Игорь Караулов. Стихи и вокруг них

÷÷÷ Был поход за зипунами. Помню, было хорошо. Кто-то вышел вместе с нами, а обратно не дошёл. Много злата взяли, шёлка, да всего не увезти. Пароварка, кофемолка потерялись по пути. Трюм сокровищами занят, перегрузим – и ко дну. Даже выбросили за борт шемаханскую княжну. А потом случилось горе - закрутил водоворот и вокруг не наше море, а чужая бездна вод. Неприятен, безобразен вид незнамых берегов. На корме сам Стенька Разин молит дедовских богов. Слышен хор сладкоголосый, из ушей сочится гной и гранитные колоссы в дымке движутся стеной. Режет волны перемычка между двух материков, и рокочет перекличка одноглазых пастухов. И уже не надо злата удалому казаку, и чужого шоколада, и чужого кофейку. Только дом увидеть снова, только б – не поверишь сам – кромка берега родного полоснула по глазам. Помню, был поход за шерстью, путь искали по 2ГИС. Привезли из путешествий гробик, сделанный из гильз. А куда девались парни? Говорили не по лжи, что небесные пекарни выпекают им коржи. А куда девались парни? Вот вопросов всех вопрос. В мыловарни ли, в свинарни ветер их загнал, унёс. Разнесло по белу свету золотые семена. Я не знаю, кто ты, где ты, шемаханская княжна?

÷÷÷ Человек в гостях у серой утки уплетает с вишней пирожки. Он сидит уже вторые сутки за столом, исполненный тоски. Он в её подводное жилище заглянул, слегка навеселе. Он доволен и питьём, и пищей, отчего ж ему не по себе? Не ответят уточкины дети, постоялец тоже как немой. Человек в гостях на этом свете, почему ж не хочет он домой? Знай поди, там холодно ли, жарко, и какая ждёт его родня. «Трёх миров крылатая товарка», - шепчет он, – «не выгоняй меня».

÷÷÷ Гляжу в окно - и очень рад, что впереди маячит лето и что во мне ещё не чтят большого русского поэта. На том или на сём углу не говорят, что так хотели воздать мне честную хвалу, но не успели, не успели. Пускай вокруг других могил они толпятся виновато. Тому, кто зиму пережил, не нужно их благого мата. Жизнь движется к такому дню, когда живущий равен Богу и обнимает, как родню, кузнечика и недотрогу. (17.02.22)

÷÷÷ Мы поддерживали армию и флот, записались мы в Осоавиахим, только вместе с нами увязался крот, оказался он товарищем плохим. Мой напарник, состоявший из земли, был разрыт, насквозь проеден был кротом. Наши девочки вздохнули и ушли, отложили, видно, танцы на потом. Был весёлым пионерский наш отряд, собирали во дворах металлолом, лягушат спасали, гладили котят, но коварно были выданы кротом. К нам пришёл под вечер главный полицай, отобрал значки и марки отобрал. На вожатой, помню, не было лица: не лицо, а грунт, отсыпанный в отвал. Где-то наши бьются, слышишь ты, не спи! Пулемёты просят огненной воды. Где-то наши отступают по степи, оставляя маков яркие следы. Города плывут по небу кверху дном. Как баркас, перевернулись времена. Что ж нас к койкам примотало тяжким сном наподобье сыромятного ремня? В коридоре травят байки, гнут понты, сыплет радио посулами щедрот, и с букетиком куриной слепоты, улыбаясь, надо мной склонился крот.

÷÷÷ Капитан приходит с мороза, приносит бутылку вина. Поставь её, где салат «мимоза». Как звенят его ордена! Не изобразит Вермеер такого блеска паркетной доски. Это мы, русские, так умеем. На коленях с пятницы синяки. А вот уже и молодожёны: поцелуи со вкусом льда. Отдалённые гарнизоны, закрытые города. Была ли на сердце ранка? Не видать теперь ничего. Генерал умирает от рака в госпитале МВО. Жизнь прожита правильно, как завещал Ильич. Дача в Старой Купавне, автомобиль «москвич». На даче – студенческие пиры, струны рвёт молодёжь. На колокольчики и шары спускается ёлочный дождь.

÷÷÷ В древесном цирке Чинизелли постелен лиственный палас и зайцы скачут через ели. Вот осень нас и дождалась. Застенчива, как дебютантка, стоит под маленьким зонтом. Совсем ещё не та вакханка, которой сделалась потом. Не та, хлеставшая до мяса дома, деревья на пути. Не та, к которой ловеласы уже боялись подойти. Ещё её не отпевали, не падал снег сороковин. Ещё её не забывали среди зеленых луговин. Ещё досады и печали не просветлели, как стекло.  А вон смотри-ка, не она ли? Как будто жизни не прошло. Стоит и держит жёлто-красный опознавательный букет для первого, кто скажет: здравствуй, и сколько зим, и сколько лет. Из книги "Война не будет длиться вечно". Где купить книгу? Ozon | Wildberries | Читай-город| Литрес

÷÷÷ Не покидайте, милые мои, родных краёв питейные галеры. Не уходите в верхние слои отравленной озоном атмосферы. А всё равно не слушают: ушли, не дождались лицейской годовщины клеймёные губители земли, цисгендерные белые мужчины. Повсюду воцарилась благодать, вернулся мир и стало вечным детство. Да, надо было выучиться ждать, и вот оно случилось наконец-то. Но будет день, когда из темноты в заброшенные явятся таверны цисгендерные белые скоты с тетрадками своих стихотворений. И с криками "да здравствует Лицей" свои стаканы сдвинут обормоты. Спустись в овраг, поройся в багреце: там паспорта и свежие банкноты. Из книги "Война не будет длиться вечно". Купить книгу можно в следующих местах: Ozon | Wildberries | Читай-город | Литрес

÷÷÷ Сделали, как было решено: дождались безоблачной погодки  и снимаем лучшее кино о войне в обратной перемотке. Моторола говорит "мотор", камера подходит близко-близко  и встают художник и шахтёр,  музыкант, нацбол и журналистка.  Высветит прожектор имена, собирая лица по кусочку, и мадонна сядет у окна покормить свою святую дочку. Выйдет сквозь расщелину в огне взвод живых из Дома профсоюзов.  Встретят их в нетронутой броне гордые Суворов и Кутузов. Эту ленту лучшие из нас сняли, а верней, завоевали.  Мы ей не устроим пресс-показ и не повезём на фестивали. Будем сами жить в ней, как в кино, наслаждаться солнцем на пленэре.  Сделаем, как было решено. Попытаемся, по крайней мере. Где купить книгу "Война не будет длиться вечно"? Ozon | Wildberries | Читай-город | Литрес

÷÷÷ На последней ступени Ламарка, между кольчатых и нематод, «Триумфальную арку» Ремарка мы читали, вернувшись с работ. Там герои не знали износа, не тонули, как мы, в синеве, а вливали в себя кальвадоса по бутылочке в каждой главе. В той юдоли подборщик и грузчик, почвовед и гидролог в миру, мы бродили по рощам и кущам, там, где листья томились в меду. В одинаковых бурых телагах уходили мы в стылую глушь и о наших уютных тиранах распевали веселую чушь. Мы молились начальнику-волку, чтобы нас не кусал за бочок. Мы просили можайскую водку: приходи к нам еще и еще. Но не будь так жестока к гортани, не шибай омерзительно в нос. Будь мила, как в парижском шантане, притворись, будто ты кальвадос. День за днем после среднего Спаса возят яблоки мимо полей, а у нас тут ни сидра, ни кваса. Есть можайская? Вот и налей. А потом по страничке, по кругу, издевательски или всерьез, семь студентов читают друг другу, как там любят и пьют кальвадос. Каждый вечер как времени вывих, но наутро светлеет окно и мешки оживают на нивах и уходят на Бородино. Но однажды, как будто впервые, белым светом зажжётся трава и не Эрих, а просто Мария даст нам вольную на Покрова. Из книги "Война не будет длиться вечно". Где приобрести книгу? Ozon Wildberries Читай-город Литрес

На Нижегородской книжной ярмарке со своей новой книгой. Книгу "Война не будет длиться вечно" можно купить в следующих местах: Ozon Wildberries Читай-город Литрес

АФРИКА В страну, где пуля есть закон, где глохнет ночь от диких танцев, приходит пыльный легион забытых Богом голодранцев. У каждого своя беда, а от иного – запах серы, но, право, лучше уж сюда, чем в рудники и на галеры. Ни в чём пока что нет нужды, есть и тушёнка, и галеты, на десять дней запас воды, но где певцы, но где поэты? Кому-то надо же воспеть в песках закаты золотые и как по телу хлещет плеть неумолимой малярии. Друг друга обращать в рабов туземцы запросто готовы, и над маршрутами Рембо биплан проносится почтовый. Подъём чуть свет, в поход чуть свет, и губы суше глин Сахеля. Но где же всё-таки поэт, куда он делся, в самом деле? Кто, взяв барьер языковой, как будто лошадь на конкуре, столкуется о мировой с вождём, чей лик мрачнее бури? Кто оседлает льва, слона, жирафа нежного хотя бы? Здесь, провожая племена, ветвями машут баобабы. Здесь белые, как молоко, впадают в Нигер воды Леты. Здесь смерть нашепчет на ушкó замысловатые сюжеты. С утра жара, весь день жара: озноб, испарина, истома. В страну приходят вагнерá, восставшие из чернозёма. Они идут, и всё в цвету, чужие травы мёдом пахнут, и у порога Тимбукту они не вспоминают Бáхмут.

÷÷÷ Сквозь кружевную негу, осени абрис жёлтый табор уходит в небо, табор уходит в жопу. Кончилось время жатвы и позади сентябырь. Всех, как и прежде, жалко, только уходит табор. Доброй зимы, оратай, грейся в тисках соседок. Все фотоаппараты щёлкнули напоследок. Катит кибитка, бричка, дрыхнет в ней вор на воре и вылетает птичка - вроде щегла – на волю.

÷÷÷ Хиппи умеют улыбаться, хотя ещё охотнее врут. Хиппи любят рубли и баксы и совершенно не любят труд. Если влюбился в девушку хиппи, то не зови её госпожой. Она закричит наподобие выпи и тут же станет тебе чужой. У хиппи висит на плече сумка, в ней семьдесят видов целебных трав. Ты видишь, любовь вольна, как сука, она не вцепится в твой рукав. Если слышишь музыку регги, значит, где-то рядом они. Их плетёные обереги, их отмазки и их телеги, пряди спутанной волосни. Хиппи? К ним принимали меры: кому приятны эти торчки? Хиппи вымерли, как шумеры. Где их эпос? Одни клочки. Не думай о прошлогоднем снеге. В Аддис-Абебе идут дожди, и тут ты слышишь музыку регги и понимаешь: всё впереди.

÷÷÷ Я хотел бы опять быть одним из вас, дорогие мои, золотые мои, но вы говорите мне: не сейчас, ещё не пройдены все слои. Эспланада, ротонда, плацкартный пир, и подвальный бар, и культурных шмар равнодушный взор. Как я с вами пил, вашей масти бракованный экземпляр. В сотни ваших телег на десятки тем я вставлял свои реплики, как умел. Если бы я мог, я бы стал никем, растворился в воздухе перемен. Как гремели дутые имена, как смотрели гуру поверх голов, как съедала их головы тишина. Никого ни разу не поборов, я один на ринге, а все ушли в потайную подсобку гонять чаи. Но ещё не пройдены все слои и дух не очистился от земли.

÷÷÷ Город воинской славы – малиновый бубенец, город трудовой доблести – в камне меч-кладенец, город чужой тоски, город – отвал башки и единственные, недостижимые Петушки. В зябкое время, когда уютны лишь свитера, за каждым «вчера» наступает et cetera и капли дождя, будто искры от костра, прожигают в памяти ненужные сектора. Дачный посёлок просвистывает в окне: гаражи, шлагбаумы, слово «fuck» на стене. Кирпичный цех без трубы, собака без поводка. О чём на платформе беседуют два старика? О видах на урожай, о том, что ты приезжай ещё раз, у меня стоит вискарь непочат? Да, мы же не договорили, ужасно жаль. Оборванные слова ещё в голове звучат. Я бросил тебя на дороге в Иерусалим, мой транспортный заяц, мой прошлогодний дым. Свободно ходит рука, будто сняли гипс. Из горла диким плющом прорастает гимн. О том, что ночь опускается за окном, врывается, переворачивает вверх дном черепную коробку, ищет в ней тайники, показывает истоки своей реки. Ночь в вытрезвителе на руках у головной боли, ночь в сырой палатке в обнимку с чужим циститом, ночь в Гефсиманском саду среди олив и магнолий, африканская синяя ночь с барабанным битом. Голоса рек, уходящих в вечерний свет, передразнивают наше трио и наш дуэт. В декабре, когда закончилось суаре, недосчитались мы девочку на заре. Она утекла ручьём часового песка. Наутро пошли комбайны, потом войска. Пешка за пешкой ложились на шахматный лак, не дойдя до восьмой линии, как же так. Электричка пуста и в то же время полна: отступает волна, приносит другая волна новых людей, котов в переносках, тюки, зонты, разговоры на грани молитвы и немоты. Телефонные трели, обрывочные звонки: я встречу тебя у пятой из тех колонн, я встречу тебя на том берегу реки, я встречу тебя, где радость – один закон.

÷÷÷ Как вместились в эту BMW, рослые, большие? Друг у друга ехали почти на голове, и маршрут показывала вьюга. Ехали у Бога в рюкзаке, будто с сельской ярмарки цыгане. По Фонтанке ехали реке и тонули в снежном океане. Будто похитители мощей, взятых на удачном абордаже - и водитель в кожаном плаще, купленном за грош на распродаже. Ехали и едем до сих пор на сто лет как проданной машине, и вступает в долгий разговор девочка, которой нет в помине. И ещё один, ещё одна прорезают воздух голосами, будто бы уже побеждена вся необратимость расставанья. Нам открыт лучистый коридор между ночью той и всякой прочей, и несёт нас глохнущий мотор сквозь скопленья снежных многоточий.

÷÷÷ Икра горбуши начала снижаться в цене, и если бы ещё ужаться, то я и сам купил бы двести грамм. Тому причиной новая путина, и осень нам поёт про Распут'и‌на, про лав-машину для придворных дам. Такая у природы дискотека: живи ещё хоть половину века, она не переменит плей-листа. И в лагерях синеет запеканка, и за руку ведёт седого панка на белый танец девочка-мечта. Икра войны не щучья и не жабья, её немало мечется над хлябью. У снайпера к прицелу глаз примёрз. К Ростову подъезжает старый бумер. Никто ещё для музыки не умер, и нам вожатый ставит группу Doors.

÷÷÷ Аль Бано и Ромина Пауэр. Дождь пишет письма на воде без препинаний и без правил: такой язык теперь везде. Как будто нет за Белым озером земли – а всё же есть земля и тем же залиты молозивом окоченевшие поля. И снова нá берег с дружиной выходит батька Синеус, пока от холода дрожим мы, коньяк не чувствуя на вкус. Пока над мокрыми валами царит земная нищета, ладью охватывает пламя - феличита, феличита.

÷÷÷ Она была не то чтоб нездорова - пила вино, смеялась и врала. Но тронул ветер девочку из Львова, и девочка из Львова умерла. И очень зря! Она была смазлива и возрастом не больше сорока. Бывало, шла в купальнике с залива  и вслед за ней тянулись облака. Ещё бы долго радовала мужа, и грешных нас, и тех, кто с нами пил, но наступила мартовская стужа, и мертвецы восстали из могил. А почему же мёртвые восстали? А чтобы место уступить живым, последний ряд в подземном кинозале, где вечно крутит фильму аноним. Увы, не выживают галичане в московской императорской весне. Кто виноват? Пиндосы, англичане... Вы без меня продолжите вполне. Раскольники, отступники от веры, а также бонапарты без пяти. И не помогут капельки Бандеры от инфлюэнцы русского пути. Кто виноват, что наш лишился чатик задорного пустого голоска? Кто виноват, что опустел Крещатик и по Канатной катится тоска? И милые московские подвалы, где полоскали пёстрое бельё, хозяева давно позакрывали, поскольку что там делать без неё? И не проводит, и не поцелует, оставив след помады возле рта. Пусть с нами Бог и правда торжествует, но умереть повинна красота.