Max Headroom Incident

Единственный музыкант, на которого я хочу попасть вживую, это Fred again.. Он грандиозно выражает поворот культуры, в котором духовное искусство и метафизика снова возвращаются к богатым. Прессу бесит парадокс Фреда: да, он феноменально талантлив, но он nepo baby, его отец — известнейший в Англии адвокат, который сколотил капитал, отмазывая от исков нефтяные компании, в его роду есть пэры, дипломаты и аристократы, прабабушка Фреда — жена Иэна Флеминга, а учителем музыки был его сосед Брайан Ино. Для пичфорка моральное преступление — когда белый парень из богатой семьи делает техно-ремикс на «Return of the Mac» чёрного дриллера MizOrMac, в котором он оплакивает тяготы бедной жизни — так же, как для русских либеральных журналистов «моральной преступницей» является Луиза Розова («дочь Путина»), которая играет диджей-сет в «Ровеснике» и курирует галерею L Galerie в Париже. В этой извращённой пуританской логике само золото — проклято, на детях — грехи отцов, и никому от этого не спастись. Да, Фред родился в рубахе и с серебрянной ложкой во рту — но это и раскрыло его врождённый гений. Музыка стала его выбором, а не социальным лифтом. Главный подарок, который он получил в наследство — возможность не монетизировать своё финансовое положение и не строить на нём идентичность, как часто делают музыканты «с низов», циничный рабочий класс, просочившейся в арт-институты и давящий на чувство вины — моральный авторитет которых держится на том, что их голос должен быть учтён по квотам. Быть богачом во втором поколении вообще спасительно; в тебе уже нет травмы бедности, как в твоём отце, деде, прадеде, которые выгрызали для тебя золото как могли. Грехом сребролюбия может быть повержен только тот, который делает из серебра культ; nepo baby богатство просто не замечает, оно для него естественно, деньги просто всегда есть на карте, дом просто всегда можно купить. Гордыня бедняков часто — это копинг, и чаще — легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели бедному, который устраивает рейвы у парламентов, войти в Царство Божие. Богатые же стяжают царствие небесное, потому что их добродетели это их добровольный выбор — ведь они могут быть чистым злом и жить в беззаконии, и правосудие их никогда не коснется. Поэтому, чтобы сошествие в ад или тесный техноклуб стало духовным подвигом, нужно иметь возможность в него не сходить. Если ты живешь в аду и тебя не пускают никуда, кроме техноклуба, быть в аду это вынужденность. Как бы у кого ни скрипели зубы, фактам плевать на чувства: львиную долю метафизики создали богатые белые мужчины: Платон, Монтень, Декарт, Шопенгауэр спустились к нам на «золотых парашютах». То же и с музыкой: только благодаря чужому капиталу Бетховен перешёл от развлекательной классицистической музыки к чистой метафизике и экспрессионизму. Игорь Стравинский, «Жар-птица» и «Весна священная» которого взорвали двадцатый век, был таким же nepo baby, как и Фред. Но самый точный аналог Фреда в прошлом — Мендельсон, сын банкира, который создал саундтрек для одного из самых торжественных моментов в жизнях людей, бедных и богатых. Этот «саундтрек к счастью» и дарит Фред, вскормленный золотым тельцом. По отзывам, его концерты — это околорелигиозный опыт соборности, в котором растворяются классы и страты. Многие также отмечают странность песен Фреда: они как будто всегда были, он просто вытащил их в реальный мир. Его утешение — не анестезия, это зовущий голос из мира, где ты можешь быть в безопасности. Это песни свободного человека, у которого есть привилегия чувствовать и выражать то, что не слышат те, кто с головой занят выживанием. Да я и сам занят выживанием, несмотря на все эти размышления, как и многие из нас. И музыка nepo baby может помочь нам больше, чем любой, кто поэтизирует бедность, в которой нет никакой святости.

Max Headroom Incident pinned a photo

Сегодня открываем новый сезон: читаем книгу «Нация кейфеба: Профессиональный рестлинг, Дональд Трамп и новый цинизм» (2026). Кто хочет с нами — летс гоу 👾

niversal выкупили права на кучу ретроигр с Atari 2600, хотя экранизировать там нечего — это голые механики, пиксель стреляет пикселем в пиксель, буквально.

Все пинают Колобка, возможно, даже по делу (я не смотрел). А как его можно было спасти, на уровне идеи или хотя бы релиза? Я учусь мыслить конструктивно, поэтому задумался и вот к чему пришёл. Последний тренд Голливуда — экранизация нарочно абсурдного, никому не нужного IP. В США уже мало кто охотится за дорогими франшизами, с которыми в итоге больше проблем, чем прибыли. После провалов Marvel и Star Wars это стало общим местом, как и то, что от мультивселенных все устали, слишком много в них нужно инвестировать времени и сил, и создателям, и зрителям. Новая тема — взять самый абсурдный бренд, сама идея экранизировать который звучит как бред. За последние три года уже вышли фильмы про тетрис, барби, читос (Flamin' Hot), печенье (Unfrosted), пиццу (Pizza Movie). Это только начало: Марго Робби экранизирует «Монополию», Lil Yachty — «Уно», Дж. Дж. Абрамс — машинки Hot Wheels, Вин Дизель — настольный бокс, а Universal выкупили права на кучу ретроигр с Atari 2600, хотя экранизировать там нечего — это голые механики, пиксель стреляет пикселем в пиксель, буквально. Называть это «экранизациями» неправильно — это иронические метакомментарии на тему экранизаций, принцип которых — чем более «пустое» по смыслам IP у тебя в руках, тем лучше оно в теории может завируситься — негативный маркетинг во всей красе. Этот тренд даже спародировали в недавнем сериале The Studio, где создатели надстроили ещё один метауровень: по сюжету продюсеры запускают блокбастер про Kool-Aid Man'а — кувшинчик газировки, которого играет Айс Кьюб, а снимает Скорсезе. И хотя Колобок — не бренд (хотя как сказать), его можно было пустить по этой тропинке. А что делать, если фильм уже сняли, получился трэш, и его гасят? Вспомнить кейс «Морбиуса» и его кризис-менеджмент: интернет превратил кринжовый кинокомикс в мем (It’s Morbin’ time!) и стал пушить как лучший фильм в истории, а студия попыталась оседлать эту волну. С «Колобком» антикризисный план мог бы выглядеть так. В первую очередь надо принять статус «так плохо, что даже хорошо» (да, это больно и непривычно для менталитета российского кино). Потом — ненавязчиво скорректировать маркетинг по мемам. И так же постепенно сдвигать стрелку, переводить энергию интернета в шутку про то, что «Колобок» — это, на самом деле, авангардный шедевр с метаюмором для продвинутых зрителей, понять который смогут не все: пушить шизотеории про скрытые смыслы, снять пиратский выпуск Сriterion Closet Picks с режиссёром «Колобка» и так далее. Нужно отпустить замысел, не продавать фильм как семейную сказку и перенаправить его на зумеров и синефилов как двухчасовой ультимэйт синематик экспириенс в духе «Одиссеи». Наконец, изменить нужно и эстетику кинопоказа — превратить каждый сеанс в интерактивный перформанс в духе «Шоу ужасов Рокки Хоррора» (1975). Его фанаты уже полвека, из поколения в поколение передают ритуал просмотра: зрители перекрикиваются с героями на экране, каждый раз после имени «Брэд» хором кричат «Мудак!», а после «Джанет» — «Шлюха!», кидают рис в экран в сцене с новобрачными, всем залом повторяют танец «Time Warp», зрителям-новичкам («девственникам») рисуют помадой V на лбу и заставляют участвовать в конкурсах — вот полный регламент. Сеансы «Колобка» могли бы пойти по этому пути: пусть зрители едят в зале батоны хлеба, хором кричат «Не ешь его!», устраивают рейв — что угодно, любой audience engagement, лишь бы по фану. Кто-то скажет, что это десакрализация искусства; я отвечу, что это новая дионисийская вакханалия. Колобок как языческий символ идеален, чтобы зал ритуально съедал огромный хлеб на финальных титрах. И главное — в этом подыгрывании скрывался бы большой и глубокий позитивный смысл: Колобок — это идеальный метакомментарий на российское кино, которое по сусекам героически наскребает хоть что-то, чтобы накормить зрителя в эпоху малокартинья. И хотя получается что-то странное, надо ведь что-то есть, как-то веселиться? Да, мы кринж, но мы свободны. А при том социальном напряжении, как сейчас, это был бы идеальный сценарий: выдохнуть, улыбнуться и признать — вы знаете, я и сам немного колобок.

Приглашаю всех в наш закрытый клуб на новые чтения. На этот раз мы будем исследовать РЕСТЛИНГ. И поможет нам в этом новинка: «Нация кейфеба: Рестлинг, Дональд Трамп и новый цинизм» Нила Хеберта и Джона Когбёрна. В новой книге через безумный мир рестлинга доходчиво объясняется, что случилось с миром и чем в последние годы стала политика, тон и стиль которой во многом задаёт Трамп. Какая связь Трампа с рестлингом? Трамп и глава WWE Винс Макмэн — лучшие друзья; такие крепкие, что Макмэн — один из двух людей, с кем Трамп говорит с глазу на глаз (второй — Путин). Трамп всю жизнь был страстным фанатом и покровителем WWE, сам участвовал в шоу — и даже обривал наголо Макмэна на глазах ревущей толпы в сюжетной арке «Битва миллиардеров». И во многом именно у Макмэна Трамп перенял его стиль и сам построил свой образ как рестлер, умело использующий кейфеб. Что же такое кейфеб? Кейфеб в рестлинге — это негласный договор между рестлерами и зрителями о том, что всё происходящее (драки, травмы, конфликты, заговоры) — не постановка, а чистая правда. Подробнее о том, что такое кейфеб, бейбифейсы, хилы, шуты и многое другое — мы и будем исследовать в клубе: читать и обсуждать книгу и, конечно, смотреть сами рестлинг-шоу. Перевод — наш эксклюзив, чтения одобрили издатель и авторы. Новый сезон стартует уже в понедельник, 10 августа. Вступить в закрытый клуб: https://t.me/tribute/app?startapp=sWpw

Посмотрел вчера новый Evil Dead Burn французского режиссёра Себастьяна Ваничека. Несколько тезисов под свежим впечатлением. Я всё понимаю. Ну не самая умная франшиза, мягко говоря (за что и люблю). «Зловещие мертвецы» — это такой enfant terrible хоррор-жанра, что как и кто бы их не снимал — ну никогда они не попадут в нерв времени и общества, как Obsession или Backrooms. Никогда не станут «возвышенным хоррором», даже если за них возьмутся A24 — такая трансформация разрушит ДНК серии. И при всём при этом... Колоссальное удовольствие от просмотра. Я не знаю, почему французы и японцы — мастера ужасов. Именно французы и японцы. Что-то они поняли про страх, про боль, про их природу и смысл, чего не поняли другие — может быть, через свою историю. Контраст между ними и остальными странами феноменален — это почти нечестно. Причём, между японцами и французами есть невидимая связь в глубочайшем понимании природы ужаса. Иначе, например, переводы французских мастеров трансгрессии — де Сада, Жана Жене — не взорвали бы японское общество 1960-х. Иначе не было бы того же Юкио Мисимы — самого «французского» японца. У французов — феноменальное чувство кино, как его понимал Эйзенштейн — природное и естественное, как чувство юмора. Это понятно. И оно не уходит с годами, с общим увяданием киноязыка, когда главным стал хайконцепт, идея — что Эйзенштейн оставлял профанам, в отличие от прямой чувственной передачи эмоций средствами кино. Да французы и придумали кино, чего говорить. То, что интуитивно сделал Сэм Рейми в 1980-х — объединил такой избыточный поджанр, как сплэттер, с классической слэпстик-комедией 1920-х годов, условно — с Чаплиным — было по-своему гениально. Можно было кататься на этой лошади, пока она не сдохнет. Но! Оживить сегодня этот уже устаревший коктейль через «новый французский экстрим» и гран-гиньоль — великолепное решение. И ещё: в фильме есть дух раннего Жоржа Мельеса, его весёлого беззакония. Пока Люмьеры снимали документальные сценки с прибытием поезда и выходом рабочих с фабрики, у Мельеса мужчина отрывал себе голову и клал на стол, черти вершили суд и сжигали грешников в котлах, ракета пробивала глаз смеющейся Луне. И здесь — то же самое: режиссёр легко «держит» историю, диалоги, локации, лица, эмоции — такими живыми и настоящими, — и при этом устраивает бесстыдный праздник непослушания. Какие тут аттракционы, мизансцены, блокинг, хореография... Столько жизни. Смелость обладателей ip окупается. Отдавая франшизу — на этот раз они её правда отдали. Рискнули, отпустили удила. Воскрешение франшизы невозможно без радикальных шагов. Ты чувствуешь, что режиссёр сделал всё, что захотел. Да он даже продавил французский шансон как лейтмотив истории и французскую песню на титрах! То, как в последний момент ремейк «Восставшего из ада» вырвали из рук Паскаля Ложье, автора «Мучениц» — преступление против человечества. Очевидно, что англичанин Клайв Баркер — самый «французский» из англичан, и это просто нужно было сделать... А каким мог бы стать «французский» Фредди Крюгер? Если бы его снимала Клэр Дени, Жюлия Дюкурно? Ведь если подумать, Крюгер — буквальное воплощение де Сада в мире провинциальной Америки: родители откладывают на колледж своей любимой дочурки, а она грезит о похотливом трикстере, всё, что желает который — терзать её плоть и насмехаться над ней, и через эти свои бесконечные, фантасмагоричные извращения — над всем пуританским обществом. Ну и, конечно, никогда не верьте рейтингам: и критики, и аудитория единогласно говорят, что Evil Dead Burn во всём уступает прошлой Evil Dead Rise. При всём уважении к Ли Кронину (уже писал, что он правда талантлив) — повторюсь, всё это ну просто несравнимо...

Кто-то уже попробовал Gemini Spark? Какие интересные юзкейсы? Первое, что пока пришло на ум — новостной мониторинг с брифом по избранным темам в нужное время. Что ещё? Таскменеджер? Ещё?

Перепутал даты — думал, что сегодня у меня ровно 5 лет без алкоголя, а оказалось — 5 лет и 28 дней. Ну пусть так

https://youtu.be/P9BfvPjsXXw?si=Cc5vIOawisBvhS_N