ORDER

Часть III Если объединить идеи Панова и Назаретяна, вырисовываются три базовые траектории. Первая - фрагментация (многополярный мир). Мир продолжает распадаться на конкурирующие блоки, кризисы учащаются, а управляемость снижается. В этом случае глобальная система становится более конфликтной, а риск крупных ошибок растет. Вторая - технократическая стабилизация (гегемонизм/силовой глобальный порядок). Государства усиливают контроль, цифровой мониторинг и алгоритмическое управление. Это может снизить хаотичность, но ценой свободы, политического плюрализма и части классических демократических процедур. Третья - качественная трансформация (договорной принцип сосуществования с международными институтами и расширенными полномочиями). Под давлением кризисов появляются новые нормы, новые институты и новые формы ответственности. Это самый неопределенный, но и самый важный вариант. Он не гарантирован, но именно он дает шанс на выход из нынешнего дисбаланса без катастрофы. Современная эпоха опасна не одной большой угрозой, а совмещением сразу нескольких. Ядерное оружие остается фактором предельного риска. ИИ меняет экономику и управление. Геополитическая конкуренция усиливает недоверие. Международные институты выглядят все менее способными сдерживать эскалацию. Все это вместе создает ситуацию, в которой скорость изменений превышает способность общества их осмыслить. В этом и состоит общий смысл теорий Панова: время между историческими переломами сокращается. И Назаретяна: если растет мощь инструментов, а культура ограничения не успевает за ней - цивилизация входит в зону риска. Современный мир, похоже, как раз и находится в такой зоне, а точка сингулярности лежит в горизонте до 2050 года.

Часть II Это опасно не потому, что ядерный удар неизбежен, а потому, что снижается психологический и политический порог, за которым начинается неконтролируемая эскалация. С точки зрения Назаретяна, это очень тревожный признак: культурные барьеры, удерживающие технологическую мощь от перехода в катастрофу, становятся слабее. Иранский кейс показывает ту же проблему с другой стороны. Когда государство приближается к пороговому ядерному статусу, это меняет не только региональный баланс сил, но и само представление о том, что считается нормальным в мировой политике. Еще несколько десятилетий назад ядерное оружие воспринималось как исключительный инструмент сверхдержав. Сегодня оно все чаще рассматривается как возможный элемент стратегии выживания для региональных игроков. Это означает, что мир входит в фазу, где старый режим нераспространения сохраняется формально, но его внутренний авторитет и практическая эффективность снижаются. Чем больше государств находятся вблизи ядерного порога, тем сложнее удерживать систему в прежнем виде. Здесь снова работает логика техно-гуманитарного баланса: технологии распространяются быстрее, чем способность международного сообщества создать новую устойчивую систему ограничений. Соперничество США и Китая в этой рамке выглядит не просто как борьба за лидерство, а как столкновение двух моделей организации будущего. Речь идет уже не только о территориях, торговле или военных базах. На кону - контроль над данными, вычислительной инфраструктурой, полупроводниками, редкоземельными материалами и в целом над технологическими стандартами следующей эпохи и, соответственно, контроль над архитектурой мирового порядка. Американская модель сильна благодаря инновационной среде, глобальным сетям капитала, университетам, рынку и открытому обмену знаниями. Китайская модель опирается на государственную координацию, контроль над данными и долгосрочное планирование. Обе модели эффективны, но каждая несет собственные ограничения. У американской системы слабым местом становится внутренняя политическая и культурная фрагментация. У китайской - риск того, что слишком жесткая централизация начнет тормозить гибкость и способность к нестандартным решениям. Иными словами, технологическая мощь еще не означает устойчивость. Это очень важный вывод для геополитического анализа: лидерство в технологиях не гарантирует победы в исторической перспективе. Искусственный интеллект усиливает все описанные процессы. Его главная особенность не в том, что он заменит человека завтра, а в том, что он уже сейчас меняет структуру принятия решений. Все больше сфер - от финансов до управления рисками и информационных операций - переходят в режим, где человек не успевает обрабатывать объем данных без машинной поддержки. Это создает несколько последствий. Во-первых, меняется рынок труда: автоматизируются не только физические, но и когнитивные функции. Во-вторых, меняется политическое управление: решения начинают зависеть от алгоритмов, прогнозных моделей и аналитических систем. В-третьих, растет риск того, что общество будет жить в среде синтетических нарративов, где граница между реальностью и генерацией все труднее различима. При этом важно не впадать в технологический фатализм. Современный ИИ не обладает самостоятельной политической волей и не является полноценным субъектом истории. Но он уже становится инфраструктурой власти. А это значит, что вопрос теперь состоит не в том, заменит ли машина человека, а в том, кто будет контролировать машины, через которые человек управляет обществом.

Техно-гуманитарный баланс и сжатие исторического времени по Панову и Назаретяну Часть I Современный мировой порядок все труднее описывать языком классической геополитики. Традиционные категории - баланс сил, сферы влияния, ядерное сдерживание, союзнические блоки - по-прежнему важны, но уже не исчерпывают происходящее. На первый план выходит другой вопрос: успевают ли политические, культурные и институциональные механизмы адаптироваться к тем технологическим возможностям, которые сама цивилизация создает? Именно здесь особенно полезны две теоретические рамки - модель ускорения исторического развития Александра Панова и теория техно-гуманитарного баланса Акопа Назаретяна. Первая помогает понять, почему кризисы, технологические скачки и политические переломы происходят все чаще и выглядят все более сжатыми по времени. Вторая объясняет, почему рост технической мощи без соответствующего развития норм, ограничений и институтов рано или поздно создает угрозу для самой цивилизации. Идея Панова сводится к тому, что история развивается неравномерно. Долгие эпохи сменяются все более короткими периодами перемен. Если смотреть на очень длинную перспективу, видно, что между крупными этапами эволюции проходит все меньше времени. Когда-то человечество тысячелетиями жило в почти неизменных аграрных структурах. Затем индустриальная революция изменила мир за считанные столетия. Потом цифровая революция перестроила экономику, коммуникации и политику уже за десятилетия. Смысл этой модели не в том, чтобы предсказать конкретную дату какого-то финального события. Ее задача - показать, что темп изменений ускоряется, а значит, общества получают все меньше времени на адаптацию. Политические институты, которые раньше перестраивались медленно, теперь вынуждены реагировать на технологические и социальные изменения почти в режиме постоянной аварийной настройки. Поэтому современный кризис - это не просто один конфликт или одна война, а состояние системы, в которой слишком много событий происходит одновременно и слишком быстро. Назаретян предложил очень сильную и, по сути, универсальную мысль: цивилизации выживают не потому, что у них нет опасных технологий, а потому, что они постепенно вырабатывают более сложные механизмы самоконтроля. Чем мощнее инструменты, тем выше должна быть культура ограничения насилия, ответственность элит, устойчивость институтов и внутренняя готовность общества к самоограничению. Исторически это хорошо видно. Появление новых видов оружия, рост армии, развитие промышленности, а позже ядерные технологии - все это каждый раз создавало риск, что разрушительная мощь окажется сильнее человеческой способности ею управлять. Но общества, которые выживали, обычно не отказывались от технологий. Они вырабатывали новые правила, новые табу, новые формы легитимности и новые институты контроля. Именно поэтому теория Назаретяна особенно актуальна сегодня. Современный мир располагает средствами разрушения, коммуникации и манипуляции, которые намного мощнее тех моральных и правовых конструкций, на которых еще во многом держится международная система. Это и есть главный риск: инструментальный потенциал растет быстрее, чем способность общества удерживать его в рамках. В этом смысле конфликт вокруг Украины важен не только сам по себе, но и как симптом более широкой тенденции. Он показывает, насколько ослабли нормы, которые долгое время считались основой международной безопасности. Ядерная риторика, демонстративные угрозы, обсуждение эскалации, расширение зон риска - все это означает, что прежние ограничения уже не работают так, как работали раньше. Здесь важно не упрощать ситуацию до прямой схемы «завтра наступит ядерная мировая война». Речь идет о другом: ядерное оружие и связанные с ним нормы перестали быть абсолютно неприкосновенным табу. Само обсуждение допустимости риска стало более привычным.

Часть 3 Для государства это оборачивается не только фискальной нагрузкой, но и делегитимацией: гражданин, платящий высокие налоги и ожидающий защиты в обмен на лояльность, видит, что государство не только не защищает его от угрозы, но и словно подкармливает носителей этой угрозы. Так идея интеграции превращается в инструмент эрозии доверия к институтам. В результате западные общества приходят к неприятному развилочному пункту, в котором иллюзии больше не работают. Мягкая интеграция, ставка на то, что экономический комфорт и мягкая культура размоют религиозное ядро, не сработала там, где речь идет о политическом исламе и других радикальных идеологиях, строящих идентичность на антагонизме к Западу. Это вынуждает ставить вопрос в жестких терминах. Первый вариант - переход к открытой политике жесткой ассимиляции: признать право на присутствие только при отказе от политической формы религии, при принятии верховенства светского закона, с угрозой депортации, лишения статуса или уголовного преследования за попытки навязать альтернативный правовой порядок. Второй вариант - фактическая сегрегация и ограничение контакта: «стена» в широком смысле, когда общество минимизирует проникновение носителей радикального кода внутрь и старается локализовать уже сформировавшиеся анклавы, выстраивая вокруг них режим постоянного мониторинга и сдерживания. Для многих западных элит оба пути идеологически неприемлемы, потому что противоречат глобалистскому и универсалистскому нарративу. Но де-факто именно к этим практикам движутся государства, которые чувствуют угрозу наиболее остро. Эмиграция коренного населения в более безопасные районы, рост правых партий, требующих контроля границ, ужесточение миграционной и гражданской политики - это формы голосования ногами и бюллетенями против провалившегося интеграционного эксперимента. Люди сигнализируют: цена идентичностного и физического риска стала выше той моральной стоимости, которую общество готово платить за мультикультурный идеал. На этом фоне исходный вопрос - можно ли «договориться» с теми, кто ставит своей высшей моральной целью уничтожение Запада как зла - получает довольно однозначный ответ. Договориться в смысле разделить общие ценности и построить общее политическое пространство невозможно. Здесь нет почвы для компромисса, потому что компромисс в их координатах - предательство веры. То, что реально возможно - это управляемое сосуществование в формате холодной войны: жесткое сдерживание, ограничение ресурсов, разрушение организационных сетей, постоянный контроль и минимизация проникновения внутрь институциональной ткани. Это не мир, а постоянный конфликт низкой или средней интенсивности, зажатый в технические, силовые и правовые рамки. Политика как искусство наименьшего зла в этой конфигурации перестает быть гуманистической метафорой и становится буквально задачей стратегического расчета: как удерживать чуждую и враждебную идеологию на уровне локальной угрозы, не давая ей превратиться в экзистенциальный вызов, и при этом не разрушить собственные институты изнутри. Наименьшее зло здесь - не в попытке всех примирить, а в отказе от иллюзий, признании структурной несовместимости и выстраивании такой системы, в которой цена перехода к тотальному насилию остается неприемлемой для всех основных центров силы, а носители радикального мифа лишены возможности конвертировать свое «безумие» в массовую, хорошо организованную и ресурсно обеспеченную агрессию.

Часть 2 Для значительной части верующих предложение поставить светский закон выше шариата воспринимается как форма отступничества. Там, где ислам выступает не как культурный фон, а как всеобъемлющая система, разделение на «частное» и «публичное» оказывается искусственным и не принимается изнутри. В результате вместо интеграции по западному сценарию - «живи, как хочешь, только соблюдай общие правила» - мы сталкиваемся с обратной динамикой: требования адаптировать сами общественные институты, право, пространство символов под религиозные нормы. То, что в европейском сознании представлялось взаимным обменом и компромиссом, в части исламских сред воспринимается как одностороннее навязывание чуждого и нечистого порядка, который должен быть либо отвергнут, либо подчинен. Эта ценностная несовместимость особенно резко проявилась на фоне миграционных волн и политики мультикультурализма. Западный проект исходил из допущения, что культурное многообразие, подкрепленное социальным государством, создаст «плавильный котел», где исходные различия постепенно размоются. Но там, где религия не ограничивается символическими практиками, а задает всеобъемлющий код повседневности, мультикультурализм превратился не в интеграцию, а в систему параллельных миров. Внутри принимающего общества формируются анклавы с собственной нормой, и чем сильнее давление на них ассимилироваться, тем легче радикальным проповедникам превращать любое требование светского государства в доказательство «войны против ислама». На этом фоне особенно показательным выглядит контраст между Западной и Восточной Европой. В странах, сознательно отказавшихся от широкого приема мигрантов из исламского мира, - вроде Польши и Венгрии - уровень религиозно мотивированного политического насилия и террористической угрозы на порядок ниже, чем в Германии, Франции или Швеции. Это не означает, что там нет преступности или насилия - оно есть, но носит преимущественно бытовой характер, связанный с алкоголем, социальными конфликтами, внутренним криминалом. Бытовое насилие, как бы оно ни было неприятно, почти не обладает мобилизационным потенциалом: оно не превращается в массовое движение «ради идеи», не формирует сетей, готовых умирать за метафизическую цель. И наоборот, политическое насилие, вдохновленное религиозным или идеологическим мифом, немедленно выстраивает вокруг себя нарратив фронта, долга, чести, спасения. Из единичного акта оно превращается в символ, из символа - в пример, а из примера - в инструмент рекрутирования. Вторая трещина в либеральной конструкции проходит по линии экономики. Построенный после войны европейский «welfare state» предполагал перераспределение ресурсов от работающего большинства к тем, кто временно или постоянно нуждается в поддержке, при этом молчаливо подразумевалось, что все участники игры разделяют базовый общественный договор: они признают легитимность институтов, законов и культурных норм. Массовая миграция, особенно при слабой интеграции на рынке труда, этот контракт взрывает. С точки зрения «сухой бухгалтерии» человек, который не работает и живет на пособия, становится чистым потребителем бюджета. Если эта группа небольшая и идет по линии «своих» (пожилые, временно безработные, инвалиды), общество воспринимает перераспределение как часть солидарности. Но когда значительная доля реципиентов воспринимается как внешняя, культурно чужая и, к тому же, демонстративно не принимающая местные нормы, механизм легитимности ломается. Налогоплательщик начинает ощущать, что его принуждают финансировать не социальную ткань, а рост анклавов, часть которых враждебно относится к самому существованию общества, которое их содержит. Эта экономическая трещина соединяется с ценностной и политической. Наличие слоя мигрантов, которые с высокой вероятностью останутся чистыми реципиентами бюджета, да еще и с иным ценностным ядром, воспринимается не как «инвестиция в будущее», а как принудительное перераспределение в пользу потенциально враждебной среды. Как акт национального предательства и внутреннего заговора о замещении.

Запад на идеологической развилке Часть 1 Политическая мысль последних столетий двигалась от циничной формулы Бисмарка «политика - искусство возможного» к более сложной и неприятной истине: в условиях века ядерного оружия и взаимозависимого мира политика для крупных держав превратилась в «искусство наименьшего зла». Не потому, что элиты внезапно стали гуманнее, а потому, что поле возможностей радикально изменилось. Если раньше война могла обнулить противника и одновременно укрепить победителя, то появление оружия массового уничтожения, глобальной экономики и внутреннего гуманистического давления сделало тотальное насилие самоубийственным. В этой точке на сцену выходит новый слой ограничителей - нормы международного права, концепции прав человека, общественное мнение - которые не отменяют логику силы, но вынуждают ее действовать в более узком коридоре. Однако этот коридор изначально проектировался под акторов одного типа: рациональные национальные государства в вестфальской логике, для которых выживание и материальные интересы важнее метафизики. В этой конфигурации «наименьшее зло» поддается хотя бы приблизительной калькуляции: можно сопоставлять потери и выгоды, прогнозировать эскалацию, оценивать, насколько применение силы сейчас уменьшит вероятность более масштабного конфликта в будущем. Право здесь играет роль не абсолютного морального кодекса, а инструмента - оно задает рамки допустимого, повышает цену нарушения, создает язык, на котором государства оправдывают свои действия и договариваются о границах. Отсюда гуманитарные интервенции, «ответственность защищать», процедурная необходимость в западных демократиях сначала убедить собственное общество в наличии угрозы, а уже потом начинать операции. Но этот механизм сравнительно работает только там, где обе стороны признают базовую рациональность выживания и некоторую общую структуру интересов. В тот момент, когда в поле входят акторы, для которых уничтожение западного общества выступает не побочным эффектом, а осознанной моральной целью, система дает сбой. Для западного сознания, построенного на секулярном материализме, вера в спасение души, рай, сакральную войну выглядит безумием, потому что она опирается на фикцию, недоступную проверке. С этой точки зрения общество, которое добровольно готово жертвовать своим физическим существованием ради метафизического мифа, действительно действует иррационально. Но политический анализ вынужден признать неприятную вещь: даже если исходная вера - миф и «объективное безумие», акторы, ее разделяющие, действуют внутри нее последовательно и структурно. У них есть цели, средства, представление о долговременных выгодах и допустимых потерях. Это не хаотический психоз, а цельная альтернативная рациональность, где в функцию полезности включены нематериальные блага, которые для светского аналитика являются пустым местом. Именно здесь ломается либеральная иллюзия о возможности «договориться со всеми» через универсальные процедуры, торговлю и мягкую силу. Если противник на базовом ценностном уровне считает тебя онтологическим злом, подлежащим уничтожению или подчинению, то договор в привычном смысле - как поиск устойчивого компромисса - невозможен. В лучшем случае возможна тактическая передышка, перемирие, временное совпадение интересов. Но сама структура цели не позволяет выстроить долгосрочный мир. Западные общества, особенно после Второй мировой войны, жили в гипотезе, что экономический человек вытеснит человека религиозного: доступ к благам, социальному лифту, потреблению и базовой безопасности переплавит любые идентичности в лояльность к светскому государству. Ислам в этой логике должен был превратиться в личную веру, как христианство для большинства европейцев - важную для частной жизни, но эмоционально и институционально отделенную от политики и права. Эта гипотеза на практике оказалась либо грубо неполной, либо просто неверной. Ислам в своих политических и правовых формах - это не только вера, но и комплексный нормативный порядок, претендующий на регулирование всех сфер жизни.

Вот она колхозная соборность: «новые люди» в рядах всех партий Госдумы на открытии памятника Сталину.

В США уже существует целая сеть подобных школ - «Alpha School». Стоимость обучения от 40 000 долларов в год. Индивидуальный ассистент помогает ребенку осваивать учебный материал без привязки к его возрасту и классу, подстраиваясь под индивидуальные особенности и интересы. Именно то, что мы и писали. В итоге эффективность у учащихся выросла в 2-3 раза по сравнению с обычной школьной программой. Поэтому стоит не бороться с ИИ в образовании, а внедрять его и использовать максимально эффективно. Уже сейчас обычные бесплатные агенты (сам использую для этих целей) могут в диалоговых окнах строить график обучения, составлять план по темам, давать ссылки на дополнительные материалы, тесты и контрольные на закрепление знаний, проверку усвоенного материала. Причем сжимать или растягивать годовую программу до нескольких месяцев, объединять смежные предметы в один урок и так далее. В итоге у ребенка формируется другое понимание процесса обучения: экспериментальность, отсутствие страха ошибиться, интерес исследователя, формирование своих интересов и увлечений, которые ассистент расширяет, погружает в них, помогает раскрыть в себе скрытые способности.

Китайская промышленность по производству редкоземельных элементов имеет серьезные недостатки, предупреждают исследователи — South China Morning Post. Новое исследование показало, что Китай отстает от Японии и США по количеству ключевых патентов в области передовых технологий, связанных с редкоземельными элементами. «Китай не занимает лидирующие позиции в освоении ключевых технологий в некоторых областях», — написали исследователи в бюллетене Китайской академии наук. Ученые из Китайского университета науки и технологий пришли к выводу, что ключевые патенты, лежащие в основе передовых функциональных материалов на основе редкоземельных элементов, по-прежнему в значительной степени контролируются Японией и Соединенными Штатами. Китай превзошел конкурентов лишь по нескольким показателям, в частности технологиям, связанным со сплавами, при этом отставая от Японии и США в области материалов для постоянных магнитов. Разрыв был еще более заметен в области каталитических материалов, где США лидировали практически по всем выявленным ключевым технологиям, в то время как Китай не продемонстрировал явного преимущества перед другими крупными конкурентами. Аналогичная тенденция наблюдалась и в области люминесцентных материалов. США сохранили лидерство в большинстве ключевых технологий, в то время как Китай имел преимущество лишь в ограниченном числе кремнийсодержащих материалов, отставая в органических и неорганических люминесцентных материалах, электролюминесцентных технологиях и ряде передовых материальных систем. @brieflyru @rusbri

России не помешали бы некоторые американские идеалы. Поражение в Украине может стать началом новой жизни — шансом вернуться к принципам Декларации независимости, предполагает писатель, колумнист The Wall Street Journal Дэвид Сэттер. 250-летие Декларации независимости…

России не помешали бы некоторые американские идеалы. Поражение в Украине может стать началом новой жизни — шансом вернуться к принципам Декларации независимости, предполагает писатель, колумнист The Wall Street Journal Дэвид Сэттер. 250-летие Декларации независимости имеет значение не только для США, но и для России. По мере того как Россия всё глубже погружается в кризис, вызванный вторжением на Украину, идеалы Декларации могут указать россиянам путь к лучшему, более свободному будущему. На протяжении двух столетий русские боролись за идеи, выраженные в Декларации: что «все люди созданы равными» и «наделены Создателем определенными неотъемлемыми правами». Но их усилия были сведены на нет действиями тех, кто отверг западное влияние в пользу «особого пути» России. Восстание декабристов 1825 года против царя Николая I было частично вдохновлено Американской революцией. По словам осужденного заговорщика: «Народ постигла священная истина — что он существует не для правительств, а правительства должны быть организованы для него». Подавление восстания декабристов и провал реформ в XIX веке привели к триумфу коммунизма и террора. Коммунизм основан на полном отказе от ценностей, которые вдохновляли Американскую революцию. В Советском Союзе, первой стране, основанной на явном атеизме, роль Творца была заменена предполагаемыми интересами рабочего класса. Вскоре рабочий класс был заменен Коммунистической партией, партия — своим аппаратом, аппарат — своим руководством, а руководство — единым правителем. К отдельным людям стали относиться как к сырью для реализации государственных целей. Почти семь десятилетий тоталитарный режим СССР правил посредством террора. Тем не менее, в 1970-х годах произошло столкновение ценностей марксизма и Декларации независимости, которое предопределило судьбу Советского Союза. Для повышения уровня безопасности и сотрудничества в Европе США, Канада, Советский Союз и большинство европейских стран подписали Хельсинкский заключительный акт в 1975 году. Соглашение признавало территориальный статус-кво и способствовало укреплению экономических связей. По настоянию европейских стран в него были включены обещания уважать права человека, которые Советский Союз, как ожидалось, будет игнорировать. Для контроля за соблюдением Советским Союзом Заключительного акта в 1976 году группа советских диссидентов сформировала Московскую Хельсинкскую группу. Группы мониторинга также возникли на Украине, в Литве, Грузии и Армении, а их контактная информация передавалась в Советский Союз через Радио Свобода и «Голос Америки». До подавления советскими властями хельсинкские группы обеспечивали беспрецедентный поток информации о реальных условиях советской жизни внутри СССР. Когда Михаил Горбачёв несколько лет спустя ослабил политические репрессии, идеи этих диссидентских групп были приняты миллионами людей, что сделало распад Советского Союза неизбежным. После падения коммунизма российские газеты на короткое время сосредоточились на необходимости отказа от «классовых ценностей» в пользу универсальных ценностей Запада. Но этот импульс оказался недолговечным. «Молодые реформаторы», работавшие на Бориса Ельцина, организовали быструю передачу гос собственности в частные руки без соблюдения верховенства права. Результатом стали преступные захваты и экономический коллапс. К моменту прихода Владимира Путина к власти в 2000 году все разговоры об универсальных ценностях давно утихли. Возврата к марксизму не произошло, но представление о классовых интересах как о путеводителе общества было заменено абсолютизацией государственных интересов. Верховенство государства и пренебрежительное отношение Путина к человеческой жизни подтверждаются тактикой «мясных штурмов», использованной на Украине. В своей речи 2008 года Путин заявил, что «сохранение управления обширной территорией, сохранение уникального содружества народов при одновременном занятии важного места в мировых делах требует… огромных жертв и лишений со стороны нашего народа». В условиях возможного поражения России на Украине, дух Декларации независимости необходим ей как никогда. Отсутствие ее ценностей обуславливает рабство и массовые убийства, характерные для настоящего и прошлого России. Авторы Декларации независимости понимали, что только правительство, признающее источник легитимности, стоящий выше политики, может защитить индивида от государства. Если люди «наделены своим Создателем определенными неотъемлемыми правами», то ни одно коллективное образование не имеет права на тотальное господство. Россия может извлечь выгоду из поражения в войне. Поражение в Крымской войне привело к освобождению крепостных. Поражение в русско-японской войне привело к принятию первой конституции России. Проигрыш в холодной войне привел к краху коммунизма. Поражение на Украине может создать необходимые условия для нового начала, но только если Россия примет доктрину неотъемлемой ценности и свободы, воплощенную в Декларации независимости. Подписаться | Сайт | Х

Интересное интервью для зарубежной прессы со стороны молодого Кирилла Кабанова (тоже бывший сотрудник ФСБ), который сегодня входит в СПЧ при президенте. В Советском Союзе организованная преступность официально отрицалась, но фактически существовала. Институт воров в законе зарождался и стимулировался ЧК и НКВД для контроля над заключенными и подавления политических оппонентов. Цеховики и теневики кормили преступность, а КГБ при Андропове уже внедрялось в эту среду, хотя публично это не признавалось. После распада СССР в серьезный бизнес пришли «комсомольцы» с доступом к административному ресурсу и фарцовщики, работавшие с валютой и иностранцами. Многие из них были агентами КГБ, что давало им защиту от милиции. Эти люди, такие как Ходорковский, Гусинский, Авен и Фридман, стали подбирать бывших сотрудников КГБ, формируя новую бизнес-элиту. Приход сотрудников госбезопасности в бизнес привел к новому витку преступности. Они создавали «врагов» для «крышевания» и решали коррупционные вопросы, используя старую агентуру в бюрократическом аппарате. Это привело к разветвлению коррупционного бизнеса и использованию властного ресурса для передела сфер влияния. Официальное признание организованной преступности в России произошло после того, как американцы(!) поставили это условием для оказания помощи правоохранительным органам. Массовая амнистия после 1991 года освободила множество воров, которые стали набирать «бригады». Однако основными группировками стали спортсмены и кавказские бандиты, многие из которых позже перешли на официальную службу в спецслужбах (Кабанов утверждает, что Шамиль Басаев - офицер ГРУ). В 90-е годы сформировалась система «синих» (криминальных) и «красных» (властных) крыш. «Красные» крыши, представленные сотрудниками госбезопасности, использовали криминал как «страшилку» для бизнеса, чтобы затем предложить свои услуги по защите. Это привело к войнам между госбезопасностью и РУОП за контроль над потоками контрабанды, приносящими огромные доходы. Организованные преступные группы 90-х годов, такие как казанские или солнцевские, распадались из-за внутренних конфликтов и зависти, часто с кровопролитием. К концу 90-х бизнес стал требовать стабильности, и конфликты стали решаться административным ресурсом, а не заказными убийствами. Однако с 2005-2006 годов убийства вернулись, так как законы перестали работать, и вопросы решались физическим устранением. Современный криминал не воюет с властью, а интегрируется в нее. Многие бывшие криминальные авторитеты и люди с криминальным прошлым успешно проходят во власть, покупая места в Государственной Думе и Сенате за миллионы долларов. Это обеспечивает им неприкосновенность и возможность использовать административный ресурс для решения своих экономических задач, включая рейдерские захваты. Убийства людей, занимающихся расследованием коррупции, таких как Юрий Щекочихин и зампредседателя Центробанка Козлов, показывают, что основной криминал находится во власти. Эти убийства, выполненные методами 90-х годов, демонстрируют беспредел, когда нарушаются даже криминальные «понятия», такие как неприкосновенность семей и детей.

(Наблюдая, как все основные партии России проводят сейчас свои съезды) На днях были какие-то странные «инсайды», что высшее начальство якобы хочет отменить выборы в Госдуму. Но вообще-то выборы в России, даже со всеми их изворотами – это ещё и важное явление противопоставления нашей страны и Украины. Дескать, у вас на Украине «просроченный президент», выборы проводить не хотите, и оттого всё нелегитимно, настоящая хунта; у нас – всё законно». «Законность» вообще важный пункт для нашего начальства, в т.ч. это и страховка на будущее, которое может быть совсем не таким, как сегодняшняя действительность. Это возможность заявить тогда «какой-нибудь комиссии»: «А я всё делал по закону, не по произволу. В любой стране люди вынуждены подчиняться закону». (В послесталинское время, после 1953 года если кого-то судили, поражали в правах, то именно с формулировками про «несоблюдение социалистической законности», за «произвол». Да и в первую амнистию Берии в 1939 году чистили ежовский аппарат НКВД именно по той же формуле)

Хитро делает «Единая Россия» (помимо того, что их поддерживает Путин), где форвардом идет Лавров с его медийной узнаваемостью (всем же не объяснить провальность внешних треков) по скандальным «херам собачьим», на слуху, представитель «жесткой руки» во власти (охват на всю страну по телеку), за ним технократ Собянин для москвичей, чтобы создавать у 30 млн населения ощущение «стабильности» (клали, кладем и будем класть бордюры), потом «окопная правда» от военкоров в лице Поддубного (это уже на медийный электорат «журналистского братства»), дальше медиа-империя и православная паства за Львовой-Беловой (теперь жена Малофеева) + патриотический нижний сегмент в виде «общин» и «студенческих братств монархистов», замыкает участник боевых действий Головин, чтобы взять голоса семей и близкого окружения воюющих.

ZА БЫТЬ ПУТИНА фото

Наверное самодержавие с чертой оседлости, политическим поражением по религиозным соображениям и черносотенными погромами предпринимательских кварталов на Пурим?

Терпение - это не качество, это порок.

Говорили с вами в 2023 году, что в условиях кризиса управления - партии будут двигаться по пути консолидации вокруг одной центральной идеи - соборность. Соборность - это не то, как она заявлена терминологически (добровольное единство решения). Соборность - это имитация единства принятия решения через симулирование парламентской деятельности. Поэтому в условиях усиления внешнего давления - внутренние процессы все чаще и откровеннее будут оголять свое настоящее внутреннее содержание. Но, конечно же, не смотря на это, надо говорить и говорить, что - да, парламентаризм нужен. Нужно упрощение регистрации политических партий. Снижение проходного барьера. И принятие механизма разделения властей и мониторинга за прозрачностью их деятельности. Все это в идеале. В реальности есть только две силы, стремящиеся навстречу друг другу с огромным потенциалом разрушения: внутренний авторитаризм и внешнее давление (экономическое, политическое и военное).

Все верно пишут и Тени Руси, и Гращенков, и много кто еще. И если этому давлению сверху не будет дан отпор, то власть окончательно отменит любые ограничения для себя. И под видом «безопасности» и «национальных угроз» примет переход на плановую экономику. К сожалению, ничто и никто внутри сегодня не способен оказать этот отпор. Поэтому суверенная демократия переходит в авторитаризм. А дальше неминуемо в диктатуру. Или где-то посредине происходит кризис управления под внешним давлением. И система рассыпается.