Политическая ученая

Это не сбой авторитаризма, это его нормальная работа. Получается грустный парадокс. Добрый диктатор мог бы захотеть провести всем воду, и даже выделить на это триллион. Но ровно та черта, которая делает его диктатором что снизу с него не спросишь, - и есть причина, по которой вода до людей не дойдёт. Хорошие намерения наверху не лечат отключённую подотчётность внизу.

Сказка о добром диктаторе Есть идея, которую всерьёз обсуждают не только на кухнях, но и в политической науке. Называется она «добрый диктатор» (benevolent dictator), в варианте поприличнее – просвещённый авторитаризм. Корни у неё древние: ещё Платон мечтал о царе-философе, который умнее толпы и потому вправе решать за неё. В XX веке идея вернулась под именем авторитарной модернизации: бедной стране, мол, сначала нужен умный правитель с твердой рукой, который вытащит её из нищеты, а выборы, парламент и весь этот шум можно отложить на потом. Икона жанра – Сингапур и Ли Куан Ю. Власть в одних руках, настоящей конкуренции и сменяемости нет, но наверху не хищник, а умница и радетель: думает о стране, строит дороги, школы, больницы – и делает это быстро, потому что ему никто не мешает. Заманчиво, чего уж. И многие правда так рассуждают: дайте нам одного нормального наверху, и всем станет хорошо. Не сто склочных депутатов, а один, но с головой и совестью. Самое интересное: иногда это отчасти работает. Есть работа о том, что несменяемый правитель всё время выбирает: как распределять ресурсы между «своими» и публичным благом. И вложить в общественное бывает выгодно самому, чтобы экономика росла и чтобы люди не вышли на улицу. Другой вопрос что позволить себе это могут «не только лишь все» (с). Богатая автократия: с нефтью и природными ресурсами - и правда строит дороги, школы, водопроводы. А бедная раздает ресурсы только для того, чтобы удержать своих, и до широкой публики деньги просто не доходят. Поэтому одни авторитарные страны индустриализировались (Китай, Южная Корея), а другие так и застряли в нищете. То есть чисто теоретически добрый диктатор может и захотеть выделить деньги. Но механика распределения ресурсов в авторитарных странах такова, что раздать ресурс и решить проблему – это две очень разные вещи. Между «выделили» и «работает» стоит длинная цепочка: кто-то должен построить, кто-то – проверить качество, а если построили плохо, кто-то должен суметь пожаловаться так, чтобы это чему-то помогло. Вот эта последняя часть – возможность спросить с власти снизу – в авторитарной системе выключена по умолчанию. И оказывается, без неё вся цепочка сыпется. Это видно даже в сухих цифрах. По данным V-Dem, там, где у людей есть возможность спрашивать с власти, доступ к безопасной воде выше примерно на четверть, детская вакцинация – на треть, а электричество – почти наполовину, чем там, где таких рычагов нет. У нас например есть textbook example – программы «Ақ бұлақ» и «Питьевая вода». Деньги на воду выделяли щедро - ушло больше триллиона тенге. При этом к концу программы (в 2019 году) 2,5 миллиона человек в стране по-прежнему оставались без доступа к чистой питьевой воде. Госаудит нашёл 26 миллиардов тенге «неэффективного планирования» только по одному комитету, а за три года больше сотни уголовных дел в водной сфере. Даже в 2026 году проблема отсутствия питьевой воды продолжает быть актуальной. Kazinform недавно разобрал, что стоит за красивым отчётом о «стопроцентном доступе к воде» в Восточном Казахстане. В сёлах Самарского района (я щас удивилась, что у нас такой район есть) воду обещали ещё в 2021–2022 годах, а люди пять лет носят её с колонок: водопроводы построили с такими нарушениями, что профильный чиновник, как выяснилось, подписывал акты о несуществующих сетях. Дошло до уголовных дел и реальных сроков. В посёлке Белоусовка водопровод за два миллиарда тенге после торжественной сдачи давал под 160 порывов в год; дети пропускали занятия, потому что в школе не было воды. А в статистике всё это тот самый «стопроцентный доступ». Но дело ведь не только в том, что там попадаются особенно вороватые чиновники. А потому что так устроена система без обратной связи. Заказчиком и контролёром программы нередко выступал один и тот же орган, то есть проверял сам себя. Спросить снизу было некому и некуда. Отчёт наверх при этом важнее результата внизу, ведь тот, перед кем ты правда отвечаешь, - только наверху. В такой конструкции деньги обязательно «осваиваются», а вода не течёт.

Адам Пшеворский в 2018 году не поленился и написал целую книгу с прямым названием «Why Bother with Elections?». Его ответ: выборы – единственный придуманный механизм, при котором проигравший добровольно уходит с должности. Не оспаривает бесконечно, не устраивает переворот, а собирает вещи и надеется вернуться в следующий раз. Все остальные способы менять власть: переговоры элит, кризисы, революции – этого свойства не дают, и очень нестабильны в своих результатах. Так что «а зачем ходить на выборы, если есть другие каналы» - вроде как логичный вопрос, особенно, когда выборы давно дискредитированы. Только у этого хода есть побочка. Если мы окончательно махнём на них рукой, все остальные каналы будут работать ровно так же, как обещания партий в интерпретации НПК: вода через сито и мыльные пузыри. И это ещё оптимистичный сценарий. Пессимистичный – когда и мыльных пузырей никто не пускает, потому что и этого делать больше не нужно.

А зачем вообще ходить на выборы, если и так есть петиции и соцсети? Продолжаю серию постов на тему: а зачем нам вообще выборы? Вообще это конечно же не единственный способ влиять на власть, ведь сейчас у нас есть петиции, e-otinish, соцсети, протесты (В КОНЦЕ-ТО КОНЦОВ). Но у этого аргумента есть одна деталь, которую обычно забывают: все эти каналы работают ровно настолько, насколько работают выборы. Убери выборы, и остальные каналы остаются, а сила их исчезает. Например, в Казахстане есть впечатляющий арсенал каналов: e-otinish, петиции, публичные обращения, суды, пикеты, соцсети. И у каждого из них свой список побед экологические кампании, помощь пострадавшим, отдельные пересмотры решений. Но если смотреть шире, вырисовывается устойчивая картина: канал срабатывает тогда, когда власть чувствует, что цена игнорирования становится выше цены уступки. То есть когда где-то на горизонте маячит потеря чего-то: репутации, повестки, места. Там, где такой цены нет, петиции набирают сотни тысяч подписей и никуда не приводят. Роберт Даль в книге «Полиархия» (1971) объяснял устройство демократии через две оси, а не одну. Первое – это собственно участие и его инклюзивность. То есть кто вообще имеет право голосовать и претендовать на власть и принятие решений; исторически эта ось расширялась (от собственников-мужчин до всеобщего избирательного права). Но к ней обязательно должна прилагаться вторая – контестация, то есть реальная возможность оспорить власть, если она делает что-то не то. Если работает только участие, а контестации нет, получается шаткая конструкция, когда люди могут что-то подписывать и куда-то выходить, но чиновнику от этого ни жарко, ни холодно. Его же нельзя из-за этого сменить. Поэтому на самом деле любые каналы влияния работают только тогда, когда чиновник по-настоящему боится потерять своё место. Это и есть тот самый механизм. Если у него внутри есть расчёт «вот сейчас я проигнорирую 100 тысяч подписей, а через год мне это припомнят на участке» — он реагирует. Если такого расчёта нет, реагировать необязательно. В лучшем случае будет вежливое «мы вас услышали», в худшем – просто тишина. У нас это работает в каком-то извращенном виде, когда чиновник боится, что его снимут сверху, если вдруг до них дойдет шум снизу. Гильермо О'Доннелл придумал для такой конструкции отдельное слово: «делегативная демократия». Это когда выборы формально есть, а между ними избранная власть чувствует себя ничем не связанной. Проголосовали, отдали мандат, а дальше народ подождёт. Кстати заметили, как сейчас партии активизировались и какие только инструменты не используют. Я например в совершенном «восторге» от вот этого: «На столичной набережной Народная партия Казахстана устроила одну из самых ярких политических акций этой кампании. Прямо на палубе теплохода кандидаты НПК без лишней дипломатии показали, чего, по их мнению, стоят предвыборные обещания оппонентов. Символы говорили громче слов. Одни политики переливали воду через сито - так в партии показали бесконечные разговоры без результата. Другие запускали мыльные пузыри - символ красивых обещаний, которые лопаются сразу после выборов. Кандидат в депутаты Курултая Дамир Дигай заявил: «Когда экономика проходит через шторм, стране нужны не политические иллюзионисты. Людям нужны работа, достойная зарплата и уверенность в завтрашнем дне». Особенно жёстко Народная партия прошлась по своим оппонентам, которые годами делают ставку на громкие заявления, но так и не предложили стране работающей экономической альтернативы. Критиковать легче, чем создавать. Шуметь легче, чем брать ответственность. Обещать легче, чем отвечать за результат. Именно в этом, по мнению НПК, проходит главный водораздел нынешней кампании. Кандидат в депутаты Найля Аппасова подчеркнула: «Казахстан устал от партий, которые живут громкими заголовками. Человеку труда нужны не политические представления, а решения, которые отражаются в зарплате, рабочих местах и качестве жизни».» (источник)

Зачем нам вообще депутаты? Давным-давно, в стародавние времена политические решения принимались проще. Люди жили небольшими группами, все друг друга знали, и обсуждать общие вопросы можно было прямо, лицом к лицу. Например, античные Афины, где собрание граждан решало основные вопросы города вживую (правда, «все граждане» тут понятие условное: женщины, рабы и приезжие в число этих «всех» не входили). Проблема появилась, когда общества стали большими. Управлять миллионами людей через единое собрание физически невозможно. Уже в Древнем Риме появилась комбинированная схема: сенат из знатных, народные собрания для остальных, и постоянная борьба между ними. В средневековой Европе к этому добавились сословные ассамблеи: одни люди говорили от лица дворянства, другие – от лица духовенства, третьи – от лица городских общин. Тогда же закрепилось само слово депутат - «представитель» - тот, кого послали, чтобы сказать за целую группу. По сути, заместитель. Ты не можешь прийти в столицу лично, но у тебя есть человек, который стоит там за тебя. Современный парламент – уже продукт 18–19 веков. После революций во Франции и США сословия отменили; представлять начали не «сословие купцов» или «сословие крестьян», а отдельных граждан-избирателей. Появились партии, фракции, регламенты и вся привычная нам парламентская механика. Но идея осталась той же: депутат – это тот, кого послали от группы людей, чтобы её интересы дошли до места, где принимаются решения. Из этой идеи и исходят три конкретные функции, ради которых депутаты вообще существуют. Они должны писать и обсуждать законы, по которым потом живёт страна. Они должны контролировать исполнительную власть, задавать вопросы министрам, вызывать на слушания, блокировать бюджеты, если правительство ведёт себя странно. И они должны работать со своим округом – слышать, что там реально болит, и приносить эти проблемы наверх. Эти три функции связаны: чтобы контролировать правительство, нужно понимать, что происходит на местах; чтобы принимать хорошие законы, нужно уметь и контролировать, и слышать. А теперь смотрим, как это выглядит у нас. Тут получается любопытная вилка. Смешанная система Мажилиса, которая с 2023 года вернула нам одномандатные округа (30% депутатов теперь избираются напрямую от конкретной территории), в теории должна была усилить именно третью функцию – связь депутата с округом. Логика простая: у человека, которого выбрали жители конкретного района, есть стимул перед ними отчитываться, иначе в следующий раз не переизберут. У «списочника» такого стимула сильно меньше; его в проходное место списка ставит не округ, а партия. Но в этом году от одномандатных депутатов опять отказались. И вот вопрос. Если депутат – заместитель, то естественно спросить: а кого он замещает? Тех, кто за него проголосовал, или тех, кто ему обеспечил проходное место?

Чудеса предвыборной математики? В прямом эфире дебатов в Казахстане показали некорректные цифры — в сумме оказалось 156 процентов проголосовавших   Первые предвыборные дебаты в Казахстане не обошлись без эксцессов. В прямом эфире вечером 29 июля их транслировал национальный канал Qazaqstan. На телеэкранах после выступлений представителей партий показали распределение голосов зрителей в ответ на вопрос «Какой спикер вам понравился?».  Сначала на мониторах появилась графика, согласно которой 56 процентов указали, что им «Не понравился никто». Ведущий дебатов сообщил о технической ошибке, после чего на экраны вывели другую таблицу.  На ней напротив ответа «Не понравился никто» — 0,4 процента.   После окончания теледебатов телеканал удалил видео прямой трансляции со своего канала в YouTube. Подробнее

На самом деле это важный момент, который показывает бессмысленность голосования против всех. Бюллетени с против всех - предположительно 56% - просто не будут учитывать при подсчете. Так было в последний раз когда я была наблюдателем. То есть победителей и голоса будут распределяться на основе тех, кто проголосовал за кого-то. Поэтому если пойдете на выборы, не выбирайте против всех, лучше выберите наименее неприятную вам партию

Два самых неожиданных предложения о работе, которые я получал за последнее время. В первом случае мне предложили стать ведущим на открытии завода. Искали человека, который сможет провести мероприятие на казахском языке. Модерировать дискуссии меня уже приглашали, но вести открытие завода - это, кажется, следующий этап карьерного роста) Второе предложение поступило от одной из наших партий: им понадобился казахскоязычный спичрайтер на период избирательной кампании. При этом обо мне там практически ничего не знали - порекомендовал общий знакомый. Я был польщен таким предложением, но честно объяснил, что никогда не работал спичрайтером, что вообще-то я исследователь и аналитик, к тому же довольно критически оценивающий эти выборы и сами партии. И вот теперь думаю: о чем говорят такие предложения? О том, что мой профессиональный профиль стал настолько размытым? Или все-таки о том, что в стране остро не хватает казахскоязычных специалистов? А может и то, и другое.

Мне во время поля предлагали остаться в деревне учителем английского языка. В другой деревне хотели чтобы я написала их историю. Из самых диких предложений - в прошлом году предлагали написать аналитическую часть для чужого диссера, что вызвало у меня взрыв сами знаете чего. Кажется, это просто от того, что люди не знают, чем мы вообще занимаемся. Что такое исследование, зачем вообще это надо, какой практический смысл? То ли дело - английский знаешь, это уже понятно)

Чей-то консенсус – это чьё-то молчание Планирую серию постов как ответ на то, от чего у меня регулярно подгорает. Зачем нам нужны выборы и вообще все это электоральное, демократические утопии и блабла. В современном мире в современных условиях, говорят некоторые люди, столько проблем, что главное чтобы элиты договаривались между собой, и просто делали, как лучше для страны. Зачем тратить деньги и ресурсы на бессмысленные электоральные процедуры, ведь уже и в «развитом мире» они показали свою малую состоятельность. Звучит рационально, умно, очень заманчиво. Хочется, чтобы просто пришли некие умные люди и все решили, как нужно, ради лучшего будущего страны. У думающих людей по идее возникают логичные вопросы. Кто будет определять, чей консенсус считается важным и правильным? По каким критериям? Будут ли они учитывать интересы других людей? Аренд Лейпхарт, например, который ввел термин консенсусной демократии, считает, что настоящий консенсус может случиться только тогда, когда за столом сидят все, у кого есть интерес в конкретной теме, а не только те, кого туда пустили. В таком случае важно как раз-таки обеспечить репрезентативность как можно большего количества страт и групп через пропорциональные выборы, через много партий с разнообразными позициями, через коалиции, через вето меньшинств, независимые суды, сильное местное самоуправление. Чтобы возможный конфликт интересов разных групп можно было переработать через институты, а не заглушить. Почему консенсус элит без участия широких групп – это так себе вариант? Потому что например тогда этот консенсус будет в интересах некой узкой прослойки, и институты будут работать ровно настолько, насколько удобно своим; ключевые решения – в неформальных сетях; ресурсы раздаваться за личную лояльность, а не за политику (Брэттон и ван де Валле в своей классической работе о постколониальных африканских режимах называют это «предварительное/шаткое согласие о демократических правилах»). Внутри такой коалиции действительно спокойно и стабильно. Просто потому что все, кто мог бы возражать, не находятся в комнате. Посмотрим на один из предыдущих кейсов, которые я обсуждала – Маралды. Кто договаривается там? Думаю, компания, акимат и та часть села, которая работает на заводе. А жители, у которых портится вода, они в этом консенсусе где? Или, если ближе к дому: любое ОСИ, где две группы жильцов спорят о целевых взносах, отлично знает, что без прописанного голосования «просто договориться» не выходит. Так что вопрос, который мне хочется оставить открытым: когда мы говорим «пусть будет консенсус», кого именно мы забываем спросить, согласны ли они? В следующем посте напомним себе о том, кто вообще такие депутаты и почему их важно выбирать по-настоящему, а не как получится.

На злобу дня такскать Уход из власти – самая опасная фаза жизни того, кто долго в ней (этой власти) находится. Абель Эскриба-Фолч в статье в журнале Democratization (2013) собрал данные по всем недемократическим режимам с 1946 по 2004 год и посчитал: 47% диктаторов после потери власти либо сели, либо погибли, либо оказались в эмиграции. У почти каждого второго «уход» (exit) стоил свободы или жизни. Власть имущие эти цифры себе, конечно, представляют, поэтому вопрос «а что со мной будет, когда я уйду?» для них не философский, а очень практический. Тут интересно что. Если автократ ждёт, что после ухода его встретит скамья подсудимых или чемодан в один конец, делает всё, чтобы не уходить: закручивает гайки, тянет с преемником, отказывается договариваться. Тот, кто обеспечил себе более-менее спокойный уход, ведёт себя иначе. В классических работах о переходе (transition) (О'Доннелл и Шмиттер, Пшеворский, Хантингтон) это называется «гарантии выхода» (exit guarantees): набор договорённостей, которые позволяют уходящему не бояться завтра. Именно от них часто зависит, будет ли переход мирным или кровавым. Гарантии можно обеспечить несколькими способами: сильная партия, которая сохраняет влияние и после смены лидера; армия, которая при случае поможет ему вернуться; или готовая принять зарубежная страна. Именно поэтому согласно Эскриба-Фолчу, тип режима во многом определяет, как именно автократ уходит. В режимах с сильной партией уходить проще и мягче, партия защищает своих. В персоналистских, где вся власть завязана на одного, 63% вариантов уйти – нестандартные, то есть вероятность плохого исхода для лидера заметно выше. Такую задачу пытались решать разными способами. Например, через придание себе особого статуса, иммунитета, аккуратного транзита власти. Практика показала, что и это не гарантия: события начала 2022 года это наглядно показали. Другой способ – самоограничение, например обещать не задерживаться у власти. И вот что тут любопытно с точки зрения теории. Как только гарантии выхода перестают быть надёжными, у автократа пропадает стимул себя ограничивать. Это ровно тот механизм, который описывают Эскриба-Фолч, Гуманс, Дебс: когда «после меня» непонятно, а «после власти» опасно, самое рациональное – не уходить. Или уходить только на своих условиях.

Как раздраконить всех по отдельности Наблюдаю интересную тенденцию, щас постараюсь объяснить. Вот, согласно, нашему исследованию по политическим ценностям, в Казахстане есть условных 6 кластеров: прогрессивные реформаторы, этнические консерваторы, либеральные…

Асар+Отан Аманат+Адилет В очередной раз на нашем веку случается слияние партий века. Как говорят многие эксперты, логика этого шага лежит в том, чтобы снизить токсичность бренда Аманат (которую не спасло переименование). Но если это понятно для руководства партии и для неких «архитекторов» политической реформы, то какова логика для электората? Давайте вообще вспомним, для чего изначально нужны политические партии. Изначально политические партии представляли собой объединения для представительства интересов различных групп граждан: предпринимателей, рабочих, фермеров, религиозных и этнических групп, жителей города и села. Партии должны были превращать эти интересы в политические программы и конкурировать между собой. И в такой модели партия – это прежде всего посредник между обществом и государством. Это изменилось со временем, и партии стали представлять уже не столько конкретные социальные группы, сколько идеологические лагеря: социал-демократов, коммунистов, христианских демократов, либералов и т.д. Но даже тогда их ключевая функция оставалась прежней — агрегировать интересы граждан, превращать их в политическую программу и конкурировать за поддержку избирателей. Во второй половине XX века исследователи заметили еще одну тенденцию. Массовые партии с активным членством начали постепенно превращаться в так называемые «партии-хватай-всех» (catch-all parties). Они старались привлекать как можно более широкий круг избирателей и ради этого размывали идеологию. Позже появились и «картельные партии», которые в большей степени взаимодействуют с государством, чем с собственными сторонниками, а их выживание зависит не столько от членских взносов и поддержки снизу, сколько от доступа к административным и финансовым ресурсам. (кого это напоминает? 🧐) Почему это важно в контексте очередного объединения партий? Потому что для рядового избирателя смысл партийного слияния обычно заключается в том, что объединяются группы со схожими интересами или взглядами. Например, если бы объединялись партии предпринимателей и среднего класса, это означало бы консолидацию определенного сегмента общества. Если бы объединялись консервативные или социал-демократические партии, избирателю было бы понятно, какие идеи становятся сильнее. Но в случае с Аманатом и Адилетом возникает закономерный вопрос: какие именно группы интересов объединяются? Какие новые идеи появляются? Какие программы будут пересмотрены? Что изменится для сторонников одной и другой партии? В Казахстане большинство партий занимают схожие центристские позиции, поддерживают действующий политический курс и редко апеллируют к конкретным социальным группам. Поэтому партийные объединения воспринимаются не как слияние интересов или идей, а как административные решения, смысл которых приходится искать в логике политической системы, а не в запросах избирателей. И пока партии не станут устойчивыми представителями разных групп интересов, каждое новое объединение будет вызывать один и тот же вопрос: что именно изменилось для граждан? Потому что если партии не отличаются друг от друга содержательно, то для большинства избирателей меняются лишь названия и логотипы.

Как раздраконить всех по отдельности Наблюдаю интересную тенденцию, щас постараюсь объяснить. Вот, согласно, нашему исследованию по политическим ценностям, в Казахстане есть условных 6 кластеров: прогрессивные реформаторы, этнические консерваторы, либеральные прагматики, скептичные конформисты, авторитарные лоялисты и колеблющиеся абсентеисты (представляете, все перечислила без подглядывания в шпаргалку). И вот смотрю я и думаю, как «государство» своими изменениями умудрилось обидеть почти всех. Прогрессивные реформаторы, понятное дело, давно уже недовольны, ведь они больше всех (хотя наши дальнейшие исследования и говорят что не они одни) хотят политических изменений, честных выборов, свободы слова и митингов. Тут у нас по всем фронтам стабильное сужение свобод и ухудшение ситуации. По последней конституции, например, под видом реформ проводится изменение структуры парламента, опять смена мажоритарно-пропорциональной системы на пропорциональную, ну и заодно с этим сразу расширение спектра причин по которым могут отказать в митинге. Прагматичных либералов – это которые говорят если все норм с экономикой, делайте что хотите в политике – и скептичных конформистов – это которые мы сами себя обеспечим, только не трогайте, и митингов нам тут не надо – задевает налоговая реформа. Она, конечно, всех так или иначе коснется, но вот эти две группы точно свяжут ее с госполитикой и точно будут недовольны тем, что делают госорганы и парламент. Умудрились обидеть даже этнических консерваторов, хотя они могли бы быть отличной базой вместе с авторитарными лоялистами. Но «государство» (я просто сейчас с трудом пытаюсь понять, какие именно силы и структуры стоят за этим) решило, что нацбилдинг и все этническое и межэтническое – это его прерогатива, и никто другой не должен вмешиваться в это и как-либо влиять. Например, хотят запретить сейчас НКО по признаку рода – а это одни из ключевых дополнительных негосударственных агентов нацбилдинга. В ту же степь например и список названий для улиц, которые можно использовать. Для понимания: раньше люди на местном уровне могли сами инициировать переименование улиц и даже населенных пунктов, а теперь только по согласованному списку, который кстати почему-то засекречен. В итоге получается – социальной базой «государства» остаются только авторитарные лоялисты – 19% от всех граждан – и колеблющиеся абсентеисты – 10%. Обе группы отличаются тем, что не имеют как таковых ценностных политических установок, первая группа просто хочет поддерживать режим, а вторая – «не хочу заниматься политикой». Не очень-то стойкие группы, как по мне.

31.05 Вчера был день памяти жертв политических репрессий. Для меня, происходящей из «кулацкой» семьи и выросшей в сообществе высланных и «неблагонадёжных» семей и народов, это особенный день. Серик упоминает исследование, согласно которому репрессии фреймируются государством как что-то «стихийное», в чём никто не виноват. Видела это на примере своей семьи, где не осталось ненависти к тем, кто совершал эти ужасные преступления против людей. Принималось как данное: ну вот так вышло, пережили (не все, но) и пошли дальше. Но видела и другое: как поколениями у этих людей сложилась молчаливая оппозиция к государству. К советскому — например, на религиозной почве, к нынешнему — по инерции, да и доверия не появилось. Это к вопросу об участии в выборах и в принципе каком-то политическом участии — трансгенерационная память, основа для выживания, а не апатия или неграмотность/беспомощность, как нам любят это представлять. Вчерашний день был особенно странным: ещё меньше, чем в прошлом году, упоминания о памяти жертв репрессий в медиа. Ещё меньше публичных мероприятий, меньше голосов. В прошлом году шокировало, что запрещают и отменяют ивенты, в этом — уже привычно; да ещё и с госвизитом с севера совпало, а значит — режим молчания ещё жёстче. И политзаключённых больше, чем в прошлом году. И свободы слова меньше. В этих условиях (помимо революции, к которой я не призываю) вижу своей/нашей задачей документировать: и историческую память, где это возможно, и нынешние нарушения прав человека, злоупотребления судебной системы. Это важно и должно остаться зафиксированным. На фото — памятная табличка в степи на месте номерного посёлка, куда вывезли моих пра-пра в 30-е, на границе нынешних Карагандинской и Акмолинской областей. Сейчас там ничего нет — и таблички уже нет тоже.

Второй – смена электоральной системы никогда не просто так. Как я писала ранее, у нас частая смена влияет на восприятие выборов как нечто непостоянное, нестабильное, невозможное предугадать. Не только со стороны избирателей, но и со стороны партий. Третье – мажоритарная система, с одной стороны, выглядит, как будто она больше дает преимущества некоей партии большинства, то есть в нашем случае Аманат. А процорциональная система – как будто бы дает возможность представленности других партий. И это кстати самый главный аргумент за это изменение. Но на деле, если партии друг от друга программно не отличаются, то как бы какой смысл? Смысл, пожалуй, в создании впечатления.

Как правила подсчёта меняют исход выборов Когда мы спорим о выборах, обычно обсуждаем результаты: кто победил, было ли честно, кого вычеркнули из бюллетеня. Но почти никогда – то, что лежит в основе любого результата, саму систему подсчёта голосов. А зря. Потому что электоральная система – это не нейтральная техническая деталь. Это правила, которые превращают голоса в распределение власти. И один и тот же расклад голосов при разных правилах даёт совершенно разные правительства. Помню, именно это понимание поразило меня, когда я брала курс Сравнительные электоральные системы на втором курсе докторантуры. Кстати, как защищусь, думаю, всерьез заняться этим направлением. Ужасно интересно это оказалось. Например, только на этом курсе я узнала, что у нас в Казахстане выборы президента работают по системе run-off, то есть в два тура. Просто до второго тура у нас они никогда не доходили, ахахаха))) Но вернемся к системам подсчета. Объясню на том же примере, какой приводил наш проф. Допустим, есть 100 избирателей, и три партии: Лейбористы, Либералы, Консерваторы. Мы знаем, как каждый избиратель расставил их у себя в голове: от любимой к нелюбимой: 46 человек больше всего предпочитают лейбористов, потом либералов, потом консерваторов 20 человек – либералов, потом консерваторов (очень странные конечно), а потом лейбористов И наконец – 34 человека предпочитают консерваторов, потом либералов, а потом лейбористов Голоса одни и те же. Бюллетени в ящике. А теперь: три разных способа их посчитать. 1. Мажоритарная: побеждает тот, у кого больше первых мест Самая привычная нам система, как в одномандатных округах Мажилиса. Смотрим только на первые предпочтения. В таком случае побеждают лейбористы. С 46% - при том, что 54% избирателей были против них. Но правила такие: больше всех – значит выиграл. 2. Два тура: побеждает тот, кого выдерживает большинство Раз никто не набрал больше половины, устраиваем второй тур между лейбористами и консерваторами. И тут начинается интересное: голоса избирателей либералов, чья партия выбыла, никуда не делись, они уходят их второму выбору. А вторым у всех 20 либеральных избирателей стоят консерваторы. Таким образом, лейбористы получают и в первом и во втором туре 46 голосов, а консерваторы 34 в первом туре и 20 – во втором туре (от либералов) и таким образом 54. Победили консерваторы. 3. Пропорциональная: голоса превращаются в места, а правительство — в коалицию Эту систему сейчас и предлагают как альтернативу нынешней смешанной. Логика простая: сколько голосов партия получила – столько мест в парламенте и получает. Никаких «округов с одним победителем», никакого второго тура. Считаем по первым предпочтениям и делим места пропорционально. И вот тут самое интересное: ни у кого нет большинства (нужно 51). Чтобы сформировать правительство, кому-то надо договариваться. Кому с кем? Лейбористы + либералы = 66. Технически возможно — но избиратели либералов поставили лейбористов на последнее место. Партия, которая пойдёт в такую коалицию, может растерять свой электорат. Консерваторы + либералы = 54. Гораздо естественнее: у избирателей этих двух партий пересекаются вторые предпочтения, они друг друга терпят. В итоге у власти, скорее всего, окажется консервативно-либеральная коалиция. И самое любопытное – главным выгодоприобретателем становятся либералы, партия с самым маленьким результатом. Со своими 20% они превращаются в важную группу: без них коалиция не складывается, поэтому они могут торговаться за министерства, законы и приоритеты непропорционально своему весу. Итак: одни и те же 100 бюллетеней — три разных правительства. Лейбористы при мажоритарной. Консерваторы при двух турах. Коалиция консерваторов и либералов — при пропорциональной, где главную скрипку играют, как ни странно, либералы. Из этого выводов несколько. Первый: «воля народа» - штука очень пластичная. Это не объективный факт, который мы просто считываем с бюллетеней. Это то, что появляется в результате выбранной системы подсчёта. Поменяй правила, поменяешь и «волю». Те же люди, те же предпочтения, другой парламент.

86%. Живу в пузыре, знаю. Но все равно считаю важным сказать, что в своем пузыре не знаю лично ни одного человека, который проголосовал за. И даже с поправкой на пузырь эта цифра говорит о том, что институт референдума в этом контексте давно выполняет другую функцию. Ритуальную. На той же неделе задержан Бокаев в Алматы, кейс Ботагоз Омаровой, Airan объявил о закрытии. Можно воспринимать каждое из этих событий отдельно, но Levitsky и Ziblatt в How Democracies Die убеждают нас, что именно так надежды на хоть какую-то демократию и умирают, через накопление шагов, каждый из которых по отдельности можно объяснить, оспорить или счесть частным случаем. Эти изменения в конституцию хочется анализировать через диффузию законов (policy diffusion). Казахстан в последние два года дал несколько очень конкретных примеров. Новая Конституция закрепила определение брака как союза мужчины и женщины — Россия сделала то же самое в 2020-м, в том же пакете поправок, который обнулил сроки Путина. Наша новая конституция добавила к гарантии свободы слова, что информация не должна посягать на честь и достоинство других лиц, здоровье граждан и нравственность общества. Российская конституция использует идентичный язык уже давно, и именно на его основе там выстроена вся архитектура преследования журналистов и активистов через размытое понятие «нравственности», которое каждый правоприменитель трактует как хочет. Еще раньше до новой конституции, в феврале 2024-го в Казахстане подписали закон, запрещающий усыновление детей однополыми парами, и тут тоже правозащитники указывают на слишком сильную схожесть с российским законом. В декабре 2025-го Токаев подписал закон о запрете «ЛГБТ-пропаганды» — почти дословная копия российского закона 2013 года. Еще вспомним, что голосование в Мажилисе прошло в тот же день, когда Токаев находился в Москве на встрече с Путиным. Ждет ли нас копипаст закона об иноагентах? Россия приняла его уже давно. Тогда казалось, что это специфически российская история, продукт конкретной политической логики конкретного режима. Потом похожее появилось в Кыргызстане, потом в Грузии. В сентябре 2023 года Комитет госдоходов РК опубликовал список из 240 организаций и физлиц, получавших деньги из-за рубежа. В него попали Factcheck.kz, Masa Media, Internews, Freedom House, Reuters и журналистка Динара Егеубаева, которая активно освещала тему Январских событий. Изменения касающиеся прав НПО обсуждаются уже больше года и нагоняют страх. Все приведенное выше называется авторитарной диффузией политик: нет доказательств, что Россия явно приказала Казахстану следовать её примеру, но вместо этого комбинация геополитического давления, медийного влияния и готовых политических шаблонов создала благоприятную почву для того, чтобы казахстанское руководство приняло собственную версию этих законов в удобный момент. Самое эффективное в публичных репрессиях, в законе об иноагентах или даже в тревоге о его появлении (в случае с Казахстаном) в том, что организации не ждут, пока их закроют принудительно. Они закрываются сами или полностью самоцензурируются, потому что работать под этим ярлыком становится физически и психологически невозможным: партнёры уходят, доноры уходят, сотрудники уходят, каждое публичное высказывание требует сноску с напоминанием о статусе. Airan, судя по всему, оказались именно в этой точке. Вопрос в том, какие институты окажутся следующими и насколько быстро сузится пространство для тех, кто ещё работает.

Результаты последних конституционных референдумов стран Центральной Азии: 🇰🇿Казахстан: 87,15% (?), 2026 🇰🇬Кыргызстан: 85,25%, 2021 🇹🇯Таджикистан: 94,5%, 2016 🇹🇲Туркменистан: изменения вносились без референдума 🇺🇿Узбекистан: 90,21%, 2023 Для сравнения: 🇦🇿Азербайджан: 83-91%, 2016 (голосование за каждую поправку по-отдельности) 🇧🇾Беларусь: 82,86%, 2022 🇷🇺Россия: 77,92%, 2020

Тем не менее я пойду на референдум и проголосую. И всех призываю. Еще можно быть наблюдателем, обучиться можно на сайте Erkindik Qanaty, у них же можно будет взять удостоверение наблюдателя. Самое главное - не терять чувства, что мы можем что-то сделать, потому что мы можем, хотя может и не сразу и результат будет нескорый