нет было

Перед сном самые скоростные, самые хрупкие связи в мозгу лопаются, образы. Трудная практика по стабилизации перед засыпанием и выхватыванием оттуда. Парадоксально: мозг готовиться переключиться и уйти внутрь, а ты пытаешься его ускочить и вытащить. Успел перед сном зацепить желание нового письма: Ем ещё Ем Ем ещё седня К сожалению, в отрывке выглядит небрежной имитацией некрасовского минимализма, но как текст хотел бы развернуться вне сна — ещё неизвестно.

Думая о скрытности письма/искусства/эгодокументов и сладости их предъявления, вспомнил Тейчин Сье, тайваньско-американского художника, больше всего известного своими перформансами годовой длительности (год в клетке, год на привязи с другим, год на улице без возможности заходить в здания и т. п.). Последняя его работа длилась 13 лет и взламывала процессуальность, ритмичность предыдущих жестов, их чеканность. Последняя его работа была начата в 1986 году и продлилась до 31 декабря 1999 года. Ее называют то «Тринадцатилетний план», то «Земля». Идея Сье была создавать в этот период произведения искусства (до этого он год ничего не создавал), но по происшествии срока никому ничего не показать и прекратить занятия искусством навсегда. Внутри 13 лет могло быть что угодно. Так выявляется нынешняя логика возникновения значимости у произведения: раз его нет, заполним сами 13 лет значением, пусть они будут подвигом пустоты, экспонатом. И хотя художник инициировал этот пустотный жест, создающую бурлящую кашу для капитализации искусства, он, отходя в сторону, все равно никак не может потерять предыдущего значения, выпорхнуть. Он почти-почти обречен. Сье до сих пор не выставляется и не называет себя художником (хотя музеи делают ретроспективы), но иногда дает интервью. Можно ли назвать это частичной его капитуляцией перед невозможностью вычистить пространство художника, выйти обратно в «человека» — я не знаю. Важно, что Сье, родившийся 31 декабря, по завершении перформанса опубликовал заключительный отчет: «Я выжил. Я пережил 31 декабря 1999 года». Отчет состоял из вырезанных букв, наклеенных на один лист бумаги.

Станислав Красовицкий * * * Отражаясь в собственном ботинке, я стою на грани тротуара. Дождь. Моя нога в суглинке, как царица черная Тамара. Зонтик раскрывается гранатой. Вырастает водородный гриб. В пар душа — (как тяжкая утрата). В грязь кольцо — должно быть, я погиб. Но как странно — там, где я все меньше, где тускнеет черная слюда, видеть самого себя умершим в собственном ботинке иногда.

Пока в Ельцин Центре ещё идёт выставка (до 6 сентября) к юбилею Уктусской школы, хотел бы чаще рассказывать про значимые для меня работы оттуда. Это реконструкция макета радиоприемника Валерия Дьяченко, вдумчиво сделанная Алеком Девятаевым. Проект Дьяченко разрабатывал в конце 1960-х годов для Уральского отделения Института технической эстетики. Дьяченко взял идеи своего учителя Евгения Розенблюма, что при разработке дизайна вещи должно учитывать среду, где она будет бытовать, условия, время, историю подобных вещей. Дьяченко профанирует подобный подход с помощью поп-арта, которым они тогда увлеклись, и размещает ровно то, что окружало бы приемник в тогдашнем быту: журнальчик, пепельницу, белье и т. п. История оригинала плачевна: начальник Института Шеин после сдачи макета и ухода Дьяченко после работы долго смотрел на макет, а потом рванул к нему и начал неистово уничтожать. Как вспоминает сам Дьяченко о работе: «Я беру заказ от Шеина по методике Розенблюма. То есть сначала рисуется архитектурно-культурная ситуация, включая какие-то знаки, символы. Этой методикой можно отразить мировую ситуацию, а можно городскую ситуацию. Если ты правильно отразишь, то решение само проявится на планшете. Я взял такой большой картон ДВП, наклеил туда всякие бытовые вещи и получился поп-арт. Носки, например, бюстгальтеры какие-нибудь валяются, как в быту, в центре — приёмник. Когда я это всё сделал, мне понравилось. А Шеина, наверное, сильно смутили носки».

Каждый раз возвращаюсь из Екатеринбурга как из тяжелейшего сладкого сна, вроде того, который был у моего покойного отца, когда он сказал «не могу проснуться» и остался лежать мёртвым. Так и я, когда покидаю Екатеринбург, чувствую на себя такую вязкость времени, сгущенность пространства, что, кажется, при очередном переезде эта близкая тяжесть обдерет меня до костей, когда самолет взлетит.

/ последние проблески беды в неясной пыли обиды и средство от сердца лопнет заранее как внутри

Моё любимое из Гуза.

Екатеринбург! Завтра историческое: в городе выступит вологодский поэт Александр Гуз, начавший ещё до Уктусской школы, лучший друг Сергея Сигова, главный поэт журнала «Номер», анархофутурист, автор экстатических постсюрреалистических и постдадаистских элегий. О нем не было известно с 1969 года, когда оборвалась его связь с Сергеем Сиговым и Анной Таршис. В 2024 году, воспользовавшись тем, что все Гузы в Вологде родственники, я нашёл его племянницу и... удалось восстановить важнейшее звено в истории советской неофициальной культуры. На вечере Александр прочитает свои стихи уктусского времени, расскажет о дружбе с Сиговым и Таршис, поделится информацией, как в Вологде 60-х стать специалистом по Хлебникову, Тцаре, Кафке и изобрести новую теорию атональной музыки. Бар «Кусты» 19:00 Суббота, 8 августа Очень всех зову, это единственная возможность и один из последних свидетелей той культуры. *за афишу скоростное спасибо Яне Полевич *Максиму Грузнову — за отзывчивое организачество

Мы завершаем обзор некоторых аспектов проекта «Книга художницы. Татуировка пустотой», которые связаны в том числе и с нашими авторами и изданиями, и снова обращаемся к Анне Таршис (Ры Никоновой). Название экспозиции взято из фундаментального труда Никоновой «Тонежарль» — практического компендиума, сводящего все сферы жизни и искусства к теоретической «Системе стилей». Масштаб этого замысла роднит «Тонежарль» с тотальными проектами авангарда, где категория пустоты как предела искусства играла ключевую роль. Профессор школы филологии, специалист по истории поэтического авангарда и научный редактор проекта Михаил Павловец делится впечатлениями о шестой части «Тонежарль» — «Интеграции»: Я довольно много занимался исследованием «Системы» Ры Никоновой — теоретической разработкой ею принципов интеграционного искусства, а именно — попыткой систематизировать переходные формы между полюсами литературы — и смежными видами искусства и науки: «Литература и живопись», «Литература и музыка», даже «Литература и математика» или «Литература и вакуум». «Интеграции» в сжатом виде представляют эту установку авторки на установление связей между всеми сферами бытия, в которые она включает и литературу. Писатель, перформер и исследователь неофициальной советской культуры, ещё один научный консультант проекта Руслан Комадей отмечает пространственный аспект ее творчества: На выставке «Татуировка пустотой», которую курировала дорогая Катя Морозова, мне, как исследователю Анны-Ры Никоновой-Таршис, бросилось в глаза как сильно, в отличие от Риммы Герловиной, Таршис-Никонова жмется к бумаге. На сопоставлении с кубиками Герловиной и тем более на сопоставлении с зеркальным звучащим кубом стало ясно, насколько Таршис-Никонова боится реального и даже проективного пространства. Она готова расплыться по тысячам листов и концепций, только бы лишь не занимать основательное место. И в этом смысле Герловина мне гораздо ближе, но Таршис со своей бумажной затюканностью понятнее. Экспозиция открыта еще три дня — до 9 августа. #Татуировкапустотой Изображение: фрагмент из компендиума «Тонежарль» Анны • Ры Никоновой • Таршис

Анна Глазова * беспокойно мне что-то озеро чешуёй покрылось и шуршит  живот из воды подняв как будто ей скоро конец уже несёт рыбьими потрохами на берегу  от воды и дыма зимний скелет ивы —  будто чья-то плоть на ней до костей истлела, чаечья, человечья. тяжёлая ледяная волна, вот это да, звука много, не так много камней, то как мясо, то как мыло,  то булыжник с дыркой насквозь,  с дыркой для пальца или чтоб в ней морозить лёд, вместе с камнем в стакан класть и с камнем в животе спать ложиться — не с тобой.

И не забываю я вовсе ничего. Конечно, не забываю. Просто перестаю требовать. Это, как в детстве, своим умом доходишь, что настала пора выпускать птиц из клетки, которых тебе подарили и которые якобы должны были петь, а для этого ты должен был кормить их, поить и слушать, т.е. ждать, т.е. требовать от них пения. И не забываю, а просто отвязываю имена от шеи каждой вещи, потому что ни ждать, а тем паче требовать мне уже не нужно. Разве ждёт нищий того, что наступит пора и он разбогатеет? Нет, конечно же нет! И, не обратив свою нищету в богатство, легко и просто можно дожить свой долгий и ненужный век. Аркадий Драгомощенко. Из книги «Тень черепахи».

В 1980 на «Мелодии» издали реконструкцию первобытного звука — можно сказать, древней ударной костяной установки. Еще в начале века был обнаружен комплекс костей (на стоянке в Черниговской области Украины): лопатка с узорами, бедро, таз, две нижних челюсти и часть черепа мамонта. В 1970-е годы исследователь Бибиков обратил внимание на вмятины и следы ударов на костях и предположил, что по ним били молоточком из рога северного оленя. Звуки разнились. Позвали барабанщика, чтобы он выслушал тембры и удобные места для игры. Потом и вовсе с привлечением этнографов попытались предположить тип возможного палеолитического ритма. Ударный оркестр сыграл цельное. Люблю древний звук. Он еще лучше вкуса носится во времени. Раньше у меня был половецкий колокольчик, и я ходил в искаженный XII век стучаться. Зато теперь ударные кости.

Вчера прошло первое занятие курса «Поэзия как наука ничтожества». Перфопедагогика предполагает проблематизацию самой образовательной ситуации, ее условий. Оно было инициационным, соборным. Я думал о крае возникновения и пропадания поэзии: вот мы исследуем её мизерное, ничтожное, жалкое, куда она уходит. А приходит она из орального, из вспышек удовольствия, его разметки. Вспомнил, что, по воспоминаниям Эрля и Сигова, Алексей Крученых питался дикой тюрей, заливая кипятком все подряд: рыбу, консервы, злаки, смешивая. Сначала я думал, это просто блажь. Потом вспомнил «Сдвигологию» его же, где он разрабатывал типы неологизмов: есть мохнатые слова, троичные в брюхе, свороченные головы и т. п. Я понял, и эти гомункулы, и пищевые уродцы в тюре — это все попытка удержать высокую степень материальности у рта. К занятию готовили стихотворения на бумаге. Их нужно было разметить 4 уровнями: 1) льющееся удовольствие; 2) восходящее удовольствие, но быстро гаснущее; 3) ровное тихое, больше про норм; 4) скорее равнодушное удовольствие. Желательно было ощущать фрагменты градаций краями губ, рецепторами. Потом я собрал 10 стихотворений каждого из участников, переписанных мной от руки, и сделал тюрю: из прокисшего кефира, томатного сока, минералки. Пожевал. Участники тоже пожевали, кто-то полизал, кто-то пообкусывал лакомые строчки, фрагменты. Где-то удовольствия прибавилось, где-то возлюбленные строки стали ничтожными огрызками. Совместная трапеза градаций.

Однажды с утра ресницы узнать не удалось, поэтому он стал себя превозносить. Он отрывал реснички по одной с помощью щипчиков и расклеивал пунктиром чуть выше своей головы — одну за одной. Когда все реснички были отодраны, и краешки век покраснели болью, он крепко-крепко прислонился глазами к стене, глаза опухли, набухли, стали упругими и пульсировали об стену как мячик. Они чувствовали, как теперь перпендикулярно им стоят на стене бывшие реснички. И как только глаза ощутили крест, они заснули. Из сказок

Когда не Бог — судья, присяжные ли вы? идёте наугад в свой захудалый лес, в широких рукавах обветренной травы угадывая тень опущенных небес. Вам снится темнота под твёрдой бахромой, где траурные сны становятся ничем. Мне нравится не спать, я так хочу домой, в безветренную мглу, где нет меня совсем. Вы видите мой лес, светящийся внутри, как горизонт, как вдох, как влажные зонты. Он ясен, словно тень, но ты его сотри, он больше не отдаст ни капли темноты. Он сложит подле вас усохшие венки, где почва из-под ног выдёргивает свет, где женщины во тьму вплетают позвонки. Мне непонятен лес, которого здесь нет. То женщины, то я (откуда мы взялись?) обматываем лес искрящейся фольгой. И неба не видать, и небо смотрит вниз, и стала тьма другой… Я — недоумок тьмы, я — выродок дверей, поди меня спроси: зачем тебе глаза? Ведь темнота есть только у поводырей. Когда они ведут, подглядывать нельзя. Из книги «Поплавок», 2015. Первая версия была в книге «Стекло», 2012.

В периоды длительной усталости чувствуется поливариантность будущего. Чтобы добиться такого ощущения, нужно оплыть в собственном настоящем, чтобы живые интересные дела вяло мешались с инерционными привычками, аморфными откровениями. Из этого болотистого присутствия на низкой точке по отношению к уровню моря хорошо разглядывать поверхностные варианты будущего. Да, без задора, зато унылая ясность.

Владимир Казаков ДИТЯ старик исчез. темно. стена живёт наощупь. усталый звук шагов и скрип из темноты. и лампа, как дитя. за нею сумрак тощий. и женщина из тьмы спросила: «это ты?» — её рука легла на узкие перила — пожалуйста, молчи и лампу не буди. ты знаешь, здесь стена во тьму глаза вперила, и даль над головой над фабрикой гудит. старик опять исчез, хоть и не появлялся. я грею темноту: она худа, бледна. и пальцы, побелев от скомканного пляса, сжимаю свою боль, как камушки со дна. а даль над головой, над фабрикой усталой хотела разбудить уснувшее дитя. и лампа, закричав, в постели биться стала, и тень над головой, как мальчик для битья.