафнис и Хлоя, Орфей и Эвридика, Тристан и Изольда, Ромео и Джульетта. Ассоль и Грей. Но — не совсем и не только. У любви в истории Грина, в отличие от всех хрестоматийных историй любви, вообще нет препятствий: ни загробного царства, ни злодеев, ни запретов семьи, ни вражды, ни расставания, ни стоящих у стен ахейцев. Грин вложил в свой роман другую идею — предопределенности любви. Ассоль знала и верила, что за ней придет корабль с алыми парусами. Грей знал и верил, что должен повести такой. «Так, — случайно, как говорят люди, умеющие читать и писать, — Грэй и Ассоль нашли друг друга утром летнего дня, полного неизбежности». Неизбежности, отмечает и сам Грин. Александр Грин увидел корабль с алыми парусами в витрине магазина игрушек. И представил себе «возвещение радости». На золотом корабле Клеопатры, когда она ехала навстречу Антонию, были пурпуровые паруса. Пурпур, багрянец — издавна символ власти. Детей византийского императора рожали, как известно, в Багряном зале Большого дворца, чьи стены были облицованы порфиром, и называли багрянородными, порфирородными. Грин видел в алом цвете «яркое ликование», праздник. Конечно, власть у Грэя тоже есть, он всё же капитан. А Ассоль — это еще и Золушка. Бедная простушка, ждущая принца. Со странным именем — однотонным, музыкальным. Но главное: алые паруса у Грина стали символом безусловной, невозможной веры, романтическим, рыцарским идеалом. Они сами собой разрешили все конфликты — Грэй поцеловал Ассоль, Одиссей вернулся в Итаку, Орфей не оглянулся, Тристану не соврали о корабле с черными парусами, паруса всегда были алыми, никто не умирал, будущее было блистательным и полным надежды, и не только надежды — веры. Вот о чем этот праздник, о чем эта история. Вот почему она полюбилась советским детям и почему ее любят дети до сих пор. Ещё не зная даже, что такое любовь, какой она бывает, они знают: Ассоль ждала Грэя, и он пришел. Отличное название для праздника, по-моему. Воодушевляющее и правильное. В нем всё — правильное. Праздник придумал мужчина на основе истории своей жены: она гуляла по Ленинграду перед началом Великой Отечественной войны, в последний мирный вечер, со своей первой любовью, и они читали «Алые паруса». Имя женщины — нарочно не придумаешь — Генриэтта. Тоже странное. В той песенке так и поется, кстати: жила там девчонка с именем странным. И у Грина так. Он всё напророчил. Даже то, как эта история перейдет в наш мир. «Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая; и ты будешь стоять там».

В 1984 году на студии «Узбекфильм» режиссер Назим Туляходжаев снял мультфильм «Будет ласковый дождь» — по одноименному рассказу Рэя Брэдбери. Сюжет такой: умный дом продолжает выполнять свою механическую работу, готовить еду, мыть полы, будить хозяев, напоминать им о важных датах. Но хозяев нет. У Брэдбери: «Только пять пятен краски – мужчина, женщина, дети, мяч. Все остальное тонкий слой древесного угля». У Туляходжаева: в защитных капсулах для сна — пепел, ещё сохраняющий очертания человека. У Брэдбери в рассказе катастрофа стала неожиданностью, к ней никто не готовился. Советский мультик, наоборот, показал ядерный апокалипсис, к которому хорошо подготовились. Получилось даже страшнее. Оба умных дома — и в рассказе, и в мультфильме — читают стихотворение поэтессы Сары Тисдейл. Будет ласковый дождь, будет запах земли. Щебет юрких стрижей от зари до зари, И ночные рулады лягушек в прудах. И цветение слив в белопенных садах; Огнегрудый комочек слетит на забор, И малиновки трель выткет звонкий узор. И никто, и никто не вспомянет войну Пережито-забыто, ворошить ни к чему И ни птица, ни ива слезы не прольет, Если сгинет с Земли человеческий род И весна… и Весна встретит новый рассвет Не заметив, что нас уже нет. Я помню его с детства, с того первого раза, когда встретила у Брэдбери. Сила первых строк оглушительна: «Будет ласковый дождь». На английском оно звучит не так отчаянно: «There will come soft rains and the smell of the ground». Именно ласковость дождя сильно ухудшает ситуацию. Ласковый — человеческая характеристика. Ласковой природу может сделать лишь взгляд наблюдателя. И ещё: после череды ядерных взрывов, всех пожаров и уничтожений, конечно, дождь — последний, должно быть, подарок Земли землянам, пусть они о нем и не узнают. У Брэдбери действие происходит в августе 2026 года, у Туляходжаева — в канун Нового года, когда наступает 2027 год. Август, конечно, не случаен и отсылает нас к бомбардировкам Хиросимы. Смотреть и читать всё это из 2026 года — признаться, развлечение особого рода. Немедленно вспоминается строчка из стихотворения Игоря Караулова: «Марш довоенный ещё довоенный стал за последнее время». Или из «Довоенного вальса», к которому она отсылает: «Кружатся чайки над Финским заливом / год сорок первый, начало июня / Все еще живы, все еще живы». У Туляходжаева птица тоже есть: она долго летает по дому, пытается найти выход. Это очень библейский символ, глубоко понятный. Метафорический образ души, заключенной в птицу, птичьей (упустим ещё Христа и его «взгляните на птиц небесных»), достиг некоторой вершины в сцене, когда Святой Дух принимает облик голубя. В мультфильме мне видится подобная же аллюзия: птица выглядит растерянной, непонимающей. Она словно бы спрашивает: куда всё делось? У Брэдбери подобную функцию берет на себя собака: «Пес побежал наверх, истерически лая перед каждой дверью, пока не понял как это уже давно понял дом, – что никого нет, есть только мертвая тишина». Аллегорической, поэтической прозе Брэдбери характерна некоторая наивность, этому рассказу — тоже. А вот мультфильм по-настоящему страшный. Отстраненный, страшный, пророческий. Не в смысле исхода рода человеческого, хотя здесь нельзя знать наверняка, но умный дом работает именно так, как показали. Почему-то вспомнилось, что когда Лот сказал зятьям: «Господь истребит сей город», им показалось, что он шутит. Посмотреть можно по ссылке: https://vkvideo.ru/video-29991_456239119