Читать-колотить!

Немного видеофрагментов о том, как это было.

Меж тем, под Брянском подняли из Десны древнюю лодку. Событие. Городок наш ругают, мол, снулый, ленивый. Но под ногами у нас туда-сюда да и блеснёт золото.

У лета-2026 уже, конечно, хочется попросить пощады. Как вошли с ним в штопор ещё в мае в связи с посадкой огорода, так до сих пор из него и не вышли, потому что проворачиваем делишки за делишками. Поклеили обои и накрасили полы в моей микро-ткацко-мастерской (я знаю, что не через дефис, просто так красивее). Почистили и покрасили свой 70-летний деревянный дом. Преобразовали в варенье обвал жёлтых слив, - теперь на нас набросился обвал яблок, которых нынче как перед концом света. Варенья, повидлы, сидры, бесконечные пироги, и это всего лишь август. Под тяжестью плодов ломаются ветки. Я распиливаю их на мелкие дровишки и оттаскиваю на костёр, но поджечь его и просто посидеть у огня, попечь в углях картошек - это что-то из того уровня лакшери, который мы не можем себе позволить, потому что помимо яблок у нас ещё кабачки и виноград с малиной на подходе. Покосы и прополки тоже уже кажутся роскошью: взял триммер в руки и хотя бы на пару дней свободен от яблочного наваждения, выпустил триммер из рук - и вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, и Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди. Октябрь в моем случае - это, конечно же, синоним слову "спасение".

Все тут уже знают, что когда я дохожу до психологической ручки, - сажусь смотреть советские фольклорные фильмы. Это, конечно, удивительное терапевтическое средство! Смотришь и растворяешься, соединяясь незаметно для себя с этой магией и поэзией, с этой древностью и силой. Сегодня у меня, например, белорусские (батькины) “Голоса веков” 1979 года. Фильм снят еще до моего рождения, а я включила его и будто домой из чужого города приехала. Очень мощный поток.

Поразительно, конечно, с каким упорством тысячелетний Брянск изымает себя из связей с цивилизацией, вытаскивает из себя занозы хоть какого-то культурного бэкграунда. Удивительное позорище.

Про то, как меняется восприятие текста вместе с тем, как меняется читатель. Когда мы читали Астафьева в школе, я в его "Царь-рыбе" (в главе "Царь-рыба", которая дала название сборнику) прочла только экологию. Я училась в химико-биологическом классе, и это было по зову сердца. И текст этот для меня был исключительно про мать-природу, которую пытается подмять под себя мелкий человечек. Пытается и не может, потому что цельность его при всей внешней порядочности нулевая. Мужичок-"жидконогая козявочка-букашечка", который в юности из жалкой мести надругался на девкою, а все туда же, лезет со зверюгой-осетром бодаться. В общем, прочла, вынесла своё пионерское суждение, отложила и забыла. А тут на днях что-то взялась опять перечитывать. И вдруг понимаю, что, мамочки мои, да это же про Бога. Я не знаю, что там имел сказать автор, и понял ли он сам, что через него написалось. Но самодовольный мужичишко, которого хтоническая, древняя рыбина свалила за борт, когда он на неё посягнул, и вот теперь он висит над ледяной бездной один-на-один со своим самым стыдным грехом, едва уцепившись за лодку, а рыба эта сонно тычется в него носом и никак от неё не отвязаться - это ли не что-то Космическое про нашу душу без любви?

Полоса из журнала "Брянская тема", материал называется "Фольклорная Брянщина" или как-то так. Не люблю, когда агрессивно противопоставляют сцену и аутентичный фольклор (ну просто потому что это как сравнивать теплое с мягким, разные жанры же). Да и по поводу "Темы" иллюзий не испытываю. Но как бы мне хотелось полистать или посмотреть хорошее про настоящую брянскую архаику, а не вот вот всё с бабами в кокошниках и кринолинах. Нашелся бы свой Старостин, сделал бы цикл по традиционной культуре региона, как бы я ему была благодарна.

В "Тайной истории" Донны Тартт помимо сцены, в которой описывается сама мистерия, есть два места, от которых отчетливо сквозит по шее с Той стороны. И оба почему-то связаны с растительностью. Одно из них, - когда ребятки уже убили Банни, приехали домой, и вдруг пошёл снег. Тут, конечно, считывается хлад, саван, все дела. Но мороз продирает не от хлада, а от слов Генри, который вроде бы такой прагматик, но вообще-то пророк, и произносит "Не вижу повода для оживления... Теперь погибнет всё, что не успело распуститься". И ты еще где-то в середине книжки, но уже понятно - вот тут-то жизнь ребяток-убийц и завяла. Даже, если выкрутятся и не сядут (а они, кроме Генри, выкрутятся), то жить им (доживать), таким рафинированным, посреди банальности зла. Все бутоны их будущих событий погибли, не успев распуститься, под этим снегом смерти друга, по которому они даже не скорбят. Ну а второе место - это где Банни за минуту до собственной смерти удивляется встрече с друзьями на краю обрыва: "А вы-то что здесь делаете?". А Генри с улыбкой ему выдает свою жуткую фразу: "Да так, папоротники ищем". Папоротники в "истории" подчёркнуты трижды и довольно жирно: в прологе, с конце книги первой и на похоронах Банни. Тартт нам этим о чем-то громко кричит, но я так и не понимаю, о чем. Чую только зелёную прель да ведьмины круги под этими папоротниками. А что они символизируют - не доходит.

Устала от всего, - пересматриваю "Тимоню", дабы подпитаться настоящим. Фильм 1969 года, недавно его прекрасно отреставрировали, и сколько же в нём жизни! Недавно меня спросили, почему я пишу, что фольклору место в деревне, лесу и поле, а на сцене в любом случае получится "не то". И я до сих пор пытаюсь нащупать и сформулировать наиболее четкий ответ на этот вопрос. Так вот, глядя, как отплясывают "Тимоню", я вижу, как внутреннее этих людей легко и без запинки выливается во внешнее. Радость, ликование - в танец. Горе по матушке, когда слова застревают в горле, - в ритуальный плач. Простор, воля вокруг - в тягучую песню, которой эту волю все равно не охватишь, но хоть сравнишься с нею внутренне, расправишься весь душою, разойдешься. То, что мы сейчас называем фольклором, "традицией", - оно рождалось не для выставления себя в красивых костюмах где угодно: на сцене, в соцсетях, в мероприятиях департамента культуры. Оно - для жизни. Вернее, оно и есть - естественное продолжение жизни, излияние души в окружающий мир самым органичным для неё способом. "Народное искусство" (формулировка, от казенности которой у меня аж зубы сводит) берёт тем, что оно - без запинки, простодушием своим и искренностью. Тем, что наиболее легко нам должно даваться, и одновременно кажется таким небезопасным в современном мире.

Музыкальное сопровождение моих последних дней: жужжит дрель, жужжит болгарка (это я скребу от старой краски старый дом), по пяти раз на дню воют ракетные сирены. Бешено гудит дорожная техника, на каком-то древнем тюркском наречии лопочут дорожные рабочие (это нам делают дорогу, которая никому не нужна, чтоб вы там провалились все, дорогие муниципальные власти, со своим тупым “благоустройством”). Драгоценный сосед настучал, куда надо, что ему мешают наши деревья, и теперь у нас перед домом знаменитое кронирование по-брянски - это когда оставляют изуродованный пень высотой метра три, дерево, умирая, судорожно пытается обрасти водяной порослью, а все ходят вокруг и говорят: “Какая крона стала аккуратная, очень красиво и удобно!”. Я на этом фоне стараюсь не желать никому бесконечного веерного поноса, делать, что можно сделать, помогать тем, кому еще можно помочь. Помогать традиционно получается плохо, и от этого как-то дико болит душа, которой, говорят, и вовсе нет, так что, видать, у меня фантомные боли. Хочется в лес, видеть и слышать только лес, дышать только лесом, писать только про лес. За окном, меж тем, палят из пулеметов по дронам. Всякий раз, когда слышу эти очереди, представляю это себе как-то так.

Этим летом крашу дом, на неделе приступили к уличному фасаду. И, господи, сколько же теплой милоты огребаем от людей. Посмотреть процесс уже наведалась половина деревни. Мужички, конечно, с рекомендациями: "да что твоя болгарка - наждаком надо чистить!" или "олифой, олифой красочку разбавь, густая сильно". Тётушки, те больше подходят выразить поддержку. Какие молодцы, говорят. Какая красота! Эстетическую сторону вопроса отмечают и дорожные рабочие, которые делают нам тут улицу. Подойдут, попросят кипяточку в обед и обязательно прицокнут языком: "Очень красиво!". Или просто идут мимо и кричат с дороги: "Бог в помощь!", - что тоже очень приятно, когда прям под руку приходится. На улице нашей домов под доской почти не осталось, все больше сайдинг, металлопрофиль, тротуарная плитка. И тем, кто упрямо сохраняет свои хатки деревянными, подновляет резьбу на окнах, сажает цветы в палисаднике, я от всей души благодарна. Это серьёзный труд, но труд этот, на мой взгляд, сохраняет душу дома. Ты вкладываешь в свой дом часть себя, и часть тебя становится его духом - как-то так это все устроено. Потом сидишь зимним вечером в тишине, рассматриваешь морозные узоры на окнах и думаешь: "Отчего ж это мне так хорошо сейчас?". А это дом тебя баюкает, старается. Укроет невидимым лоскутным одеялом, и спать.

"Ядреная антоновка - к веселому году".

Единственное, что может спасти смертельно раненного кота, - это глоток бензина, конечно. Но что вы думаете о том, что в связи с известным дефицитом в округе замолчали бензотриммеры? Трава опосля дождей прёт, как бешеная, но в тишине.