Насильственный экстремизм и котики

А пока открытых вакансий больше нет — приходите к нам на дискуссию, которая вот уже в следующий четверг, 20 августа. На research cafe в Алматы у нас по этой же теме был невиданный доселе аншлаг и овербукинг, но люди героически слушали стоя. В Астане формат другой, и зал другой — так что успевайте регистрироваться. Это продолжение коллабы с Urban Forum Kazakhstan — «В поисках компромисса: как развивать город, не теряя доверия горожан?». Спикерки и их исследования очень многообещающие, испытываю огромное FOMO! #paperlab

Главный инсайт после 3 дней участия в собеседованиях на позицию Research Assistant: меня бы в Paperlab ассистенткой в проект не взяли 😁. Если серьёзно, то: а) интерес огромный, получили 333 заявки, из них с невероятным трудом отсеяли 13, чтобы пригласить на интервью, и прямо сейчас выбираем из оочень сильных кандидаток; б) люди подались невероятно крутые, в свои 20s уже и степени с международным опытом имеют, и за кванты шарят, и по ценностям мэтчатся — вдохновлена и пригласила бы в нашу корпорацию человек 6-7 вместо двоих, как минимум! #paperlab

И следом вот вам пример отсутствия инклюзии. Девушка рассказывает, что её сначала приняли в колледж, а потом директор передумал. Любопытен не сам кейс: такое, к сожалению, встречается повсеместно; произошло, кстати, не у нас, а в Башкортостане — хотя могло бы и у нас. Мне больше интересно наблюдать за тем, какой хэйт огребла девушка под своим постом в тредс. Поскольку тредс «наш», то и комментаторы в основном из Казахстана. Пишут про «светское государство РК», что «запретили ещё при Назарбаеве» и т.д. (сколько раз авторку отправили в Афганистан/Иран или чистить казаны и рожать детей вместо учёбы, считать не будем — много). С правовой точки зрения это полная чушь: ношение религиозной одежды действительно запрещено в школах, согласно приказу МОН РК 2016 года; на колледжи это правило не распространяется, хотя были отдельные практики введения его в устав. С точки зрения свободы вероисповедания (равно как и гарантированного государством доступа к образованию) — эта мера дискриминационная. Как проверить, когда та или иная мера ограничения свободы вероисповедания и убеждений оправдана? Она должна соответствовать 4 критериям: — предусмотрена законом (мера ясная, доступная и не допускает произвольного применения властями; — преследует законную цель (защита общественной безопасности, общественного порядка, здоровья, нравственности либо основных прав и свобод других лиц); — не носит дискриминационного характера, ни прямо, ни косвенно (нельзя избирательно ограничивать конкретную религию, конфессию или убеждения); — необходима и соразмерна реальной угрозе (должна быть наименее ограничительной из действенных альтернатив и действительно помогать достичь заявленной цели). Остальное — перегибы, злоупотребления и, как в этом кейсе, исламофобия. Так-то и на ст. 174 УК РК можно наболтать. Прикладываю подробный тулкит, как определиться с тем, ок то или иное ограничение или нет, из курса по FORB, который я проходила (кстати, классный, и периодически у них есть набор — рекомендую). #forb

Пример инклюзии в принятии решений — то, как идёт работа над первым в истории ЦА Региональным планом действий по повестке «Женщины, мир и безопасность». Документ должен перевести резолюцию СБ ООН 1325 (ей исполняется, на минуточку, 25 лет в этом году) из декларации в конкретные региональные обязательства. Общеизвестно, что женщины более уязвимы в конфликтах и природных катастрофах из-за структурного неравенства: доступа к ресурсам, мобильности и власти Neumayer и Plümper (2007) на основе метаанализа 4605 катастроф установили, что там, где выше гендерное равенство, разрыв в смертности между женщинами и мужчинами исчезает. В конфликтах женщины страдают через систематическое сексуальное насилие как инструмент войны, вынужденное перемещение и потерю доступа к источникам дохода, а исследования Caprioli (2003) и Melander (2005) показали прямую корреляцию между уровнем гендерного неравенства в стране и риском внутригосударственного насилия и вооружённого конфликта. В природных катастрофах ключевые факторы — это культурные нормы, ограничивающие мобильность и физические навыки (например, отсутствие обучения плаванию или традиционная одежда), а также непропорциональная нагрузка по уходу за детьми и пожилыми, которая мешает эвакуации; статистика показывает, что женщины, мальчики и девочки в 14 раз чаще гибнут во время катастроф, чем взрослые мужчины. И вот наконец-то у нас есть шанс встроить гендерную линзу в то, как мы говорим о мире и безопасности, и как наши правительства её обеспечивают. Именно что «у нас», потому что принятие РПД проходит через масштабный процесс консультаций: в 11 раундах участвовало 251 представителей гражданского общества и молодёжи, из них порядка половины — молодёжь. Из 135 собранных предложений получилось 62 рекомендации, распределённых по четырём столпам WPS — участие, предотвращение, защита, восстановление. Стараюсь не пропускать встречи и созвоны, потому что один из из 4 финальных приоритетов — «Защита: предотвращение радикализации и реинтеграция» — т.е. работа с коренными причинами радикализации женщин через образование и экономические механизмы, укреплении межведомственных платформ по противодействию насильственному экстремизму, а также (никуда нам от этого не деться уже) долгосрочная реабилитация и реинтеграция женщин, возвращающихся из зон конфликта. Среди конкретных рекомендаций по этому направлению — мультиплатформенные образовательные программы для молодёжи против радикализации и P/CVE-нарративов, партнёрства с религиозными лидерами для совместного проектирования инициатив толерантности (есть вопросы, но перспективы есть тоже) и грантовый механизм для НПО, работающих на укрепление доверия сообществ. По документам мы как участницы рабочей группы регулярно получаем апдейты; ожидается, что к концу года РПД будет принят, и начнётся его имплементация — а значит, можно ожидать новых инициатив в том, что касается гендерного подхода в PVE и развития сообществ. За процессом можно следить на странице Хаба. #pvetheoryandpractice * сколько знакомых лиц увидели на фото?)

На выходных с командой провели реюнион выпускни_ц проекта Making New Experts, и у меня по его итогам куча собственных инсайтов. Один из них такой, что каким бы полезным и прикладным делом мы ни занимались — периодически (почти все) скатываемся в экзистенциальный кризис и «никому не нужно то, что я делаю». А сегодня вот случайно увидела (и прочитала целиком зачем-то) ресёрч про то, как звук пенящегося шампуня может по-разному влиять на опыт мытья головы. Много думала после. Мораль сами понимаете какая. Let’s get back to work, guys. И не сомневаться в себе, по возможности.

Редко рекомендую контент, но тут не могу не. Моя коллега по Paperlab Дарина Даулетбек сходила на «Жизу» и выдала базу: и про 20 миллионов, и про политику в отношении кандасов, и развалила тезис «давайте больше рожать», и ещё кучу других важных вопросов подняла, о которых нам бы всем чуть больше знать. В общем, идите смотреть, это прекрасный плотный час интервью, получите удовольствие. И на Дарину в телеграме подписывайтесь.

Решила, не пропадать же моей любви к чтению: написала для Central Asian Survey рецензию на сборник, посвящённый виртуальному исламу на постсоветском пространстве. Статьи неровные по качеству исполнения и проработанности методологии, но некоторые прочитала с большим удовольствием. Интересно, например, как виртуальные сообщества становятся пространством свободы (и выражения протестности) в российских регионах и в аннексированном РФ Крыму. Неформальные религиозные лидеры/инфлюенсеры и то, как они формируют группы последователей, — тоже крайне любопытный феномен (всё хотим в Paperlab поизучать такое в Казахстане). Отдельно удивила статья соотечественниц. Из неё я узнала, что существует насильственно-экстремистское движение «Исламдық жаңғыру», которое в 2025 году массово захватывало мечети, пытаясь добиться введения шариатского права в стране (не помните такого? я тоже), а ещё о существовании мессенджера GPT-V. Сколько ещё открытий нас ждёт, конечно, в (около)академических статьях. Рецензию полностью можно прочитать здесь. Если нет доступа — напишите мне, могу поделиться авторскими ссылками лично. #pvetheoryandpractice #litreview

Оказывается, термин «замороженный конфликт (frozen conflict)» в международной практике (журналистике, политической и дипломатической среде) стал активно использоваться относительно недавно – в первой половине 1990-х годов – и исключительно для описания ситуаций на постсоветском пространстве (как правило, рассматривается 4 кейса, один из которых – Нагорный Карабах – перестал существовать). Только позже этот термин стал применяться к другим регионам (некоторые авторы насчитали аж 42 случая между 1946 и 2011 годами). Интересный анализ термина дан в работе Томаса Гранта 2017 года, который считает, что выражение «замороженный конфликт» может рассматриваться как описание стратегии, направленной на «укрепление позиций сепаратистских образований и мешающей действующим государствам привести конфликты к завершению». По мнению Томаса Гранта, применение термина «замороженный конфликт» к той или иной ситуации фиксирует отказ от действий, неэффективность процессов урегулирования или отсутствие перспектив успеха таких действий: «описание ситуации как “замороженного конфликта” подразумевает, что надежда на урегулирование нерациональна».

UN CT Week 2026 Пока была в отпуске, самый горячий контртерростический ивент года прошёл — 2026 Counter-Terrorism Week. Вот ретроспективный обзор. Что это такое? В среднем ивент проходит раз в 2 года, его цель — сверить часы, определиться с последними трендами (конференция высокого уровня для контртеррористические агентств стран мира и около 40 сайд-ивентов, организованных государствами, структурами ООН, региональными организациями, НПО, академией и частным сектором), и главное — внести правки в Контртеррористическую Стратегию ООН на Генассамблее (принята в 2008 году, и этот обзор Стратегии — уже девятый). Ключевые тренды, обсуждавшиеся на конференции и сайд-ивентах: — терроризм всё больше рассматривается через призму конфликтов, слабого управления и социально-экономического неравенства; — заметен сдвиг к интегрированным и превентивным подходам, связывающим мир и безопасность, устойчивое развитие и права человека; — цифровая и технологическая повестка стала одной из ключевых (отдельная рабочая сессия по misuse of AI; темы онлайн-экстремизма, криптофинансирования и «agentic smurfing»); — продолжающаяся локализация (больше внимания к местным практикам). Центральная Азия любопытно была представлена: — KZ, KG, TJ, UZ: репатриация, реабилитация и реинтеграция возвращен_ок из Сирии и Ирака; — KZ, KG, TJ, TM, UZ: совместный side event с UNRCCA, UNOCT, РАТЦ ШОС и АТЦ СНГ по региональным вызовам безопасности (повестку задают там Россия и КНР, конечно); — TM: совместный с UNRCCA ивент по нацстратегиям и лучшим практикам; — KG: ивент по современным подходам по защите критической инфраструктуры, совместно с ЕС, UNOCT и CTED. Всё в рамках, и показывает национальные приоритеты, равно как и попытки выступать на неконфликтном поле региональной коалицией, играть в мультивекторность. Наблюдать за 9м обзором Стратегии было чуть повеселее: документ обычно принимается консенсусно, а тут были и проголосовавшие против (США, Израиль и Аргентина), и воздержавшиеся (Япония). Вашингтон пытался продавить применение силового подхода взамен традиционного фокуса на превентивные меры и права человека (учитывая последнюю Стратегию Нацбезопасности — не сюрприз, но наглость). Из нового в документе важны: — акцент на связке терроризм - организованная преступность, картели, gang violence (привет Серику, который говорил об этом с 2013 года как минимум); — блок про злоупотребление новыми технологиями: ИИ, дроны, шифрованная связь, криптовалюта; — отбита попытка переопределить женщин только как жертв; сохранена их роль как лидеров в разработке политики; то же и по роли НПО и в целом гражданского общества; — расширен взгляд на насилие на почве ксенофобии, расизма и нетерпимости, включая акты «во имя религии или убеждений»; — механизмов подотчётности за использование технологий государствами не появилось, по этому пункту обзор провалился. В целом так. Тренды на следующие пару лет зафиксированы; согласно им будут/могут меняться практики на национальном уровне, формироваться донорские политики. Увидим это в ближайшее время. #pvetheoryandpractice

Не думала специально о новой конституции как возможности для «обнуления», но из сегодняшнего дня все политические решения выглядят как планомерная подготовка и ложатся в общую канву (в том числе весь цирк со слиянием партий). Эмоций, честно говоря, это уже совсем никаких не вызывает — разве что бесконечную усталость и желание погрузиться в эскапизм (как гражданское общество, мы ни на то, ни на другое, не имеем права). В этой ситуации очень поддерживает, например, разбор Камилы: что бывает, когда, и что будет, если. Спасибо за этот текст.

Грядёт крутейшая коллаборация Paperlab x Urban Forum Kazakhstan! В Астане и Алматы делаем два тематических мероприятия: «Как развивать город, не теряя доверия горожан?» Приглашаем выступить эксперт_ок в области урбанистики, архитектуры, и городского планирования, экологии, исследований городской среды, строительства, госуправления, общественного участия и городского активизма. 📍 Алматы — research cafe, июль 📍 Астана — дискуссия, август Язык выступления: казахский или русский. Заявки принимаем до 28 июня по ссылке.

На прошлой неделе выступила на сайд-ивенте UN Commission for Crime Prevention and Criminal Justice в венской штаб-квартире ООН. Мероприятие было посвящено гендерным ответам на насильственный экстремизм, опыту из Центральной Азии и Европы. Я представляла ОБСЕ — и в частности нашу женскую Сеть по Центральной Азии. Говорила о том, что в регионе по‑прежнему мало женщин в принятии решений (в 2023 году — около 27% депутатских мандатов в парламентах Центральной Азии, и это не за счёт Казахстана такие цифры, в Узбекистане женщин-парламентариев сильно больше, чем у нас, например), что гендерный подход в профилактике насильственного экстремизма часто воспринимается как «дополнение», а не как способ точнее увидеть риски и уязвимости, и что патриархальные нормы в сочетании с подрывом прав и свобод, сужением пространства для деятельности гражданского общества негативно отражаются на устойчивости сообществ. Для меня в этом важно вот что: — гендерно‑чувствительный подход не должен останавливаться на отработке повестки (хотя и повестка сейчас, честно говоря, скорее антигендерная): он должен быть основан на качественном анализе среды, в которой возникают риски радикализации; — «невидимы» не только женщины-«violators» (в пример приводила возвращенок из Сирии и Ирака, к которым относятся почти исключительно как к жертвам терроризма, хотя их роли сильно шире, чем это), но и женщины в профессиональных и общественных средах (либо, как вариант, от них по умолчанию ожидают какой-то активности, особенно на уровне сообществ и семей). — профессиональные сети вроде OSCE Network меняют разговор о безопасности, потому что дают женщинам больше агентности и видимости, а нашим экспертным голосам — больше шансов дойти до уровня принятия решений. Ограничение таких мероприятий в том, что дискуссий почти не бывает, но в протокол занесено было, что уже неплохо. Получила позитивную обратную связь, вернулась, работаю дальше. #pvetheoryandpractice

Как раздраконить всех по отдельности Наблюдаю интересную тенденцию, щас постараюсь объяснить. Вот, согласно, нашему исследованию по политическим ценностям, в Казахстане есть условных 6 кластеров: прогрессивные реформаторы, этнические консерваторы, либеральные прагматики, скептичные конформисты, авторитарные лоялисты и колеблющиеся абсентеисты (представляете, все перечислила без подглядывания в шпаргалку). И вот смотрю я и думаю, как «государство» своими изменениями умудрилось обидеть почти всех. Прогрессивные реформаторы, понятное дело, давно уже недовольны, ведь они больше всех (хотя наши дальнейшие исследования и говорят что не они одни) хотят политических изменений, честных выборов, свободы слова и митингов. Тут у нас по всем фронтам стабильное сужение свобод и ухудшение ситуации. По последней конституции, например, под видом реформ проводится изменение структуры парламента, опять смена мажоритарно-пропорциональной системы на пропорциональную, ну и заодно с этим сразу расширение спектра причин по которым могут отказать в митинге. Прагматичных либералов – это которые говорят если все норм с экономикой, делайте что хотите в политике – и скептичных конформистов – это которые мы сами себя обеспечим, только не трогайте, и митингов нам тут не надо – задевает налоговая реформа. Она, конечно, всех так или иначе коснется, но вот эти две группы точно свяжут ее с госполитикой и точно будут недовольны тем, что делают госорганы и парламент. Умудрились обидеть даже этнических консерваторов, хотя они могли бы быть отличной базой вместе с авторитарными лоялистами. Но «государство» (я просто сейчас с трудом пытаюсь понять, какие именно силы и структуры стоят за этим) решило, что нацбилдинг и все этническое и межэтническое – это его прерогатива, и никто другой не должен вмешиваться в это и как-либо влиять. Например, хотят запретить сейчас НКО по признаку рода – а это одни из ключевых дополнительных негосударственных агентов нацбилдинга. В ту же степь например и список названий для улиц, которые можно использовать. Для понимания: раньше люди на местном уровне могли сами инициировать переименование улиц и даже населенных пунктов, а теперь только по согласованному списку, который кстати почему-то засекречен. В итоге получается – социальной базой «государства» остаются только авторитарные лоялисты – 19% от всех граждан – и колеблющиеся абсентеисты – 10%. Обе группы отличаются тем, что не имеют как таковых ценностных политических установок, первая группа просто хочет поддерживать режим, а вторая – «не хочу заниматься политикой». Не очень-то стойкие группы, как по мне.

Камила сделала классный разбор, почему граждане будут всё больше недовольны госполитикой, через наши кластеры. Исследование целиком можно почитать тут. Добавлю только, что во всех кластерах в той или иной степени хотят расширения политического участия — но его в ближайшем будущем, очевидно, не случится, потому что «наверху» в такое уже наигрались.

31.05 Вчера был день памяти жертв политических репрессий. Для меня, происходящей из «кулацкой» семьи и выросшей в сообществе высланных и «неблагонадёжных» семей и народов, это особенный день. Серик упоминает исследование, согласно которому репрессии фреймируются государством как что-то «стихийное», в чём никто не виноват. Видела это на примере своей семьи, где не осталось ненависти к тем, кто совершал эти ужасные преступления против людей. Принималось как данное: ну вот так вышло, пережили (не все, но) и пошли дальше. Но видела и другое: как поколениями у этих людей сложилась молчаливая оппозиция к государству. К советскому — например, на религиозной почве, к нынешнему — по инерции, да и доверия не появилось. Это к вопросу об участии в выборах и в принципе каком-то политическом участии — трансгенерационная память, основа для выживания, а не апатия или неграмотность/беспомощность, как нам любят это представлять. Вчерашний день был особенно странным: ещё меньше, чем в прошлом году, упоминания о памяти жертв репрессий в медиа. Ещё меньше публичных мероприятий, меньше голосов. В прошлом году шокировало, что запрещают и отменяют ивенты, в этом — уже привычно; да ещё и с госвизитом с севера совпало, а значит — режим молчания ещё жёстче. И политзаключённых больше, чем в прошлом году. И свободы слова меньше. В этих условиях (помимо революции, к которой я не призываю) вижу своей/нашей задачей документировать: и историческую память, где это возможно, и нынешние нарушения прав человека, злоупотребления судебной системы. Это важно и должно остаться зафиксированным. На фото — самодельная памятная табличка в степи на месте номерного посёлка, куда вывезли моих пра-пра в 30-е, на границе нынешних Карагандинской и Акмолинской областей. Сейчас там ничего нет — и таблички уже нет тоже.

Мы никогда не жили в условиях демократии, но происходящее сегодня во внутренней политике, судя по всему, перестало вписываться даже в базовые представления казахстанцев о политической норме. К такому выводу подводят результаты международного исследования Democracy Perception Index (DPI), согласно которому Казахстан занял последнее место среди 98 государств мира по уровню восприятия демократии. В этом году исследование охватило свыше 94 000 человек в 98 странах (в среднем по 1000 онлайн-респондентов на страну, с учетом демографических квот). Итоговый индекс формируется на основе того, как граждане оценивают состояние ключевых институтов: выборов, свободы слова, верховенства закона, разделения властей и прозрачности госаппарата. Ключевые пойнты: 1. Как и в большинстве стран мира, в Казахстане преобладает высокий запрос на демократию - люди считают её важной или очень важной для страны. При этом главной целью демократизации граждане видят в улучшении качества жизни и рост благосостояния. 2. В актуальном индексе DPI Казахстан занял последнее, 98-е место. Мы оказались в группе государств с «очень негативным» восприятием политических процессов наряду с Россией, Кыргызстаном, Ираком и рядом других стран. 3. Самые провальные оценки получили свобода слова (−46), влияние выборов на политическое развитие (−32), прозрачность работы правительства (−59) и разделение властей (−53). Относительно неплохо выглядят лишь уровень информированности о политической системе (−3) и вера в ненасильственную смену власти (−7). 4. За последний год Казахстан вошел в пятерку стран с самым резким ростом страха перед нападением со стороны другого государства (вместе с Ливаном, Ираком, США и Россией). Таким образом, данные DPI 2026 фиксируют системный разрыв между запросом общества на демократию и её реальным восприятием. Казахстанцы не верят ни в выборы, ни в суды, ни в возможность говорить открыто. При этом к привычным внутренним тревогам теперь добавляется отчетливое ощущение внешней угрозы.