Иван Купреянов. Стихи

Грибник отправился на дело не днём, не ночью — где-то между, несущий заспанное тело, как неудобную одежду. В плаще громоздком на футболку, с корзиной, с палкой — по старинке. Привет песчаному просёлку, травой затянутым тропинкам. Привет седому великану, что вышел в поле спозаранку поправить линию тумана своим рубиновым рубанком. Грибник прошёл, заря конечна. Вот так всегда, вот так всё просто. Где был туман, там церковь-свечка в руке у сельского погоста. Роса покрыла тонким слоем недолговечной мягкой влаги цветы, конфеты, ленты, даты кресты и флаги.

В холмах, принадлежащих волшебному народу, есть край янтарных музык и комариных нот. Там каменные люди пьют огненную воду, и ветер древовидный им лапу подаёт. Там вечность длится лето, зима — другую вечность. Со стороны посмотришь — обычные поля. Нормальный глаз не может в картинки мест заречных, где время держат вместо цепного кобеля. Они не за морями, они не за горами, их даже не скрывают сердитых туч слои. Они — за странным чувством, порой ловимом нами, что человек — чужое, а ёжики — свои. Тому, кто сам не чудо, тому не будет чуда. Хоть век о воздух бейся — не будет никогда. Но я пришёл оттуда, и ты пришла оттуда, и ты туда вернёшься, и я вернусь туда.

Чаевые истории вписаны в чек, что на блюдце несёт молодой человек. Век ушёл золотой, и серебряный век, наступил многовекторный век. На бегу пересечься, и на берегу наблюдать мимолетных стрекоз озорных. Столько солнца в глазах у тебя, что могу заряжать батареи от них. Очарован тобой, оцифрован тобой, и тобой же вовек в облаках сохранён — удивлённым, с покусанной верхней губой. обращённым в зацикленный сон. Как вгрызались в арбуз, отбиваясь от ос, и ещё по дуге полетела потом невесомая стайка серебряных слёз с золотого запястья под стол.

Есть то на свете, друг Горацио, что череп знает, да не скажет. Вот мы живём, как в симуляции, а так-то — не проверить даже. Наш век, заметь — ну, как подобранный, технологически заманчив. Он вряд ли кончится по-доброму, но разве это много значит? И не сравнить с веками тёмными, где даже больше стрёмной драмы, где занимаются погромами совсем другие подпрограммы. Какого ждать, ну правда, ропота, от вязнущих в быту зыбучем? Недавно появились роботы — почти как мы, и в чём-то лучше. Живём с ошибками, со сбоями, в какой-то ежедневной лаже. Пейзажи кажутся обоями, а как проверишь те пейзажи? Однажды да, правдоискатели найдут исходный код загрузки. А где? Да хоть бы в русской патине на том, что старится по-русски. Промеж берёзками и елями, промеж роддомом и погостом — пока тому не надоели мы, кто нас хранит на диске жёстком. Достать и плакать, друг Горацио. Не хочешь знать — не мучай череп. Да хоть пускай и симуляция, душа прорвётся — сквозь и через.

Рассветный кот раззявил зев, в полгорода зевая. Несётся бритва легковая, от пустоты пространства приборзев. Не кот уже зевает — целый лев, толпятся зубы и язык трепещет. В пустом пространстве набухают вещи, которые должны произойти. Пустое время движется к пяти, железными боками громыхая. Погода будет, в общем, неплохая. Вот-вот проснутся те, кому весь день работать то ли, лица старить то ли, и убеждения отсчитывать от боли, которая у каждого своя. Ни льва уже, ни прочего зверья.

Красота бессмертная, смертный выпендрёж. Красота — жестокая, как сама природа. Ветер превращается в водяную дрожь, берег изменяется за четыре года. Пепел связан с яростью, шум похож на вонь. Всё взаимосвязано, как Луна с улыбкой. Это не развязывай, а того не тронь. Плохо получается у старухи с рыбкой. Душечки-частушечки, некультурный код. Басенки-побасенки, скоки да поскоки. Где бы что ни горбилось, это всё пройдёт. Что бы кто ни чувствовал, вы не одиноки.

На террасе разлили черешневый сок, мотыльки заводные стучат в плексиглас. Между нами — рассыпанный сахар-песок, и машины общаются с помощью нас. И такой происходит у них разговор, как беседа цветов глухо-слепо-немых, как бросание мячиков через забор, и машины смеются, а вовсе не мы. Ощущение жизнь — это что-то про них, и про точки, где пальцы притронулись к ним... А снаружи, извне вкусный запах проник, он влиятелен, властен и неустраним. Над шашлычными счётами лёг пеленой калорийный дымок. А немного левей начинается воздух — громадный, ночной. Там живёт соловей.

В пространстве между тьмой и светом вспухают главные дела. А вот чудовище из шкафа. А вот – художница сидит. Она – творец в густых потёмках на разделительной черте. Она – одна из невесомых, она имеет тени две. В бедро упёрлась левой тенью, а тенью правой держит кисть. Рисует в сумерках картину, и ночь не смеет наступить. 2020

Вчерашний закат был похож на морской, сегодня погода сырая. Слова не хотят становиться строкой, пишу их и тут же стираю. Нет скрипа обломков в морской глубине, обычно к нему я и чуток. Прибоя стихов я не слышу, но мне понятно сейчас, почему так. Твой голос — пораненной ели смола, твой голос — расплавленный битум. Ты сердце как будто в ладони взяла и сделала неразбитым.

Рекам, назло не текущим вспять, по́ боку труд гребцов. Есть крепости, которые можно взять лишь армией мертвецов. Есть стены такие — под силу лишь призрачному слону. В стадо слоновье крадётся мышь — так выигрывают войну. Со временем побелели чёрные, белые почернели. Из-под доски извлекает армию воля Макиавелли. Слоновые кости фигур потёртых. Неторопливая жуть их. Партия длится. И книги мёртвых влиятельней книг живущих.

Летний город прекрасен, как женщина в лёгоньком платье, что смеётся с тобой, то и дело касаясь волос. Распалённый гранит, лимонадом наполненный пластик, разгоняющий бивнями пыль элефант-водовоз. Пусть другие вокруг не влюблёнными смотрят глазами, в раскалённом асфальте не чувствуют жаркой спины. Пусть соломенный шорох бульваров они не шазамят, и прохладным супругам вовек остаются верны. Ад – другие, француз говорил. В этом я с ним согласен. Рай — другая, имеет значение род и число. Ох уж эти французы, они сочинители басен… Но вернёмся в наш город, а то не туда понесло. Знойный город из рыжего марева вылеплен, чтобы встрече самой простой тонировку придать, как в кино. Предзакатное солнце течёт по ножу небоскрёба, и стекает на нас, и щекотно, и очень смешно.

Как славно, что вещи иные никак не исчислить, их как бы и нет наблюдателя грубого для. Но веник хранит отголосок берёзовых мыслей, но помнит волна акватории дизельный вкус корабля. Последняя крепость живущего — в том, что исчезло. Та крепость, которая духа — не стен и дверей. Распахнута дверь, и за ней открывается бездна. Приходит машина — и делает, что полагается ей. Пугаться не стоит, пугаться — примета не очень. Ошибка влиятельней, чем самый точный расчёт. Конечно, чем стёжка длиннее , тем нитка короче, но всё же, из черепа логики дерево жизни растёт.

Лето разлито по солнечным улицам, женщина-голос вершит красоту. Голос такой, будто море волнуется, голос такой, будто липы в цвету. Свет, на кусочки стаканом расколотый, холод напитка, мурлычущий лёд. Нет ничего кроме лета и голоса. Лето не кончится, голос не врёт. Лето-укрытие, голос-пристанище, всё остальное уже ни к чему. Небо раскрытое, остров летающий, море волнуется, липы в дыму.

Начинается дорога до отъезда за́ день-два, появляются детали, различимые едва. То события и вещи превращаются в багаж, то становится прозрачным покидаемый пейзаж. Стало важное неважным, и дела завершены. Человек приобретает свойства радиоволны. В переменах — суть дороги. Не загадывай на ней. Будет как дорога скажет. Сна не знающей видней. Находящийся в дороге — как бы не совсем земной, отделён от неподвижных символической стеной. Ели, ели, ели, ели — еле видные в ночи, кофе с привкусом пространства, лихачи и тягачи. Кто в дороге, тот в дороге. Не понять того извне, кто содержится в дороге как, примерно, звук в струне. Всё подвижно, всё возможно, всё дорожно, всё — она. Состояние — дорога. Настроение — волна.

*** Вышел месяц из тумана, Вынул ножик из кармана Он не вор и не охотник, Он подрежет беспилотник Спят ребята, птицы, кошки И лягушки на дорожке Лакец спит, ингуш, бурят Камикадзе не летят Спит пчела в кустах сирени, Спят мигалки и сирены, Спит садовое и МКАД Дроны больше не жужжат Только дом неровно дышит, Снится дому, будто крыша Рвётся птицею в груди, Не срывайся, погоди Стрелки топают обратно, Слово «завтра» непонятно, Тень ползёт из-за угла И не знает, чьей была Месяц юный, глупый, смелый Держит ножик неумело И сияет острый край, И алеет русский Май

https://music.yandex.ru/album/42094702?utm_medium=copy_link&ref_id=94e62ec5-3934-43c1-b056-a216c0e07dd6

Монголия, Ангола, Корея, Сомали. Варан и радиола, карманные фонари. Мой дед поездил много. Я знал его едва. Он видел носорога, Ким Ир Сена и льва. Специалист советский, упрямый, чуть хромой… Как давно было детство… Было ли, Боже мой? Смотрели каштан с балкона — торжественно, как Ленинград. Одеколона флакона рубленный аромат. Чёрная шляпа деда. Кожаное пальто. Времени, что поделать, не избежит ничто. В небе бордовом реют длинные журавли. Монголия и Корея, Ангола и Сомали.

На виноградную лозу опёрся ветхий дом. У дома сон в одном глазу и солнышко — в другом. Размокший Алексей Толстой и ласточка в виске. Жестянка с ржавой пустотой на кованом крюке. В прорехах жизни смерть видна, как доски сквозь тряпьё. Из тучи тянется струна, не задевай её.

С тобой мне всё запоминается, как фото для обложки глянца. Ты — образ девушки минаевской, никак не выйдет не влюбляться. Весной холодной этой чёртовой мы — исключения из правил, с обнимки первой так притёртые, как будто годы притирались. Прожектор в нас упёрся лучиком, он греет пуще одеяла. Мы вместе смотримся как лучшее, что в этом времени бывало.

Мысль о тебе – словно узкое дерево в сумерках, кисточка – тополь, пропитанный тушью небес. Гений момента спрессован из хлопьев безумия, хлопьев надежды, случайно попавших под пресс. Ты обнимаешь забористей водки анисовой, туже металла, набитого на черенок. «Мысль о тебе» – мне так нравится это написанным, нравится мне, как сплетение пальцами ног. Мысль о тебе остаётся всегда недокормленной – мысль о тебе остается поджарым щенком. Ты извини за вот эти корявые формулы, я о таком не умею другим языком.