березин

ДЕНЬ АРХЕОЛОГА 15 августа Над раскопом царил зной. Работали только местные, студенты валялись под тентами, а начальник пил чай в своей палатке. Полог был расстёгнут, чтобы создавать движение воздуха. Старый археолог привычно смотрел на вершину холма, на склоне которого возились рабочие. Там, за холмом, начиналась пустыня, сзади была пустыня, и только цепочка возвышенностей отмечала то место на карте светло-коричневым на общем жёлтом фоне. Казалось, что до вершины холма рукой подать, но старик ехал туда на маленьком ослике битый час, сначала спускаясь в ложбину, а потом поднимаясь по отлогому склону. Начальник раскопок уже был на пенсии. Она позволяла ему бесплатно ездить в трамвае, но грозила делу. Пенсионеров редко принимают во внимание. Деньги кончались, и старик благодарил то, что есть ещё страны, где живут беднее — иначе он не нанял бы здесь рабочих. Трое студентов приехали сюда по ошибке, практику можно было пройти и на берегах Чёрного моря. vladimirberezin.binoniq.net/arheo

РЕФЕРЕНТ Я служил в ЦК референтом. С моей фамилией можно было служить там только невидимым референтом, стоящим за шторой. Мне было хотели поменять фамилию, но какой-то либеральный дурак решил, что это унизительно – для меня. Понимал бы он что в унижениях. Видимо, ему ни разу не сообщали, что в продуктовом заказе второй категории варенья не полагается, только повидло. Так я и остался Карлсоном, но жить приходилось буквально за шторой. Даже на документах, что я готовил, моя фамилия исчезала, будто написанная симпатическими чернилами. Да и то, спросят: «Кто готовил справку? ― Карлсон». И тут же на лице Генерального секретаря возникала ненужная никому, а мне в особенности, усмешка. Из приличного кабинета на Старой площади меня переместили в башенку на крыше, зато теперь из окна я глядел на Москву. Положив подбородок на кулак, скорчившись на табурете и поджав одну ногу под себя, я, не отрываясь смотрел на необъятное сборище дворцов, гигантских домов и маленьких, обреченных на слом домиков. Передо мной был город, с которым нужно проститься. Когда в воздухе запахло жареным (кооперативными курицами, которых мазали жидким дымом в гаражах и палили паяльными лампами), я добился перевода в Ленинград. Чутьё моё говорило: именно тут кузнеца кадров, что сметут прочь моих московских обидчиков. Но события развивались стремительнее, чем я думал. Никакого нового выстрела «Авроры» не понадобилось. И вскоре вороватые люди тащили из Смольного какие-то ценности, не брезгуя даже телефонными аппаратами с гербом. Ято знал, что это всё глупости. Не глупостями были номера счетов в европейских банках. В ту пору меня был роман с секретаршей Леночкой. Я звал её просто «Малыш», и мы вместе сидели на ночном дежурстве у телетайпа. Мы шалили в ночном кабинете так, что уронили люстру. На утро мы, впрочем, придумали убедительное объяснение. Секретарша была миленькой, хоть и не красивой. Она всё время мёрзла и привезла из какой-то поездки прекрасную оренбургскую шаль. Так в этой шали и сидела на своём месте, похожая на сибирскую мумию. Не только я, но и другие сотрудники звали её «Малыш». Я колебался, посвящать ли её в свой план, а потом решил, что это для неё опасно. Я просто открыл сейф, пока она лежала на столе для совещаний, уставшая и счастливая, почти без сознания. Нужно было всего десять минут, потому что у меня фотографическая память. Через несколько дней я отправился на обследование в ведомственную поликлинику, где у меня нашли ворох болезней да и зрение уже было ни к чёрту. Меня быстро уволили по состоянию здоровья. Эти дураки ещё цеплялись за свои места, дачи и продуктовые заказы, а я начинал путать следы. Я несколько раз сменил три квартиры, потом несколько комнат в коммуналках. Потом я ходил по электричкам, стуча белой палочкой. Мир из-за чёрных круглых очков казался безопасным. Надо было выждать всего чуть-чуть. Мне уже даелали новые документы. А история всё быстрее крутила своё колесо-вентилятор. Сперва утонул в Комарово Семенихин, который заведовал помощью братским партиям. Можно было только гадать, как можно утонуть на метровой глубине, но русскому человеку нужно только упомянуть, что поехали на шашлыки, много выпили, и всё встаёт на свои места. Потом выпала из окна при странных обстоятельствах Розалия Цыпкина. Розалия была женщина-кремень. Со страшной Розалией Землячкой её роднило не только имя, но и бескомпромиссность, которая ей мало помогла, когда обнаружилось, что заветные счета пусты. Сразу же после неё вывалилась из окна девятого этажа Антонина Ивановна Рокотова. А за ней – Елена Бортко, которая зимним морозным вечером решила помыть окно. «Ах, дорогой Малыш, ― подумал я. ― Видит Бог, я не хотел, совсем не хотел». Ожидая тайного отъезда, я стоял на Мальцевском рынке и изображал слепого. Но случилось то, что случилось. Мои руки почувствовали прикосновение. Человек рядом был незнаком, и от него веяло опасностью. Я замер, как кролик перед удавом. И вдруг среди моих пальцев заструилось что-то невыразимо нежное и грустное. Это была вязаная шаль.

И вдруг среди моих пальцев заструилось что-то невыразимо нежное и грустное. Это была вязаная шаль.

РЕФЕРЕНТ Я служил в ЦК референтом. С моей фамилией можно было служить там только невидимым референтом, стоящим за шторой. Мне было хотели поменять фамилию, но какой-то либеральный дурак решил, что это унизительно – для меня. Понимал бы он что в унижениях. Видимо, ему ни разу не сообщали, что в продуктовом заказе второй категории варенья не полагается, только повидло. Так я и остался Карлсоном, но жить приходилось буквально за шторой. Даже на документах, что я готовил, моя фамилия исчезала, будто написанная симпатическими чернилами. Да и то, спросят: «Кто готовил справку? ― Карлсон». И тут же на лице Генерального секретаря возникала ненужная никому, а мне в особенности, усмешка. Из приличного кабинета на Старой площади меня переместили в башенку на крыше, зато теперь из окна я глядел на Москву. Положив подбородок на кулак, скорчившись на табурете и поджав одну ногу под себя, я, не отрываясь смотрел на необъятное сборище дворцов, гигантских домов и маленьких, обреченных на слом домиков. Передо мной был город, с которым нужно проститься. Когда в воздухе запахло жареным (кооперативными курицами, которых мазали жидким дымом в гаражах и палили паяльными лампами), я добился перевода в Ленинград. Чутьё моё говорило: именно тут кузнеца кадров, что сметут прочь моих московских обидчиков. Но события развивались стремительнее, чем я думал. Никакого нового выстрела «Авроры» не понадобилось. И вскоре вороватые люди тащили из Смольного какие-то ценности, не брезгуя даже телефонными аппаратами с гербом. Ято знал, что это всё глупости. Не глупостями были номера счетов в европейских банках. В ту пору меня был роман с секретаршей Леночкой. Я звал её просто «Малыш», и мы вместе сидели на ночном дежурстве у телетайпа. Мы шалили в ночном кабинете так, что уронили люстру. На утро мы, впрочем, придумали убедительное объяснение. Секретарша была миленькой, хоть и не красивой. Она всё время мёрзла и привезла из какой-то поездки прекрасную оренбургскую шаль. Так в этой шали и сидела на своём месте, похожая на сибирскую мумию. Не только я, но и другие сотрудники звали её «Малыш». Я колебался, посвящать ли её в свой план, а потом решил, что это для неё опасно. Я просто открыл сейф, пока она лежала на столе для совещаний, уставшая и счастливая, почти без сознания. Нужно было всего десять минут, потому что у меня фотографическая память. Через несколько дней я отправился на обследование в ведомственную поликлинику, где у меня нашли ворох болезней да и зрение уже было ни к чёрту. Меня быстро уволили по состоянию здоровья. Эти дураки ещё цеплялись за свои места, дачи и продуктовые заказы, и только радовались моему исчезновению, а я начинал путать следы. Я несколько раз сменил три квартиры, потом несколько комнат в коммуналках. Одно лето провёл под Сестрорецком, пугая китайцев, шедших к Ленину, как ходоки. Для них наши перемены выглядели, как губительные шалости. Потом я ходил по электричкам, стуча белой палочкой. Мир из-за чёрных круглых очков казался безопасным. Надо было выждать всего чуть-чуть. Мне уже даелали новые документы. А история всё быстрее крутила своё колесо-вентилятор. Сперва утонул в Комарово Семенихин, который заведовал помощью братским партиям. Можно было только гадать, как можно утонуть на метровой глубине, но русскому человеку нужно только упомянуть, что поехали на шашлыки, много выпили, и всё встаёт на свои места. Потом выпала из окна при странных обстоятельствах Розалия Цыпкина. Розалия была женщина-кремень. Со страшной Розалией Землячкой её роднило не только имя, но и бескомпромиссность, которая ей мало помогла, когда обнаружилось, что заветные счета пусты. Сразу же после неё вывалилась из окна девятого этажа Антонина Ивановна Рокотова. А за ней – Елена Бортко, которая зимним морозным вечером решила помыть окно. «Ах, дорогой Малыш, ― подумал я. ― Видит Бог, я не хотел, совсем не хотел». Ожидая тайного отъезда, я стоял на Мальцевском рынке и изображал слепого. Но случилось то, что случилось. Мои руки почувствовали прикосновение. Человек рядом был незнаком, и от него веяло опасностью. Я замер, как кролик перед удавом.

ДЕНЬ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ 12 августа Мы сидели на крыльце в сгущающихся сумерках. Наши матери несколько раз выглядывали — как мы там, и меня веселило то, что они явно боялись — не покуриваем ли мы. На дачах были тысячи мест, где это можно было сделать тайком, а они боялись, что мы будем курить прямо у них на глазах. Да и бояться надо было совсем других веществ, не табака все теперь боялись. А уж наши отцы как раз задымили сразу после ужина. Их фуражки висели рядом — у моего отца околыш был голубой, а у Лёхиного — чёрный. Они всё время шутили, что, дескать, один должен сбивать другого, а тот должен бомбить первого. «Сами не летаем и другим не даем!» — приговаривал Лёхин отец. А вот Лёха всегда завидовал моему шлему, настоящему шлему пилота, чёрному, кожаному, с вставками для наушников. http://vladimirberezin.binoniq.net/vvs

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.    1. Вдруг раздается отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный.   Любовь Андреевна. Это что? Лопахин. Не знаю. Где-нибудь далеко в шахтах сорвалась бадья. Но где-нибудь очень далеко. Гаев. А может быть, птица какая-нибудь... вроде цапли. Трофимов. Или филин... Любовь Андреевна (вздрагивает). Неприятно почему-то.   Пауза.   Фирс. Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь. Чехов А. Вишнёвый сад // Собрание сочинений в 15 т. Т. 6: Пьесы. — М.: Терра, 1999. С. 342.   2.  А вот некстати задам странный вопрос про гипноз. Вернее, два вопроса. Первый – про то, бывает ли гипноз без слов. Так сказать, невербальный. Ну там гипнотизёр простёр руки к испытуемому, а тот и обосрался без видимых (невидимых) причин. Второй: где граница между гипнозом и манипуляцией. Когда у старичка отберут сто тыщ мильонов, он тоже норовит объяснять гипнозом. Ан нет. 3. не влез

ДЕНЬ АЛЬПИНИСТА 8 августа Когда Раевский шёл с женой к дачному посёлку от станции, то они вдруг попали в метель из опавших листьев. Ветер бросал их в лицо, крутил вокруг, и чужие дачи от этого казались праздничными и ненастоящими, как городок внутри волшебного шара. Жена предложила опоздать, потому что ненавидела совместные дни рождения, где крутят кино из воспоминаний о прошлом и все произносят типовые пожелания имениннику. «Всё это лучше сказать за столом, а не в камеру, — говорила она. — Не люблю этот корпоративный стандарт. В офисе это делают для того, чтобы не отставать от коллег, не злить начальство, но здесь-то — за свои деньги, бескорыстно». Они действительно опоздали, а lальше в http://vladimirberezin.binoniq.net/alpinist

Змеи внимательно слушали его и одновременно поворачивали к князю свои головы. Как-то он с дружиной выехал на охоту. Кони встали перед белыми костями, что лежали среди высокой травы. Князь приказал своим слугам отъехать прочь, но его хромоногий слуга не успел убраться вовремя и услышал, как князь говорит кому-то: ― А у тебя хороший яд? Ты не заставишь меня долго мучиться? Слуга не мог шевельнуться от страха. Карлсон встал прямо у черепа коня, и точно жёлтая молния метнулась у его ног. Мгновение он оставался недвижим, а потом упал, как падает дерево. Он упал медленно и неслышно, ведь колышущаяся трава и ветер заглушают в степи все звуки. Степь отпоёт

ЗМЕИНЫЙ ЯЗЫК Карлсона боялись. Всех пришельцев с Севера боялись, но его ― особенно. Один купец говорил, что за морем встретил соотечественника Карлсона. Хитрый торговец, чьи доходы больше определялись варяжскими клинками, чем хитростью мены, рассказывал, что давным-давно сына конунга отдали к северным волхвам в обучение. Отданным в учёбу на голову надевали рогатый шлем ― и шлем сам определял, кому быть воином, кому законником, а кому заняться ведовством. Надетый на голову мальчика шлем зашипел, как вода на железной сковороде солеварни. И мальчик выучил змеиный язык и овладел искусством полёта с совами. Но это осталось сказкой, болтовнёй чужого купца. Когда его брата убили на юге, он пришёл княжить вместо него. Наложницы, которых он брал неохотно, болтали, что язык молодого князя раздвоен на конце. Он доставлял женщине неизъяснимое удовольствие, но потом та чахла и умирала в считанные дни. Князя боялись, и боялись больше прочих варягов. Свои боялись больше чужих, потому что свои знали его повадки лучше. Только один слуга боялся князя мало ― оттого что в детстве его укусила змея. Отец отсёк ему поражённое ядом мясо, оставив навеки хромым. А хромому рабу жить плохо, и смерти он не боится вовсе. Однажды из степи пришли хазары. Они сгустились из летнего марева на горизонте, как призраки. Пришельцы выжгли поля и угнали скот. Среди воя и плача своих подданных один князь сохранял спокойствие, он не торопясь собрал дружину и вышел в поход. По дороге дозорные поймали молодого хазарина. Тот ехал домой от византийских переписчиков с драгоценной ношей, рукописью словаря, расписанного византийцами, а украшенного и переплетённого персами. Словарь хранился в специальном ковчеге, и князь долго смотрел на эту диковину. ― Что записано там? ― спросил он хазарина наконец. ― Всё, ― просто отвечал хазарин. ― Вся жизнь? ― И вся смерть. ― И моя? ― И твоя, князь, ― отвечал хазарин, открывая книгу. ― Смотри, ты умрёшь от своего друга. ― У меня нет друзей, ― ответил князь. ― Ты это говоришь. И тогда князь, спрыгнув с коня и ещё не коснувшись сапогами земли, в развороте ударил мечом в конскую шею. ― Теперь их точно нет, ― сказал князь, приблизив своё лицо к лицу хазарина, забрызганного конской кровью. ― Отпустите его, пусть умрёт в степи. Она отпоёт. После этого он сел на лошадь хазарина, и она сама понесла седока к своему дому. Через много дней отряд достиг устья Волги и хазарской столицы. Князь встал лагерем рядом и в знак дружбы попросил от города всех одиноких петухов. Хазары смеялись, но нашли ему петуха ― действительно одинокого, но единственного. Потому что во всяком хозяйстве петух живёт вместе с курами. Князь привязал к петуху горящий трут и пустил в камыши, и через мгновение город оказался в кольце огня. Огонь поднимался всё выше и вдруг, по мановению руки князя сомкнулся над городом. Никто из хазар не вышел из-под огненного купола, и только тени от домов ещё несколько месяцев чернели на земле. Лишь один из подданных кагана уцелел ― и то потому, что не успел вернуться домой со своим словарём. Теперь он сидел среди гари, задумчиво перебирая листы, в которые ветер совал закладки из сажи. Через три дня молодой хазарин сложил рукопись в ковчежец и, повесив мешок на плечо, растворился в степи. А князь повернул домой, ничуть не беспокоясь о судьбе исчезнувшего города. Шли годы, и князь по-прежнему наводил ужас на своих подданных. Он высох и постарел, но был так же крепок в седле. Ходили слухи, что в полнолуние он летает над своим теремом и воет по-волчьи. Князь и правда выл ― тоска наполняла его, и не было друга, с которым он мог бы вспомнить прошлое. Поэтому он повадился говорить со змеями, что выползали на тёплые камни по весне. ― Ну ты, змея, ― говорил он, ― здравствуй. Мы опять встретились, ни от кого не ждал вестей, а от тебя, змея, и подавно… Но всё же, расскажи, как там, в родной земле, среди корней роз и между костей ― бараньих и человечьих? Немногие из слуг выдерживали это зрелище, да и любой бы побоялся приблизиться к князю, когда в горле у него шипело и клекотало, а во рту ворочался змеиный язык.

Представьте, что вы — Сталин. Теперь, когда вы прокашлялись, можно смягчить: вы хороший Сталин. Милый, мудрый, и почти никого не репрессировали. Вас Пастернак убедил, что Мандельштам – мастер, а Берию вы выгнали на  пенсию: иди, дурак, с бабами своими разберись и пистолетами не разбрасывайся. И вот, в страшное лето сорок второго к вам приходит маршал Жуков и говорит: «Товарищ Сталин, у нас есть атомная бомба. Её наши зеки сделали перед расстрелом. Их, конечно,  расстреляли, а доложить, что они сделали, наверх забыли, ну, дело прошлое, что там. Три штуки уже в подвале лежат. Так давайте бахнем по Берлину». И вот вы - мудрый Сталин, понимающий, что мир на краю, Ванзейская конференция уже была полгода назад, в январе (заметьте, как я вами манипулирую, потому что Холокост – в современных разговорах  пока ещё убойный довод, его и шовинисты боятся), сидите, пыхтите трубкой, и наконец, произносите со своим подражаемым акцентом: — А давайте! Конец — делу венец! -  и всё такое. Или, наоборот, вы говорите: - Нет, так нельзя! Лучше мы пожертвуем пятью миллионами солдат, и ещё три миллиона немцев в ходе этого убьём, но чтобы разом – не бывать такому никогда! Это я к примеру, ведь в сорок втором вы ещё не знаете цифры потерь. Да и вообще не знаете, долетит ли бомбардировщик «Петляков-8»  до Берлина, и взорвётся ли то, что он туда принесёт. Если вам не нравится дата, то пусть будет не сорок второй, а сорок четвёртый:  положим миллион солдат в чужую землю, а если сгорят в курчатовском пламени Дрезден с Лейпцигом, то, может, не положим. И вот это порядочно будет, это будет правильно, и никакой Воннегут нам дурного слова не скажет. Не успеет. Стучат, стучат колёса вагонетки, дрожит рука на рычаге. Вот и давайте разберёмся, где именно содержится неловкость, в каком сегменте наших обывательских размышлений? И это нам поможет понять что-то важное в нас самих.

ХИРОШИМАДЕЙ       …Русь обняла кичливого врага Александр Пушкин   Случился очередной Хирошимадей. И, как всегда, мои любимые соотечественники стали рассуждать — стоило или не стоило бросать атомную бомбу на японцев или нет. Отдельный вопрос – стоило ли на немцев, но об этом потом. В СССР был когда-то культ Хиросимы — потому что множество событий, которые волновали людей, вдруг растворяются в небытие (или зависят от географической оптики). Нанкинская резня, Халхин-Гол, отряд 731, весь этот многолетне-выстроенный образ японского милитаризма, который советские школьники впитывали даже из великого советского образовательного романа «Тайна двух океанов». Советский человек был волею истории дистанцирован от американского выбора в августе 1945 года. Поэтому враг нашего послевоенного врага вдруг оказался нашим другом. Вернее, он был жертвой нашего врага, и, главное, не наша жертва. Оттого он казался младшим братом, которого побили во дворе. В пятидесятые и шестидесятые годы прошлого века возник целый корпус книг и фильмов — вплоть до фантастических: «Как она заметила, что мои биопротезы прижились неодинаково?» Вот она, жертва наших врагов: не проигравшее государство, а грустная девочка с большими глазами. Бумажные журавлики выпадают из её пальцев. Часто бывает, что вместо аргумента приплывает метафора. Во-первых, никакого единого понятия «люди, прошедшие войну, знали, что» — это такой мистический конструкт, удобный, но сродни образу инопланетян. Войну прошли миллионы разных людей во многих странах мира, и все они имели совершенно разный военный опыт, и по-разному им распорядились. Во-вторых, совершенно неверно сказать «современные западные люди закрыли глаза на Дрезденское побоище» — ничего, конечно, не «закрыли» и это было и остаётся одной из самых обсуждаемых тем. Пепел, собранный Воннегутом, до сих пор стучит в сердца. В-третьих, ядерное оружие стало абсолютным пугалом не сразу, как не сразу возникла радиофобия: это случилось примерно к середине пятидесятых. А так-то советские и американские солдаты исправно ездили в очаг поражения в своих примитивных противогазах, и все это называлось «учения». И вовсе не сразу возникла идея гибели всего человечества разом, когда вся планета разваливается, как показывали в каком-то мультфильме моего детства. С газами Первой мировой это было вовсе не так, к тому же там были несовершенные газы и несовершенные средства доставки. А вот после второй войны ядерное оружие стало настоящим пугалом. После Первой мировой, человечество впало по поводу радиации в эйфорию, уставило обувные магазины педоскопами и принимало радиевые пилюли (тогда радиация была символом прогресса), затем она стала символом смерти (невидимой смерти), ну, и наконец, это вернулось к неопасному романтическому образу. Потом, правда, превратилось в товарный образ массовой культуры, какое-то предисловие  к миру развалин,  «Безумному Максу» и тому, что любители зовут «постапок» (Постапокалипсис). Возникла надежда, если общество примет немного радиации, то мир обнулится, кредиты на иномарку исчезнут, и начнётся что-то интересное. Не говоря уж о том, что будущий академик Фоменко — то есть академик Фоменко грядущих времён — потом сличит записи в летописи (стихи), и объявит нам, что это всё ошибка или умысел переписчика — не было Дрездена и Хиросимы, а это один город Фукусима. Отношение обывателя к радиации известное. Он её побаивается, хоть и верит, что она лечится красным вином. Но задайте ему вопрос, не подарить ли ему квартиру в сталинке на Тверской? Не пугает ли его то, что внизу гранит фонит? (стихи) Ах, не мешает? Чернобыль, зона, всё видели в фильмах и играх, проживём, если что. Мы же в «Сталкера» играли, а в Хиросиме делают автомобиль «Мазда». Очень полезно разобраться с нашим отношением. Причём, не для того, чтобы совершенствовать моральный релятивизм, а для того, чтобы понять, почему и как мы думаем и чувствуем.

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. Только сейчас понял, что давно пропал весь спам про увеличение члена. Даже не помню, когда в последний раз я его видел (Такой спам, в смысле). Это вызвало во мне примерно такую же тревогу, как в своё время исчезновение тараканов у москвичей. А вот то, что нигерийские банкиры переехали на Филиппины, меня не удивляет. 2. Тынянов пишет Шкловскому: «И несмотря на то, что живем мы плохо, мы живем правильно». Тынянов Ю. Н. Литературная эволюция: Избранные труды. - М.: «Аграф», 2002. С. 24. 3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что пасается - по три раза в день напивается.

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. По Сети гуляет острота про то, что мощность Апокалипсиса всего четыре лошадиные силы. Это, в общем случае, неверно. (Так часто бывает, когда стремятся к быстрой метафоре и мало читают источники.) 4 л.с. - это только логистика части акторов. Ситуация подобна той, как если бы экономист считал расходы на стройку только по стоимости аренды автобусов для рабочих. 2. Много лет назад у меня случился импринтинг (Шишков, прости). На природоведении (?), точно даже не географии, которая была в классах постарше, учительница показывала карту России. И вот она дошла до озера Ильмень. Один толстый мальчик сзади (Он, кажется, был сумасшедший. Я даже помню, как егно звали, память беспощадна, когда дело идёт о детских травмах), закричал: «Пельмень!» И вот полвека с тех пор, как я увижу этот топоним, я эхом слышу: «Пельмень!» 3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что продали с <нрзб> пояс за три деньги, а <нрзб> нипочём в придачу пошёл.

ВЫКЛИКАНИЕ АВГУСТА   Август у нас не то чтобы не любят, его с недавних пор опасаются — как бы вслед песне Александра Галича об Ахматовой, где были слова «Вот если бы только не август, не чертова эта пора!». «И нельзя сказать, что кризисы и войны нас минуют — все это, увы, случается регулярно» Галич имел в виду то, что у Анны Андреевны были свои счеты с этим месяцем: в августе был расстрелян Гумилев, в другом августе ее ругали в партийном постановлении, и сын её Лев Гумилев был арестован тоже в августе. Это уже потом, в августах позднего времени, случился дефолт, утонула подводная лодка, были пожары, наводнения и прочие трагедии. Множество людей сообщали нам об объективных и субъективных причинах этих августовских неприятностей — отпуска и время работы резервных команд, особенности мировых и отечественных финансовых каникул... Но тут есть одно обстоятельство: возникает такое явление, как выкликание августа. Вроде бы всё ничего, видимых признаков катастрофы нет, буревестники сидят по своим гнездам, а людям неспокойно. Не всем, конечно, людям, а тем, чья жизнь размеренна и даже скучновата. Давно замечено, что самое кровожадное существо на свете — мирный обыватель. Это он кричит «Распни!» и питается кровью из телевизора. Конечно, обыватель не настаивает на том, чтобы несчастья случались с ним самим, но вот как-то совсем без несчастий ему скучно. А еще ему нравится самому быть буревестником. Причем это не свойство какого-то отдельного человека, а свойство человеческого общества вообще. В августе это просто становится особенно заметно — все по тем же причинам: некоторая расслабленность и временное отсутствие новостей. И тут начинается выкликание. Собственно, оно хорошо описано у русских классиков: «Идут мужики и несут топоры, что-то страшное будет!» Кроме энтузиастов, есть, конечно, и профессиональные выкликатели несчастий, но набор общий: вот придет фашизм, вот придет распад, а война уже на пороге. На пороге, точно-точно. Солью запаслись? А? А!? Запаслись солью, лежебоки? А спичками? В глаза смотреть! Спичками запасся?! И нельзя сказать, что кризисы и войны нас минуют — все это, увы, случается регулярно. Но в этом сила выкликателя: если беда приходит, то он предупреждал, а если не пришла, то никто на ней не настаивал. Ну да, есть сланцевый газ, ну, будет к нему расти интерес — по мере того, как это станет выгодно. Пока не очень выгодно — дело житейское. Не сразу, но будет выгодно, тем более у нас этого газа тоже хватает. Мою интонацию лучше передал Даниил Хармс, написавший в какой-то из записных книжек: «Говорят, что всем бабам отрежут задницы и пустят гулять по Володарской. Это неверно! Бабам задницы резать не будут!» Впрочем, август требует не чтения классиков и не прочего самообразования, а того, чтоб собраться приличным людям в кофейне, нарядившись в черные балахоны, разложить на столе красивую голую девушку, измазав ей живот если не нефтью, так шоколадным тортом, и отслужить ночную мессу: «Гибель всем — иди, Газпром — уйди, что-нибудь новое — приди». Нет, все будут выкликать август. Я как мизантроп этим совершенно не возмущен. Мизантропу вообще жить хорошо, хоть и голодно — жизнь каждый день дает ему подтверждения того, что он на правильном пути.   7 августа 2013

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. Меня немного удивляет, что гигантская империя Facebook с её деньгами и ресурсами, использует такой чудовищный машинный перевод летом 2026 года. Например, мне прибоем вынесло какую-то заметку о испытаниях советского самолёта в 1956 году: «Вот такой день, как и сегодня, но 70 лет назад, состоялся провальный первый полет интерсэктера с дальнотечью La-250. Хотя прототип, называемый Izdelye 250, был сбит воздухом, он считается датающимся для его полета». 2. При этом пришёл очень интересны спам. Это приглашение за немалые деньги поучаствовать в одном мероприятии. Там говорится, что «в последние дни августа в уединенном гостевом доме в Ленобласти, где шум сосен встречается с тишиной мыслей, мы организуем “Дачу Чехова” — авантюрный творческий ретрит и интеллектуальный детокс. Это ваш официальный и легальный выход из роли “суетливого горожанина” в образ творческого дачника начала XX века». Неизвестные мне люди обещают, что за четыре дня случится «Полный выход из современности. Мы оставляем за порогом должности, бренды и KPI. На даче мы общаемся только по имени-отчеству, обсуждаем новые рассказы Толстого и иногда скверный характер тетушки Настасьи Герасимовны», участники прикоснутся к дачному быту: «Льняные передники, соломенные шляпы, скрип половиц, сундук, бадминтон, чтение Чехова вслух и вечерний костер на берегу залива. Меню с историей. Тот самый чеховский салат, томлёные блюда из печи, пироги с брусникой и клюквой и чай из самовара с дымком от нашей ворчливой кухарки Милы». Ну и понятно, что «Химия между участниками в этом лесу должна быть настоящей, поэтому вход — только после короткого личного знакомства». Мне это чрезвычайно понравилось. Правда прислать мне это письмо было ошибкой: меня пустить на чеховскую дачу, всё равно что позвать Потапенко. Ну или там Тригорина, который норовит трахнуть какую-то прелестницу, пока она бормочет «львы, козлы, гелентваген и куропатки». А ведь это очень хорошая завязка для герметического детектива. Скучающие люди приезжают в уединённый гостевой дом в Ленобласти. Сперва всё идёт хорошо, менеджеры, блогеры и сетевые психологи бродят по кустам и шепчут: «Мы ещё увидим небо в алмазах», потом, разумеется, приносят на веранду мёртвую птицу. Старик вспоминает странный звук, что раздался перед введением ваучеров. Никто уже не понимает, где гостьи, а где нанятые актёры, в дальней комнате лежит труп молодого человека, и никто не понимает, застрелился ли он сам, или его убили – из ревности, из-за наследства, по причине лютой зависти, от общей безысходности жизни. Унылый участковый пьёт наравне со всеми, и вот уже пора разъезжаться. Но тут старик-лакей подпирает поленом дверь дома и ходит с канистрой дефицитного бензина, приговаривая: «Воли им захотелось, воли… Сгубили сад, а какой был сад, вишни в арбуз были». 3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что три коровушки есть, отелятся - будет шесть.

ТРЕТИЙ КЛЮЧ Раевский жил в этом городе уже несколько месяцев. Он увяз в оплаченной бессмысленной жизни, потому что условия контракта подразумевали консультации по требованию, а требований не было. Сам себе он напоминал героя фильма, который по прихоти судьбы живёт в одной восточной столице, будто забытый Фирс. Только живёт он не в брошенном имении, а в утыканном электроникой номере отеля, испытывая трудности с переводом всего. Раевский давно привык к тому, что знание восточных языков становится для школьников нормальным, но сам явно не поспевал за этой модой. Тут он два раза выступил на семинарах по проективному развитию, не будучи при этом вполне уверен, что слушатели поняли хоть что-то в его лекциях. Потом о нём забыли — а он и не напоминал о себе. На родине нужно было искать новую работу, поэтому он не торопился. Время длилось — никчемное и ничейное. Он спал, как сурок, кутаясь в высокотехнологическое одеяло, и дальше https://vladimirberezin.binoniq.net/economist

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации. 1. Вот что было у советских писателей, так это ритуал публикации. Настоящий писатель сперва печатался в толстом литературном журнале и получал за это довольно большие деньги. Потом, уже после редактуры и корректуры в журнале, он относил роман в издательство, и, через некоторое время, выходила книга. За книгу платили куда больше. За роман можно было купить автомобиль. Впрочем, говорят, что у настоящих успешных писателей и сейчас так. Но самое интересное не в этом. Настоящие писатели (то есть писатели старой формации) звонили друг другу после выхода рассказа или повести в журнале и произносили что-то вроде: «Прочитал тут в “Новом мире” твою повесть. Мировая вещь!» Такое происходило даже в случае выхода интервью в «Литературной газете» или статьи в «Известиях» о том, что нужно прислушаться к шуму тайги или течению Волги. Такая статья какого-нибудь известного писателя появлялась обычно на предпоследней странице и в тот же день ему звонили знакомые: «Да, брат, прочитал. Мощно ты задвинул. И то верно: шумит тайга, шумит». Примерно так же президенты поздравляют своего нововыбранного коллегу. Как только стали манкировать этими правилами, всё посыпалось, будто Вавилонская башня. Продали налево дома творчества и исчезли писательские поликлиники. Нарушился писательский этикет, так будто рыбу тронули ножом, а потом надели белые кроссовки к фраку. Да что там – одели. Я застал эти старые правила. В те давние времена я выклянчил у знакомых семь конвертов А4, снабдил их марками и разослал в семь литературных журналов. Ни один не ответил мне весточкой. К счастью, ни один — это бы нарушило эстетическую картину мира. С этими же текстами я поступил в Литературный институт, с ними же защитился (в виде публикации в «Новом мире»), и из них же сделал книжку. Мне звонили писатели постарше и восхищались публикацией. Я надувался от гордости, пока не заметил, что они произносят обтекаемые фразы, годные для любого. Они, разумеется, меня не читали, но были верны ритуалу. Мне же, недотёпе, в голову этого не приходило. Тогда мне казалось, что если уж начал, нужно следовать этому писательскому этикету во всём, а на это нет сил. Я перевёл дух и успокоился. А с исчезновением денег в этой индустрии, отсутствия распределительного крана квартир и машин, это казалось бессмысленным. Какая там литературная интрига? Кого и чего бояться? Да кому ты нужен? Это ты сам подсовываешь трагедию случайно забредшему в твой блог соседу. Душишь его в углу ссылкой. И он, сжалившись, говорит: «Ну, старик, прочитал здесь твою повесть. Мощная вещь». И видно, как, подумав, он всё из той же жалости добавляет восклицательный знак. 2. Известно, что на радиостанции «Эхо Москвы» довольно много уделяли места рекламе всяких фуфломицинов и приборов по улучшению хрящей и костных тканей, осанки и дикции. Среди них был рекламирующий приборы улучшения воды Андрей Михайлович Петрович – человек-совершенство в этом деле. И вот прошли годы, «Эхо Москвы» исчезло, и его частоту тут же заняло радио «Спутник». Оно тоже оказалось разговорным, но вдруг я услышал речь с той же удивительной интонацией Андрея Михайловича. Удивительно! Переменились времена, а это всё там же, хоть и принадлежало человеку с другой фамилией, именем и отчеством. Но это, видимо, частота так влияет. Вообще, Мамона – удивительно сильное божество. Вот возьмём канал «Спас». Все знают, что он – оплот нравственности, бастион нашей веры. Там сидят ухоженные люди и рассказывают мне, как мой народ, изнемогая, бьётся за истинные ценности. Но всё это перемежается чистым магазином на диване, причём ещё неизвестно, у кого эфирного времени больше. 3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что в Городце на горе по три девки во дворе

ЗАДАЧИ НА СМИРЕНИЕ Есть определённый тип задач, что ходит меж людьми, которые не хотелось бы называть головоломками (потому что это неточное слово), но по-другому не выходит. Раньше над ними именно что ломали головы – в застолье, и взрослые люди, не знавшие калькуляторов, начинали писать цифр на салфетках. Мне повезло – я застал ещё книги Перельмана и Маковецкого. Я застал ещё трепетное отношение к физико-математическим головоломкам. Сеть добавила этим задачам особое свойство – они стали вирусными, и как вирусы, стали распространяться по социальным сетям. Причём они то и дело возвращаются, как новый штамм гриппа – с тем отличием, что задачи эти не меняются. Но и люди не меняются тоже, однако вокруг этих задач стало больше психологии, чем математики. Вот кто-то снова пишет, как к веревке, плотно опоясывающей земной шар, добавили один метр и растянули равномерно вокруг этого шара. Ну-ка, пролезет ли кошка в образовавшийся зазор? Или вот легендарная... Дальше: https://vladimirberezin.binoniq.net/zadachinasmire