Пластмассовый мир

По пути на Алтай успели заехать в знаменитый алматинский яблочный пояс — на родину дикой яблони Сиверса и "апорта". Местные гордятся этим брендом, и совершенно справедливо, но есть нюанс. Яблони Сиверса и "апорт" растут в редком микроклимате Тянь-Шаня, примерно между 800 и 1200 метрами над уровнем моря. Этот яблочный пояс страдает от изменения климата и смога, но самое главное бедствие — тотальная застройка, которая движется всё дальше вверх. После распада СССР бывшие совхозные земли ушли в частные руки, и инвесторам стало выгоднее строить ЖК с видом на горы, чем возиться с капризными садами. И вот во время прогулки по садам местные товарищи, ученые и предприниматели, спросили у меня, что лучше делать. Какие действия надо предпринять, чтобы сажать яблони снова стало выгоднее, чем строить высотки? Но тут на ум приходят только мудрые слова Марко Армиеро: сила экологической гуманитаристики заключается не в поиске простых и быстрых решений, а постановке правильных вопросов. Кому именно должно быть "выгодно"? Что значит "лучше" и для кого? Почему природа обязательно должна быть "выгодной", чтобы ее имело смысл защищать? Тяжело работать с гуманитариями: люди ищут решения и строят планы, а мы задаем еще больше вопросов и никак не хотим спускаться на землю, к удобрениям и системам полива. Но обсуждать экологические проблемы без социального и политического контекста, который их создает — это все то же самое лечение перелома ибупрофеном. Поэтому экологические гуманитарные науки как яблони Сиверса, растут не везде и только при определенных условиях.

Стоило только написать об Одиссее, как настала пора собирать чемодан для очередной поездки на Алтай. Упаковываю вещи и рассуждаю о том, чем, собственно, отличаются мои мотивы от мотивов Одиссея, которого Пенелопа уговаривала остаться. Сдались бы мне все эти приключения, если бы я не хотел увидеть свое имя на новой обложке и новые строчки в резюме? Интересным образом, в перерыве между сборами в руки попала "Теория сумки" Урсулы Ле Гуин. Если вкратце, это мастрид о том, что не копье и не топор, а сумка собирательницы была первым человеческим орудием в истории. Мы начали свой путь не с завоеваний и убийств, а с собирания плодов, которые потом приносили к теплу домашнего очага. Потом Ле Гуин делает еще один ход и предлагает выстраивать нарративы так же — не через последовательность героических действий, ведущих к победоносному или трагическому финалу, а как повествование-контейнер, вмещающее большую, несводимую множественность, частью которой мы является. Что характерно, все мои инструменты в чемодане — это скорее "сумки", чем "копья". Камера, рекордеры и коптер нужны, чтобы унести с собой побольше видов, образов и, главное, историй — хороших и разных. Историям и их рассказчикам не надо умирать, чтобы стать частью нашего улова, и даже наоборот — у рассказанной и записанной истории больше шансов уцелеть в потоке времени. Так что грядущие поля — это скорее собирательство, чем охота. Скоро буду делиться здесь урожаем. Главное, чтобы на Алтае обошлось без циклопов и сирен

Нолановская Одиссея и антропоцен Я пытался удержаться от этого поста, потому что запрыгивать в тренды — это недостаточно нишево. Но если вы это читаете, значит у меня не получилось. В свое оправдание могу сказать, что "Одиссею" Нолана я смотрел в компании с другим представителем мюнхенской школы экологической гуманитаристики, поэтому даже на этот трендовый фильм у нас есть три довольно нишевые жалобы. Первая заключается в том, что сюжетная дуга Одиссея не раскрыта. Оригинальный Одиссей собирается брать Трою за три дня и освобождать Елену Прекрасную. Только потом он понимает, что его втянули в жестокую кровавую авантюру, и вовсе не ради любви и справедливости. Именно это делает Одиссею уникальным антивоенным текстом, который актуален в 2026 году так же, как почти три тысячи лет назад. Но нолановский Одиссей с самого начала слишком мудрый и уставший. Нам сразу же подают Одиссея средней прожарки — это превращает фильм из увлекательного путешествия вместе с героем в слишком прямой манифест. Мы заплатили по 18 евро, чтобы пройти весь процесс вместе с Одиссеем, а нас сразу поставили перед фактом, что к чему в этой истории. Вторую жалобу мы хотели бы предъявить за расколдовывание мира. У Нолана он слишком рационален и пассивен. Настоящая магия заключается не в наличии монстров, призраков и демонов, а в сложной и тесной взаимосвязи между мыслями и поступками человека и миром вокруг него. У Нолана шторм — это просто разбушевавшаяся стихия, а у Гомера — последствия конкретных действий Одиссея, которые и заставляют его в итоге переосмыслить свои ценности. И наконец третья жалоба, связанная с предыдущей — за упущенный шанс сделать нарратив больше-чем-человеческим. Многие могли бы теперь согласиться с Гомером, что политические и природные катастрофы — это две стороны одной медали. Я/мы все сейчас немножко Одиссей, пытающийся найти путь домой в бушующем неуправляемом океане. У Одиссея это получается, когда он вынужденно вживается в образ немощного нищего старика, который может взаимодействовать с миром только через опыт, мудрость и дипломатию, а не грубую силу. Это гораздо более сильная концовка, чем просто уход в боевик и мелодраму. Но в любом случае саму попытку обернуться назад и посмотреть, откуда мы вообще пришли, мы категорически приветствуем. Голливудский блокбастер — лучший Троянский конь, в который можно упаковать правильные идеи. Этим фильм и хорош

Этой осенью мои коллеги и товарищи организуют в Ереване конференцию "Unionize the Science (🤌🏻): Agency and Infrastructures of Knowledge in Eurasia, 20th – 21st Centuries". Основной фокус на географии знания, исследовательской инфраструктуре, трансфере знаний и технологий. Даты конференции — 5-7 ноября 2026 г., дедлайн — 2 августа, подробности и форма для подачи докладов здесь. Я тоже планирую быть там с докладом о советской науке и климате на Алтае, так что можем увидеться. Но организаторы намекнули, что примут мой доклад только если я опубликую анонс и сделаю ссылку на их телеграм-канал Хроники кремниевых долин, где они пишут об истории науки и технологий в Советском Союзе, что я и делаю — из чувства цеховой солидарности и по зову сердца.

Держать один проект в разработке — непозволительная роскошь для европейского исследователя на срочном контракте. Поэтому недавно пришлось начитывать литературу про фотографию и визуальность в (пост)колониальном контексте. Ключевой сюжет заключается в том, что камера это инструмент не только для создания изображений, но и для символического присвоения пространства. Фотография превращает территорию и её обитателей в изображение — в объект, который можно каталогизировать, измерить, вставить в книгу или отчет. Так пространство постепенно превращается из неведомого и неподвластного в знакомое и управляемое. И вот с этим знанием я возвращаюсь к травелогам Лидии Полторацкой, которая объехала Алтай в 1870-е годы, задолго до появления визуальной антропологии. На берегах озера Маркаколь, которое еще совсем недавно было китайским, она пыталась снять на фото прекрасный горный пейзаж, что вызвало бурю эмоций со стороны местных жителей. Уездный начальник попытался выяснить, в чем проблема, и услышал замечательный агрумент: Русские приходят — снимут машиной землю — и станет земля русская. Как выяснилось, лет за 12 до Полторацкой местные парни, руководствуясь этими же соображениями, попортили здоровье и оборудование российским топографам, которые провели съемку местности. И что характерно, после их визита земля действительно стала русская — прогноз оказался точнее, чем у некоторых современных политологов. Вот в чем заключается великая и ужасная сила академической науки — твои тезисы для многих звучат как глупое забавное суеверие, если ты пасешь овец на Алтае, но стоит только получить докторскую степень в европейском университете — и это уже глубокая постколониальная теория. Полторацкой, кстати, все же удалось найти общий язык с местными жителями и даже уговорить их сделать групповое фото. Выстраивать коммуникацию бывает намного легче, когда у тебя за спиной губернатор и вооруженные солдаты. И все же на месте Маркаколя в альбоме оказался вот этот групповой портрет

Какой Саврасов лучше для обложки?

Вакансии сразу трех постдоков появились в проекте коллеги Кати Дозе в Университете Лион 2. Проект называется "Меняющиеся перспективы экологических изменений: история наук о Земле в Центральной Азии и на Кавказе, 1880–2020". Масштабная и интересная тема, но главное, как мы знаем, это захватывающие и красивые поля. Тут есть из чего выбирать: уран и советская горнодобыча в Киргизии, геология и ресурсная экспансия на Памире, сейсмология и планирование на Кавказе. Из требований — знание русского и английского, готовая PhD и архивный опыт. Дедлайн 21 сентября. Если вам близка советская экологическая история и вы ищете работу в Европе, настоятельно рекомендую (а если есть идейно близкие коллеги, которых хочется отправить во Францию, то перешлите им). Подробности по ссылке

В таких вот красивых альпийских пейзажах мы на днях провожали на заслуженный отдых моего научрука, коллегу и товарища Кристофа Мауха — основателя и бессменного руководителя Центра Рэйчел Карсон в Мюнхене. Я впервые услышал о Карсон Центре лет 15 тому назад, когда он был еще только на пути к мировому господству научному лидерству, а в 2018 стал его частью. Это уникальный институт, о котором по-прежнему знают все, кто работает в нашем поле. И как бы мы ни ценили демократию и коллектив, роль руководителя в функционировании научного инстиута огромна. Как сказал Кристоф в своей финальной речи, главное удовольствие для профессора на финальном этапе карьеры — видеть вокруг множество молодых людей, которые смогут, уже сами по себе, пойти намного дальше и сделать намного больше, чем ты мог себе вообразить в их годы. Иронично, что именно это профессорское счастье представляет собой страшный сон для многих пожилых руководителей. Осознание, которое делит человечество пополам. В итоге раньше всех на пенсию уходят именно те, кого туда провожать хочется меньше всего. Но нам, историкам, хорошо известно, что время неумолимо, и все неуклонно движется к финалу. А экологическим историкам известно также, что именно благодаря этому существует жизнь на планете, и конец одной истории — это всегда начало для другой.

Найти дореволюционные тексты о промышленном загрязнении, написанные обычными людьми, а не экспертами и чиновниками — задача со звездочкой. Его следы в искусстве вещь еще более редкая. Но мы, экологические историки, свой хлеб едим не зря. Представляю вашему вниманию песню "Волжские варяги", написанную неизвестным автором в конце XIX века. Она посвящена мрачному и малоизвестному эпизоду российской истории — катастрофическому загрязнению Волги нефтью, которую транспортировали по реке из Бакинской губернии в центральную Россию. До нас дошли только слова песни, но теперь их можно оживить при помощи ИИ (слова неизвестного поэта XIX века, музыка Suno AI, есть что-то в этом сочетании). Можете кликнуть на трек наверху, представить бескрайние волжские просторы и вчитаться в текст: Отчего над Волгой вьются Тучи чёрные вдали? Это грозно в бой несутся "Нефтяные короли". Эти волжские варяги, Выдвигая свой мазут, Полны бешеной отваги На великий путь идут. Нет нам выхода иного, Как, кляня свою судьбу, Вместо дыма нефтяного Вылетать самим в трубу. Волгари теперь, как буры, Все посредничества ждут, А на них быстрее бури Надвигается мазут. Далеко не с первого раза уловил, что на самом деле значит метафора "волжские варяги", хотя она очень точно характеризует отношение волгарей к нефтепромышленникам. Еще в 1870-е годы по Волге начали ходить первые в мире металлические нефтеналивные танкеры, принадлежавшие Нобелям, и именно их чаще всего винили в загрязнении реки. И варяги, и Нобели были скандинавами. И те, и другие занимались "речным бизнесом". Но у песни есть и второй слой: "варяг" — это синоним назначенца со стороны, человека без корней в той земле, которой руководит. В летописи варягов призвали княжить над чужим народом, и они не стеснялись брать с него дань. Нобели пришли точно так же: со своим капиталом и флотом для добычи российской нефти. Песня как бы намекает, что для русских Волга — матушка, а для шведов — трубопровод. Можно разглядеть в песне и еще один глубокий слой дореволюционной метаиронии, но тогда пост раздуется до размеров главы в книжке — которая, кстати, совсем скоро выходит на русском в НЛО и на английском в CEU Press. Буду держать в курсе

Продолжу свой репортаж из принудительной сауны на любимую тему о власти и обществе в меняющемся климате. Тут в соседнем Берлине полиция помогает прохожим бороться с аномальной жарой, поливая их из водометов. Трогательные кадры о дружбе и взаимопомощи между гражданами и силовиками уже облетели все федеральные газеты, но есть нюанс. Это те же самые водометы, которые регулярно используются для разгона демонстраций климатических активистов и протестов против ультраправых партий, и сидят в них те же самые полицейские. Вот еще одно видео с Ютуба, чуть менее веселое. Есть и еще один нюанс: одна такая машина стоит миллион евро, а всего их в Германии 80. Тем временем, прямо сейчас кто-то пытается выжить в берлинских клиниках при сорокоградусной жаре без кондиционеров, потому что на них у государства денег нет. По понятным причинам, удается это не только лишь всем. Количество жертв нынешней волны жары в Германии еще только предстоит посчитать, но это будет в лучшем случае трехзначное число. Вкладываться в адаптацию и инфраструктуру — дорого и скучно, закупать оружие и средства принуждения — бесценно

Админ канала ведет репортаж из эпицентра сильнейшей в истории Европы тепловой волны, которая прямо сейчас бьет абсолютный температурный рекорд в Лейпциге: раньше исторический максимум здесь составлял 38 градусов, а за окном уже +40. На правах экологического гуманитария, оказавшегося (опять) в центре исторических событий, имею сообщить несколько наблюдений. Признаюсь, что рассуждать об экологических издержках кондиционирования воздуха можно и нужно, но не при температуре +40 и влажности больше 50%. В этот момент приоритеты реально меняются и инстинкт выживания оказывается сильнее (да, я нежный северный человек, южане на этом моменте могут снисходительно посмеяться). Но увы, для меня и большинства других жителей Германии кондиционер в квартире — это совершенно непозволительная роскошь. Вместе с установкой он будет стоить как крыло от самолета, и даже если удастся найти такую сумму, вряд ли кто-то станет инвестировать ее в арендное жилье (а в нем здесь живет больше половины населения). Удобное решение — это мобильный кондиционер. Я к нему уже присматривался зимой, когда он стоил 700 евро, но решил сэкономить. Теперь он стоит 1300 евро. Но многие были счастливы и такой сумме, только бы кондеи были где-то в наличии. Так работает великий могучий Свободный Рынок. При этом я не жалуюсь на судьбу: при сегодняших +40 я не вожу трамвай и не жарю мясо для шавухи, а пишу этот пост. Правда я, как и многие, снимаю квартиру на невероятно жарком мансардном этаже — тут можно позволить себе больше квадратных метров за меньшую сумму, что бывает очень актуально. Но разницу в сумме приходится выплачивать страданиями. Это я к чему: находиться в помещении с комфортной температурой — привилегия, которая становится все более ценной, и именно поэтому она будет также становиться все более недоступной. Чем больший вклад человек вносит в ухудшение климата уровнем своего потребления, тем больше он будет защищен от его последствий. Но самое главное, что это вовсе не баг системы, а фича: изменение климата для капиталистической экономики — не проблема, а новый рынок. Ценники на кондиционеры в магазине и вертикальный климатический фронтир на Алтае это прекрасно иллюстрируют

"Мартин, дай ружье", или О птичках, женщинах и ученых немцах Продолжая сюжет о Лидии Полторацкой, начну с жалобы, что российские фронтирные истории совершенно незаслуженно потерялись в массовой культуре. Из них мог бы получиться отличный жанр истернов в противовес бездуховным американским вестернам — более глубокий и философский, чем истории про хороших ковбоев и плохих индейцев. В 1876 году Полторацкая путешествовала по Алтаю в компании, включавшей мужа-губернатора и немецкого орнитолога Отто Финша. Последний был раздосадован слишком быстрым темпом путешествия и отсутствием образцов для отчета перед грантодателями спонсорами (знаем эту боль). И вот наконец по пути им попался прекрасный экземпляр, но не тут-то было: Видим мы в кустах, близ дороги, сидит прехорошенькая птичка, ярко-красная с хохолком на голове: мы придержали лошадей, чтоб полюбоваться ею, вдруг я слышу: "Мартин — дай ружье". Я, забыв и обязательную любезность хозяйки к гостю, и пользу науки, толкнула лошадь в кусты и, под видом желания рассмотреть пташку поближе, спугнула ее и ее самочку, порхавшую тут же. Я слышала скорбный возглас д. Финша, но дело уже было сделано. Фронтирные истории — это не всегда про столкновение только двух культур, политических систем и мировоззрений. И "колонизаторы", и "местные" — это сложные сообщества, внутри которых тоже есть свои глубокие противоречия. Казалось бы, Полторацкая и Финш — пришельцы из одного внешнего, чужого европейского мира, но вдруг появляется ярко-красная птичка и показывает, какая пропасть лежит между их восприятием реальности. Финш, кстати, все же насобирал достаточно материала и написал неплохой отчет, который можно почитать тут. Научный проект выжил и птичка тоже. Но осадочек остался. На фото ниже длиннохвостая чечевица — в научной терминологии Carpodacus sibiricus, в терминологии Лидии Полторацкой "прехорошенькая птичка, ярко-красная с хохолком на голове" (по-моему второй вариант звучит красивее и понятнее)👇🏻

Перейдем от исторических крашей к антикрашам. В последние пару недель неожиданно для себя погрузился в историю российско-китайской границы на Алтае. Будущую книжку будет логично начать с того, как и почему эта горная система, которая раньше была единым домом для нескольких народов и биологических видов, вдруг оказалась поделенной на 4 части. Особенно интересно мне было, какую роль в этом играла окружающая среда — реки, горы, ущелья и природные ресурсы. И хотя они действительно были важны, историческая реальность оказалась настолько проще, что даже смешно. Процессом размежевания с Цинской империей руководил географ и генерал Иван Федорович Бабков. Максимально несимпатичный персонаж, который характеризовал местных "киргизов" как "разноплеменной сброд". Неудивительно, что именно ему поручили этот важный процесс. Еще менее удивительно, что многое вышло криво, косо и непонятно (но в западной части Алтая граница до сих пор проходит там, где ее проложила комиссия Бабкова). Современники критиковали Ивана Федоровича за то, что благодаря его трудам множество казахских семей оказались по разные стороны границы и столетние маршруты их кочевий оказались разорваны. В то же время, к России отошли большие территории, которые ей были совершенно не нужны. Под старость лет Бабков разродился огромными мемуарами, в которых не столько рефлексировал о пройденном жизненном пути, сколько пытался разобраться со своими хейтерами. В том числе он ответил и на претензии, что он присоединил то, чего не надо было присоединять, и не присоединил то, что было надо. По его словам, члены комиссии не имели основания входить в обсуждение совершенно постороннего вопроса: нужны или не нужны нам эти земли. Да, у этой фразы есть контекст. Да, у комиссии действительно были жесткие инструкции и мало времени на решения. Но давайте подумаем о деталях потом, а пока просто вчитаемся в цитату и оценим ее величие. Круче Бабкова был только министр внутренних дел Валуев со своей знаменитой цитатой (у нее есть нюансы, о которых писал коллега Сергей Абашин): Ташкент взят ген. Черняевым. Никто не знает, почему и для чего... Есть нечто эротическое во всём, что у нас делается на отдалённой периферии империи. Мы тут рассуждаем про географический детерминизм и роль ландшафта, но иногда важным фактором оказывается простое генеральское желание движухи. Даже сотни лет спустя людям приходится выстраивать свою жизнь в вымышленных линиях, прочерченных на коленке, потому что у уважаемого человека было мало времени. Ужас-ужас-ужас

Многие пишут про своих академических крашей, но у меня таких практически не было. Зато было много исторических — часто бывает, что, копаясь в источниках, находишь персонажа, который делал то же самое, что делал бы ты сам, если бы жил 150 лет назад. В последние дни зачитываюсь путевыми заметками Лидии Полторацкой (лежит уставшая и пьет кумыс на фото в центре). Еще в начале 1870-х годов она объездила практически весь Алтай с фотокамерой и оставила о нем массу ценных сведений, но суть даже не в этом. Во-первых, в моих текстах про Россию XIX века до сих пор не было ни одной женщины — и не потому, что я не хотел о них писать. Я честно пытался специально разбавить исключительно мужскую компанию чиновников, профессоров и промышленников в своей предыдущей книжке, но ничего не вышло. Кроме того, Полторацкая была первой, кто впервые запечатлел на фото многие алтайские ландшафты — задолго до Сапожникова и других светил науки. Благодаря ее снимкам мы теперь можем увидеть, что произошло с климатом и окружающей средой высокогорий за полтора века. При этом ее восприятие алтайской природы и истории сильно отличается от мужского: там, где ее спутники видят ресурсы и пространство для имперской экспансии, она замечает хрупкость ландшафта и общественную несправедливость. Например, когда Полторацкая встретила казахских скотоводов, которые остались без своих зимних пастбищ в рамках ненасильственного и добровольного присоединения Сибири из учебника Мединского, это вызвало у нее гнев и сострадание, а не колониальный азарт: Понурые, унылые встречали нас бедные чингистайцы, хотя вполне еще дружественно; а нам, нам совестно было смотреть им в глаза. Православные, просвещенные "уруссы" так не по-христиански, бесчеловечно с ними поступают, и помочь их горю нечем: до Бога высоко, до Царя далеко. Вношу в список дел пройтись с фотоаппаратом по местам ее маршрутов. Тем временем исторические фото в хорошем качестве можно заценить в альбоме Лидии Полторацкой — оставлю файл в комментариях