Bentonia

[2/2] Стоит нагрубить человеку или подрезать его на дороге, как с ним случается что-то. Вот он уже жаждет одержать верх над обидчиком; злодей должен быть повергнут, унижен, и желательно на глазах у всех. Наказание кажется человеку справедливым, оно утешает его, возвращает мир к порядку. По природе своей это похоже на разрешение музыкальной фразы. В 2003 году художник и деятель комикс-культуры Пол Карасик (RAW, Fantagraphics) разыскал сына Флетчера Хэнкса. Оказалось, что отец сделал сына инвалидом на всю жизнь — спустил его с лестницы, а потом отправился в Нью-Йорк рисовать всесильных богов. Хэнкс-младший получил травму головного мозга, из-за чего пошел в школу только в 9 лет, но стал порядочным американцем, военным летчиком в CNAC (347 боевых вылетов через Гималаи на грузовом самолете — это вам не комиксы сочинять) и дожил до глубокой старости. Сын опознал отца в одной из историй — Флэтчер Хэнкс изобразил себя в качестве одного из госслужащих с сигаретой во рту ("G-men are mystified.."). Пол Карасик обрадовался, услышав, что дома Хэнкс-старший без конца рисовал шутливые комиксы для домочадцев, и этих рисунков скопилась огромная стопка. Гость хотел на них взглянуть, но выяснилось, что дети еще тогда выкинули её в мусорку.

YOU ARE NOW IN THE POWER OF STARDUST У истоков супергеройских комиксов в конце 1930-х как правило стояли двадцатилетние юнцы, которых не брали рисовать комик-стрипы для больших журналов, однако Флэтчер Хэнкс пришел в комиксы сорокалетним алкоголиком, бросив семью и разбив напоследок свинью-копилку старшего сына. В первые годы цензуры и стандартов не было, обложки пестрели яркими красками, сюжеты — диковинками и экзотикой. Это был юношеский, инфантильный мир. Супергерой предотвращал катастрофу, спасал девушку и подмигивал читателю с последнего кадра. Однако супергерои Хэнкса — космический волшебник Стардаст, защитница джунглей Фантома, Спэйс Смит — скорее отталкивают. В них нет человеческого тепла, нет дурашливой харизмы Супермена. Наоборот — они скупы, холодны и неприятны. Стардаст — существо в три человеческих роста с грудью колесом и глубоко безразличным выражением лица. Фантома (первая супергероиня, на год раньше Wonder Woman) является нам в образе прекрасной блондинки, но за этой внешностью скрывается бесстрастный белый череп. Люди в комиксах Хэнкса похожи на насекомых, разбегающихся в разные стороны, а злодеи заведомо слабы. Они нужны Хэнксу слабыми. Это мальчики для битья, однотипные инопланетяне, гангстеры и браконьеры с маловразумительным планом «разбомбить все», «погубить америку». Расправляясь с ними супергерои Хэнкса не встречают никакого сопротивления. Они громят врага полностью, с первой попытки, каждый раз. Ни Стардаст, ни Фантома не заинтересованы в том, чтобы предотвращать беду — они издалека, как бы через стекло наблюдают за гибелью людей-муравьев и только после этого спускаются на землю, чтобы наказать обидчиков. Собственно, наказание — несоразмерное, безудержно жестокое — и есть главный элемент хэнксовских историй, написанных им для детей и подростков. Стардаст и Фантома превращают плохишей в карликов и крыс, подвешивают в воздухе рядом с гниющими телами их жертв, скармливают золотым паукам, отправляют в тюрьму изо льда на далекой планете, где те будут жить вечно. Любимое слово автора — helplessly, беспомощно. Однажды злодей де Стракто решил уничтожить глав земных государств; в отместку Стардаст увеличивал его голову до тех пор, пока та не поглотила тело, а потом бросил её в далекий космос на съедение существу по кличке Headless Headhunter. В одной из историй Фантома прячет трупы поверженных негодяев в озере. Где вы видели супергероя, который заметал бы следы? Хэнкс был одержим видением висящих в воздухе предметов: на картинках над землей парят зловещие инопланетные ладони розового цвета, бомбы, тигры, самолеты. Его карьера в комиксах длилась всего два года. Он нарисовал 51 сюжет. В отличие от многих коллег, Хэнкс сам писал сценарий, готовил карандашный рисунок, обводил его тушью и вручную оформлял надписи и реплики. После двухлетней карьеры след Флэтчера Хэнкса теряется. Известно, что он расписывал стены особняков в округе Уэстчестер, благополучном нью-йоркском пригороде, а вырученные деньги спускал на выпивку. Есть свидетельство о смерти — окоченевшего Хэнкса нашли на скамейке в Нью-Йорке зимой 1976 года, ему было 86 лет. [1/2]

Читаю книгу «Без ума от нуара» Марии Кондратьевой (random noir stills) и поражаюсь тому, как мало нуаров смотрел. Из приведенных 50 кинолент я видел восемь, а помню и того меньше. Очевидно, смотреть нуар можно бесконечно.  Страшно представить, сколько списков и топов лежит на IMDb и Letterboxd, сколько экспертов и киноведов по всему миру высказывались, отбирали, ранжировали эти картины. Страшно представить себе и количество монографий и здоровенных трудов, этот запутанный теоретический корпус. От этого еще приятнее иметь дома бумажную книгу тиражом 150 экземпляров, автор которой всего лишь хочет, чтобы «каждый на Руси посмотрел хотя бы по одному нуару».

Сто лет назад выкладывал рассказ про лесорубов старой закалки, а недавно на глаза попался похожий персонаж - сержант-инструктор Элмо Хэйни (1898-1979). К началу Второй мировой Хэйни было уже больше сорока, во время тихоокеанской кампании он приводил молодых морпехов в ужас тем, что чистил причинные места грубой щеткой у всех на виду («будто ботинки»), трижды в день разбирал винтовку, бормотал что-то себе под нос, и, казалось, вообще не замечал двух сотен сослуживцев. Как одиночка на острове в Тихом океане, Хэйни напоминал им Робинзона Крузо; в бою же он всех выручал, чудесным образом оказываясь везде и сразу и сражаясь как «неугомонный демон». Понравилась характеристика одного из братьев по оружию: «Хэйни появился на свет не из материнской утробы, сам Господь издал указ о зачислении его в морскую пехоту».

[4/4] В 2025 году директор ФБР Кэш Патель — заметим заодно, что до недавнего времени Патель вел собственный подкаст, что еще совсем недавно было бы немыслимо для главы такого ведомства — выступил с речью о новой внутренней террористической угрозе, которую описал туманным термином NVE, nihilistic violent extremism. Когда я говорю о невозможности подобрать слова, то имею в виду как раз некоторые недружелюбные сообщества из этой сферы: CVLT, 764, No Lives Matter. На первый взгляд это нечто вроде интернационала озлобленных тинейджеров. No Lives Matter, к примеру, называют себя «детьми огня» и провозглашают свою миссию — формулировал ее, по-видимому, семиклассник — они намерены «убивать заурядных людей в каждом измерении, в которое будут мобилизованы». В интернете эту и другие группы обычно описывают как «сатанистскую неонацистскую нигилистическую и садистскую сеть». Что должен значить этот бессмысленный набор прилагательных? Какие круги Эйлера мы собираемся здесь рисовать? Очевидно, что попытка найти и обезвредить идеологов «сатанистского неонацизма» обречена на провал — их не существует, как нет и самой идеологии. Это не система убеждений. Это бунт, эпатаж. Башня дженга, сложенная из 54 табуированных тем. Отвлекаться на эту пиротехнику не стоит — сатанисты, неонацисты, акселерационисты, черные флаги с арабской вязью, веселый роджер, заводной апельсин, джокер, чад и стэйси, уровни из кол оф дьюти, мало ли что там еще у этих эджлордов в головах. Гораздо важнее другое — сам принцип, по которому люди собираются вместе, изменился. Сегодня интернет — это четыре сайта, на каждом из которых выкладывают скриншоты с трех других. Поп-культура второй половины ХХ века была столь разнообразна и изобретательна, что у нас появилась ложная вера в ее неизменность. Никто и не думал, что этот источник может иссякнуть. Симпатия, которую мы испытываем к мифологизированным декадам — о, восьмидесятые, о, девяностые — возможно, не столько ностальгия, сколько попытка сдвинуться с места, выйти из тупика, откатив последнее обновление. В этом смысле XXI век пока что больше всего напоминает грандиозные раскопки предыдущего, ХХ века.

[3/4] Дело еще и в том, что нам всюду мерещатся ложь, обман и подделка. Мы одержимы поиском правды, подлинника, твердого основания и готовы зайти в этом поиске удивительно далеко. Под бодрым лозунгом Do your own research! в уединенных комнатах при холодном свете монитора расцвели псевдонаучные и конспирологические версии всех мастей: теория плоской земли, пассажирские авиалайнеры, распыляющие химические вещества, старый добрый сионистский заговор со свежим рептилоидным твистом, а также центры притяжения настолько абсурдные, что даже термина для них не подобрать. Однако образы сопротивления по-прежнему берутся из старой песочницы: новые фринжевые движения часто обращаются к терминологии «Матрицы». Так, с подачи одного из первых инцеловских сообществ, Red Pill, красная таблетка стала символом неудобной и горькой правды, доступной лишь избранным. Сообщество вскоре оказалось недостаточно радикальным для своих последователей, из-за чего позже от него отпочковался Black Pill; сам же суффикс -pill быстро стал общеупотребительным и отражает теперь ту или иную степень индоктринированности. Путаная всеамериканская теория заговора QAnon (что-то там про голливудских воротил, которые запугивают детей, чтобы добывать из детского страха адреналин — дальше Павел Солеников, автор телеграм-канала Bentonia и ваш покорный слуга, просто ниасилил) взяла на вооружение девиз «Следуй за белым кроликом»; стикер с этим кроликом красуется на бамперах и стеклах автомобилей ее сторонников. Характерны и термины, которыми в этих кругах описывается несчастное оболваненное большинство: sheeple, blue-pilled, plugged in, NPCs, mouthbreathers. Чем они там занимаются, не очень понятно. Видимо, борются против системы. Помимо вздорных взглядов, вышеупомянутые группы роднит позиция на правом крыле американских общественных настроений. Здесь они видят себя первопроходцами, смельчаками, веселой нерукопожатной альтернативой унылому и респектабельному сине-красному политическому мейнстриму.

[2/4] Раньше знание собирали по крупицам. В своем далеком городе ты мог быть единственным поклонником группы Радиохэд, знатоком японского кинематографа или фанатом «Звездных войн». За нужной книгой, кассетой или бутлегом охотились годами. Картина складывалась из слухов, газетных вырезок, корявых переводов и ошибочных толкований, сообщений на допотопных форумах. Собиравший эти сведения мог лишь принять их на веру, установить их подлинность было нельзя. Взятые вместе, эти элементы напоминали нарисованную от руки карту неведомых земель: каждый имел в своем распоряжении модель мира неповторимую, как отпечаток пальца. Так дела обстояли вплоть до Великой синхронизации начала 2010-х годов, когда одним прекрасным утром люди по всей земле проснулись в мире, где каждый знает — ну или может знать — одно и то же. Когда подняли занавес, оказалось, что фанаты «Звездных войн» исчисляются миллионами. Прежние границы размылись, малейшие разногласия оказались выставлены на всеобщее обозрение. Беспрецедентный доступ к знанию — возможность загуглить что угодно, да хоть прочесть весь корпус мировой классики на скамейке в парке — привел к тому, что авторитет знания пал, а привычные навигационные системы дали сбой. Крупные медиа холдинги и издательские дома, вчерашние властители дум, в новой шумной реальности получили ярлык legacy media — т.е. медиа, оставшегося по наследству. Субкультуры сошли с орбиты, потеряли очертания и сам префикс суб-. На смену им пришел бесконечный ряд стримов, каждый из которых претендовал на звание главного. Эта потеря ориентиров вызвала в нас неловкость и ощущение утраты. В языке это нашло выражение в расхожей и неуловимо печальной фразе «Я был ... до того, как это стало мейнстримом» — звучит так, будто речь идет о прошлой жизни. *** Сперва интернет не имел веса в реальном мире — в нем не было денег — и существовал как бы понарошку, как цифровой Дикий Запад. Его технические возможности обывателю представлялись туманно, но было ясно одно — впереди нас ждал безоблачный век высоких технологий. «Всемирная Сеть станет здоровой альтернативой традиционным масс-медиа и перевернет устоявшуюся иерархию информационной власти вверх ногами» — утверждали сияющие от оптимизма журналисты в документальном телефильме The Century (производство ABC News и The History Channel), который с великоамериканским пафосом подводил итоги ХХ века. Они и многие другие верили, что когда существующая вертикаль масс-медиа рухнет, с её низкопробным продуктом будет покончено. Они полагали, что этот трэш навязывается зрителям сверху, что он противен человеческой природе. Знали бы они, что начнется, когда вчерашние телезрители включат веб-камеры и примутся сами друг друга развлекать. Контркультура ХХ века, какой мы ее запомнили, во многом вела свою родословную от неомарксистов, теоретиков Франкфуртской школы (в «Матрице» у Нео на полке стоял томик Бодрийяра), хоть и шла своим собственным извилистым путем. Начиная с 1960-х годов свободолюбивые бунтари героически сражались — сперва за сексуальную революцию и свободу нравов, потом за права расовых и сексуальных меньшинств; позже требовали отмены рабского труда в цехах по пошиву кроссовок где-то в Азии, заботились об окружающей среде. Выступали за осознанное потребление, наконец. К началу ХХI века все эти рубежи были взяты, все достижения приняты за новый стандарт. Тогда в какой-то момент Давид и Голиаф — прогрессивные аутсайдеры и консервативное большинство — поменялись местами. Эта рокировка вызвала к жизни причудливые явления и формы. В момент подъема альт-райта в 2016 году скандальный журналист Майло Яннопулос заметил: «В наше время если ты хочешь панковать, ты должен быть консерватором».

Из телевидения я помню в основном активные молекулы, уничтожающие грязь в белой футболке, шоу Джерри Спрингера с потасовками в студии, рекламу йогуртов «Данон» и замысловатые заставки телепередач с нагромождением цифр, стрелок, спецэффектов. Сейчас это кажется смешным и нелепым, но когда-то телевизор был врагом общества номер один. Думаю, что впервые анти-телевизионные настроения открыто прозвучали еще в 1970 году в знаменитой поэме Гила Скотта-Херона "The Revolution Will Not Be Televised". Её название давно превратилось в слоган, вслед за ним появились десятки других: Escape the Screen, Weapon of Mass Distraction, Pull Your Head Out, Your Life Is Not a Channel, Kill Your TV! Заядлого телезрителя изображали не иначе как толстяком в грязной растянутой майке с ведром попкорна и пультом в руке. Этот толстяк был воплощением человеческой слабости, паралича воли, бездумного потребления. Телевидение легко было не любить: телеящик был предсказуем, навязчив, громок, а главное — совершенно безразличен к твоим желаниям. Он именно что вещал. Аналоговое медиа имело колоссальную мощь, но при этом было удивительно компактным: два-три ведущих телеканала, дюжина глянцевых журналов и радиостанций — вот и весь мейнстрим. Если кумир не светился на обложках журналов и не попадал в ротацию, одно только это в глазах поклонников могло сделать его особенным, недооцененным, тайным знанием для узкого круга посвященных. Это обстоятельство придавало всему романтический флер. Можно было объединиться «против системы» (эта фраза уже тогда звучала смешно), обрушиться с праведным гневом на попсу и праздновать редкое появление твоего противосистемного героя по телеку или радио. Так их! На западе критика потребления и корпоративной культуры достигла пика в 90-е годы. В кино 1999-й прозвали «годом офисной кабинки»: на экраны один за другим вышли The Matrix, Fight Club, American Beauty, Being John Malkovich и Office Space. Вместе эти знаковые фильмы были частью определенного канона. В них ясно прослеживается позиция противостояния официальной культуре и толпе, молчаливому консервативному большинству. К нам эта волна пришла в нулевые — как только в стране проступили очертания гламура и светской жизни. Тогда же, в нулевые, я впервые услышал русские слова «потреблядство», «симулякр» и «зомбоящик». «Попса, розовая пасть голодного пса!» — на полном серьезе пели в 2003 году ДДТ, Король и Шут и компания. Этот трехаккордный манифест предостерегал «рокеров» от общения с «розовой дрянью» с помощью куплетов вроде «попсой быть очень круто, но запомни одно / попытка выбраться оттуда кончится прыжком в окно». Песня провела 8 недель в «Чартовой дюжине». Наивная критика потребления воспитала не одно поколение наших нефоров, читавших Чака Паланика, Ирвина Уэлша и Хантера Томпсона (правда, кажется, всех троих у нас больше смотрели, чем читали) и другие хиты оранжевой серии «Альтернатива». В сознании молодых людей пафос противостояния зомбированному большинству достигал почти библейского масштаба. Давид и Голиаф, мальчик-пастух против грозного великана. В одном углу ринга был ты и твои контркультурные кумиры в кожаных куртках, в другом — продажный мейнстрим с телевизионным ящиком вместо головы. Идти навстречу этому большинству — т.е. продаваться, попсеть — было никак нельзя. Вся серьезность этого запрета была столь велика и самоочевидна, что не требовала доказательств. К 2010 году уже сложно было объяснить что, собственно, с попсой не так; позже термин вообще потерял всякий смысл. Сейчас понять, в чем заключался этот конфликт, невозможно — на поле древней битвы нет ни копий, ни костей. Строго говоря, нет даже самого поля битвы. Что так ревностно охраняли эти рокеры, долгие 30 лет проклинавшие истэблишмент и попсу? На кого они хмурились с групповых фото, кому показывали факи? Сегодня это звучит похоже на наваждение, массовое помешательство вроде эффекта Манделы, когда миллионы людей вдруг оказываются уверены, что усатый джентльмен с обложки игры «Монополия» носил монокль. Чем закончился этот крестовый поход против мейнстрима? Куда они все исчезли? [1/4]

[2/2] Китайцам не по себе от устройства американской семьи. Они в ужасе наблюдают, как 80-летний американец карабкается по крутой лестнице в собственном доме на глазах у домочадцев. «Отец никому не разрешает помогать ему» — поясняет сын.  Китайцев смущает то, что под семейной жизнью американцы прежде всего понимают жизнь супружеской пары. Китайцы считают, что это унизительно — отправлять женщину самостоятельно искать себе мужа.  Вот что по этому поводу записывает в дневнике Ху Ши — в будущем он станет знаменитым ученым и дипломатом, пока же он всего лишь ошарашенный студент Корнельского университета:  «Те, кто умеют нравиться мужчинам или способны заманить их в ловушку, выйдут замуж первыми. Те, кто неприметен, скучен и не желает опускаться до кокетства, останутся старыми девами. (...) Таков недостаток свободного брака на Западе». Вскоре юный Ху Ши встречает на кампусе девушку по имени Эдит Клиффорд Уильямс, дочку профессора геологии. Китаец с восторгом описывает, как она ходит «в рваной соломенной шляпке», презирает моду и модниц, читает серьезные книги и ведет с ним долгие философские беседы. Взгляды студента мгновенно меняются.  «Женщины получили возможность развиваться, но катастрофы за этим не последовало, что несколько меня удивило — пишет другой интеллектуал Линь Юйтан (уже упоминался). — Очевидно, они способны сами о себе позаботиться. И тут я тяжко вздохнул: чем же мы, мужчины Старого Света, занимались столько лет, опекая женщин и наживая себе неприятности?» Китайцев озадачивает то, сколько удовольствия получают американцы от жизни. Как много они смеются и флиртуют, как играют с женами в бридж по вечерам и ездят на пикник, как зовут друг дружку Sugar, Honey и Darling. Как поздно женятся, вдоволь наигравшись в молодости, как живут одни, выкинув из головы стареющих родителей.  Но и о плате за эту легкость проницательные китайские гости не забывают. Кажется, яснее всего эту интуицию высказал социолог Фэй Сяотун, побывавший в США в 1940-х годах. Он заметил, что свет в американском доме обязательно освещает каждый уголок, и тени негде упасть. Что американцы видят во всем неизвестном, неизведанном полезный ресурс наподобие руды, и потому радостно долбят неизвестное киркой. Что их уважение к прошлому — портреты предков в коридоре, памятники на площадях — сплошь искусственно и рассудочно, на самом же деле к нему относятся без должной любви и страха. В Америке не может быть призраков — заключает Фэй Сяотун. Ведь призраки есть сплав прошлого, настоящего и будущего, и здесь им не за что зацепиться: «Как могли бы призраки укорениться в американских городах? Люди движутся подобно волнам, они не способны к прочной связи с местами и уж тем более — друг с другом... В мире без призраков жить легко и просто. Взгляд американца устремлен прямо вперед. Но всё же мне кажется, что им чего-то не хватает, и я не завидую их жизни».

Земля без призраков  В самом конце XIX века китайский художник изобразил здание страховой компании «Манхэттен Лайф» в Нью-Йорке, высочайшее в мире на тот момент. Художник в глаза не видел этой заморской башни и рисовал её со слов вернувшегося из Америки соотечественника. Обратите внимание на бегущие облачка — они призваны подчеркнуть высоту постройки. Снаружи поднимаются и опускаются корзины с людьми — видимо, так художник представлял себе устройство лифтов.  Оказавшись в Америке, образованные китайцы понимали немногим больше этого иллюстратора. Они с удивлением заметили, что американцы ценят время настолько, что даже похоронные церемонии здесь проходят в спешке, в стремлении сэкономить каждую минуту. Это было непостижимо для китайского ума, наученного искать опору и утешение в расшаркиваниях, цветистых речах, неукоснительном соблюдении ритуала.   Китайский реформатор Лян Цичао пишет о том, как в 1903 году добился встречи с «Наполеоном делового мира», самым влиятельным человеком в Америке — магнатом Джоном Пирпонтом Морганом-старшим.  В полдень Лян Цичао явился в офис Джей Пи Моргана на Уолл-стрит. Банкир без конца принимал у себя гостей, но никогда не наносил визитов сам. Аудиенции у него длились от одной до пяти минут — Морган считал, что этого времени достаточно для решения вопроса любой важности. В комнате ожидания толпились визитеры, их вызывали по очереди. Поскольку у китайца вопроса не было, он не хотел попусту тратить драгоценное американское время. При встрече Морган сообщил гостю, что исход любого предприятия зависит от заблаговременной подготовки. С началом дела его успех или провал предопределены и не поддаются изменению. Таков был единственный жизненный принцип банкира Моргана. Лян Цичао был поражен, а его визит занял всего три минуты. Что касается богачей, то китайцы с изумлением отмечают, что чем выше социальное положение американца, тем крепче он сложен. Бизнесмены ходят в оздоровительные общества и спортивные клубы. Ездят верхом и на санях, купаются и плавают на лодках. Даже среди студентов нет хилых и щуплых юношей. Тем удивительнее, что большая часть этих громил постоянно сидит на диетах. Кроме того, исполинский размер американца никак не вяжется с невероятно скупой пищей.  Американская кухня по китайским понятиям однообразна и смехотворно проста, а гостей кормят столь скромно, что это «наводит на мысли о скупердяйстве». Званый ужин по-американски китайцы описывают так: ты долго сидишь в гостиной и после многочасовой возни хозяйка с большой помпой выносит суп, салат, одно горячее блюдо и хлеб. Они приходят в ужас от американизированных китайских блюд, этих chop suey и chow mein, которые предлагается есть ножом и вилкой, и запивать водой со льдом. Поговорить с местными китайцами, выходцами с юга страны, они тоже не могут — те говорят на кантонском диалекте. Общаются по-английски. Один из официантов в китайском ресторане говорит соотечественнику: «Здесь мы готовим для американцев. Если хочешь нормально поесть, тебе нужно в чайнатаун». [1/2]

Из очередной беседы о том, почему американцы работают как одержимые. Пользователь u/AnybodySeeMyKeys пишет: Родители моей жены такие. Приезжаешь, а они всё заняты чем-то. Снуют взад-вперед, что-то затевают, возятся на участке. Вообще-то и я не лентяй. Построил компанию с годовым оборотом в несколько миллионов. Нахожу время на благотворительность. Наш дом в безупречном состоянии. В свободную минуту делаю что-нибудь творческое. Но если у них в гостях сесть на диван с книгой, тесть скажет что-нибудь вроде «вон он опять книгу читает», с таким презрением, будто я мастурбирую в чулане.  И вот после 35 лет вместе мне почти удалось распрограммировать жену. Я печатаю сейчас с ноутбука и скоро пойду на тренировку, она читает книгу; за окном прекрасное субботнее утро. Дом с иголочки. Стирка запущена. Жена работает пять дней в неделю, она финансовый директор в компании. Всю неделю у нас были собрания с советами директоров, дважды мы звали друзей на ужин, фитнес-зал, все дела. Я это к тому, что она имеет полное право расслабиться, верно? Но вот пятнадцать минут назад она вдруг закипела и говорит: «Мне надо начать что-то делать». «Делать что, Бога ради?». «Не знаю. Что-нибудь».

A little extra reach on the punch  Прекрасны диалоги братьев Коэнов, не терпевших импровизации на площадке и требовавших актеров воспроизводить текст с листа точь-в-точь: в сценариях братьев попросту не оставалось места для маневра.  Прекрасна быстрая, нервная, сбивчивая, грязная речь героев Дэвида Мамета, столь узнаевамая, что её окрестили Mamet speak.  Прекрасны как бы пустяковые, накладывающиеся друг на друга и тонущие в бескрайней общей картине реплики персонажей в драмах Роберта Олтмена. Прекрасны диалоги в фильмах Пола Шредера, Сидни Люмета, Вуди Аллена, Пола Томаса Андерсена, братьев Сафди и Квентина Тарантино, в представлении не нуждающихся.  Но для меня образцом жанра и прародителем всех смачных голливудских диалогов всегда будет сцена из The Lady from Shanghai (1947) Орсона Уэллса, известная как "What's a tough guy". Смотрел фильм много лет назад и до сих пор часто повторяю слова про себя, всё крутятся в голове. Jake: What's a tough guy? Arthur: I don't know. Jake: A guy with an edge. What makes him sing better than me? Something in here. What makes it loud? A microphone. That's his edge. Arthur: Edge? Jake: A gun or a knife, a nightstick or a razor. Something the other guy ain't got. Yeah, a little extra reach on a punch, a set of brass knuckles. A stripe on the sleeve. A badge that says cop on it. A rock in your hand, or a bankroll in your pocket. That's an edge, brother. Without an edge, they ain't no tough guy.

Американец Джеймс Стоуби из Колорадо прославился тем, что без особой цели ездил на товарняках и выкладывал видео на youtube.  Стоуби, он же Stobe the Hobo — странный главный герой. Он выглядит старше своих лет, ходит в мятой футболке и часто ворчит. Не думаю…

Американец Джеймс Стоуби из Колорадо прославился тем, что без особой цели ездил на товарняках и выкладывал видео на youtube.  Стоуби, он же Stobe the Hobo — странный главный герой. Он выглядит старше своих лет, ходит в мятой футболке и часто ворчит. Не думаю, что у Стоуби много чего происходило в жизни. Очевидно, что он пил.  В кадре так мало экшена, что реплика Стоуби "Not much going on here" стала своего рода визитной карточкой. В роликах он выбирается в какой-нибудь городок, делает краткий обзор местного алкомаркета и едет дальше, в вечном поиске холодного пива и дешевой пиццы.  В его видео цепляет невероятное ощущение свободы. Из вагона товарняка он снимает бесконечные орегонские леса и горы, снимает жутковатую дорогу по насыпи, которая разрезает пополам Большое Соленое озеро. Оказывается зимней ночью в Неваде, где пустыня покрыта инеем. Его сопровождает молчаливый парень по кличке Уингмен. И если сам Стоуби далеко не красавец, то у Уингмена правильные черты лица и поистине ковбойская внешность. Вместе они пьют вино из картонного короба, жгут ветки в бочке, подолгу ждут поезда в нужную сторону. Его ролики познавательны, смотреть их интересно, но есть в них и что-то глубоко печальное — это и безрассудство Стоуби, его показное пренебрежение собственной жизнью и здоровьем; и Rust belt, промышленный пояс США, сильно поржавевший еще полвека тому назад; и старые хобос, встречающиеся им по пути — сплошь скучные и болтливые бездельники; и невысказанное Стоуби, но ощутимое разочарование в жизни. К середине своей сомнительной хобо-карьеры Стоуби достиг невероятного мастерства — знал все железнодорожные развязки, подъездные пути, по виду поезда мог предсказать когда и куда тот двинется, раскрасил сотни вагонов незамысловатыми тэгами ("Stobe attack" и "KFC") и стал живой легендой в кругах трейнхопперов, где его почтительно именовали Стоуби Ван Кеноби. Для них он был практически Лебовски, taking 'er easy for all of us sinners. Джеймс Стоуби погиб в ноябре 2017 года на железнодорожном мосту где-то в Пенсильвании — состав зацепил его рюкзак и затащил под колеса. Он пролежал там довольно долго, пока его тело не нашли сотрудники Amtrak. Уингмен пропал с радаров, но знакомые его знакомых в комментариях сообщают, что с ним все в порядке. Джим Стоуби был неплохим пианистом и сам играл для своих видео. Сегодня его архив бережно собран кем-то на Internet Archive.

По приглашению Kongress W Press написал статью о «Нагих в Садовых Холмах» Гэрри Крюза. Благодарю Kongress W за подготовку русскоязычного издания и за возможность предварить его выход небольшим рассказом. Книга выходит в прекрасном переводе Сергея Карпова.  В целом остросюжетные романы (скорее даже повести — в «Нагих» 172 стр.) Крюза требуют от вас глубокого понимания американской жизни не больше, чем фильм «Техасская резня бензопилой», так что я попробовал рассказать о том, что не так уж просто разглядеть спустя полвека. Речь пойдет о молодом Крюзе и литературном истэблишменте конца 1960-х, засилье нью-йоркского гламура в книгах и кино, а главное о Флориде — пестром, бессмысленном и почти полностью искуственном штате, квинтэссенции американской неприкаянности, безнадежной потери корней. Во Флориде, как впрочем и во всей Америке, есть что-то от чудовищного, грандиозного социального эксперимента. Если вы спрашиваете себя, что это вообще за писатель такой по фамилии Крюз — прочтите биографическую справку об авторе на «Горьком».

Из рецензии на «Распознавания» Уильяма Гэддиса в канале «блумфельд-букинист»: Постмодернизм меня никогда не интересовал, подобную литературу я никогда не считал интеллектуальной. Да и в целом, выход в свет "Распознаваний" интересовал меня совсем по иной причине, нежели интерес к литературе США второй половины XX века. Это роман совсем не такой постмодернистский, каким его рисуют. Кроме того, он в буквальном смысле насыщен религиозными символами и отсылками, здесь сталкивается католичество и кальвинизм (в широком смысле вообще весь спектр американских протестантских течений), смачно приправленный выжимками из классики религиоведческой литературы конца XIX – начала XX века: Фрейзер, Грейвс, Тайлор (беднягу до сих пор у нас именуют не иначе как Тэйлором). (...) Но суть не в этом. Чего-то откровенно интеллектуального в романе Гэддиса нет. Он не требует от читателя глубоких познаний в области истории христианства (а также соперников этой религии). И это – достижение Гэддиса. Все эти многочисленные отсылки органичны, своевременны, абсолютно прозрачны и не предполагают двойного прочтения. Полностью согласен. Этот миф о большом и сложном романе родился сто лет назад – вероятно, на кампусе одного из университетов Лиги плюща – и с тех пор поддерживается растерянным и горделивым читателем.