Твой бывший гуру

Всегда интересовала символическая и означающая часть сказок и мифов. Поэтому утилитарная психология в этом ролике меня искренне порадовала! Оказалось что все просто. А вы как думаете?

Элиот Джакс «Смерть и кризис среднего возраста» (по мотивам статьи) Кризис среднего возраста наступает около 35 лет. Длится несколько лет. У женщин часто маскируется приближением менопаузы, у мужчин — снижением сексуальной активности. Впервые Джакс заметил этот феномен, изучая биографии гениев. В возрасте 35–39 лет у творческих людей наблюдается резкий скачок смертности (Моцарт, Рафаэль, Шопен, Рембо, Бодлер). Те, кто переживает этот рубеж, либо кардинально меняют стиль творчества, либо замолкают на годы. В ранней взрослости (до кризиса) творчество — это «извержение». Оно спонтанное, быстрое, бессознательное. Китс писал «с пылу с жару», проживая опыт сразу. В зрелой взрослости (после кризиса) творчество становится «ваятельным». Вдохновение — только старт. Дальше следует долгая обработка, переработка, экстернализация и возврат внутрь. Шекспир после 35 пишет трагедии, Гете после Италии меняет мировоззрение, Бах в 38 становится кантором в Лейпциге и начинает расти как композитор. Меняется и содержание. Уходит идеализм и вера в совершенство человека. Приходит трагическое и философское восприятие. Появляется принятие ненависти и деструктивных импульсов внутри себя. Оптимизм Шелли («зло случайно, его можно отменить») сменяется у других авторов признанием неизбежности страдания. Центральная точка кризиса — осознание собственной смертности. Смерть перестаёт быть абстрактным событием, случившимся с кем-то другим. Впервые человек сталкивается с тем, что его жизнь конечна, и многие планы не будут реализованы. Джакс приводит пример пациента, который говорил: «Раньше жизнь казалась бесконечным подъёмом. Теперь я вижу конец пути». Именно этот момент запускает оплакивание утраченной юности, ушедших родителей, невозможности сделать всё. Реакция на кризис зависит от проработки инфантильной депрессивной позиции (по Мелани Кляйн). Если в младенчестве любовь преобладала над ненавистью — человек способен выдержать встречу со смертью. Если нет — он прибегает к маниакальным защитам: компульсивная активность, отрицание возраста, погоня за молодостью, ипохондрия, поверхностные связи. Успешное прохождение кризиса требует повторной проработки депрессивной позиции. Человек должен пережить боль, вину, отчаяние — и восстановить внутренний хороший объект через любовную репарацию. Итог успешного кризиса — конструктивное смирение. Принятие своего несовершенства и несовершенства мира. Способность работать медленно, переделывать, не требовать от произведения совершенства. Появляется отстранённость, мудрость, более глубокая способность к любви и привязанности. Данте начал «Божественную комедию» в 37 лет, после изгнания. Прошёл ад, чистилище и рай. Закончил словами принятия: «Любовь, что движет солнце и светила». Для желающих полностью прочитать Как вы думаете, почему именно 35–39 лет — пик смертности среди творческих людей? Это случайность или есть глубинная причина?

Давно не бегал на улице. Но это не значит, что я не тренировался. Поэтому бежал на рекорд, бежал «на все деньги». И как итог, не хватило 1.45 для рекорда. Бежал с мыслью, что поддастся мне этот рекорд или нет — я не знаю, но точно это было более «дофаминово» или азартно. Мысль, что я смогу победить, неплохо мотивировала меня. Что ж, продолжим эксперимент подготовки к рекорду на воздухе!

Молчание, которое лечит Один мой знакомый как-то возмущался: — Я плачу психологу деньги, а он половину сессии молчит. За что? За молчание. Конечно, за него. В обычной жизни пауза — это неудобно. Мы торопимся заткнуть дыру: шуткой, вопросом, кивком, бессмысленным «ну да, ну да». Нам кажется, что тишина — это провал контакта. А в психоанализе она и есть контакт. 😶 Молчание как наказание Первое, что мы узнаём о нем в детстве. С тобой не разговаривают. На тебя не смотрят. Ты как будто исчезаешь, но продолжаешь болеть. Взрослые называют это «дать подумать», а ребенок слышит: «тебя больше нет». Отсюда — паника, когда партнер не отвечает три часа. Отсюда — привычка заполнять собой любую тишину, лишь бы снова не стать тем стертым ребенком. 🌑 Молчание как одиночество Оно не тогда, когда некому позвонить. А когда есть кому — но говорить не о чем. Вернее, не с кем. Внутри бурлит, а слов нет. И даже если находятся — по ту сторону их пропускают мимо. Такое молчание тяжелее крика. 🕯️ Молчание как близость Сидеть на кухне в два часа ночи и не говорить ни слова. Ехать в машине сорок минут в тишине, потому что и так хорошо. Это редкий случай, когда пустота между людьми соединяет. Такому молчанию нужно безумное доверие. Оно и есть доверие в чистом виде. ⛔ Молчание как сопротивление На кушетке — самое частое. Клиент замолкает, потому что подошел слишком близко к страшному. Это молчание — самый честный материал сессии. Оно громче любой истории. 🧘 Молчание аналитика Оно устроено иначе. Это способность выдержать другого. Остаться рядом с его болью, ничего срочно с ней не делая. Большинство людей нас как раз не выдерживают: перебивают советами, обесценивают, переводят на себя или шлют «полезные ссылки». Аналитик молчит. И в этой выдержанности мы впервые слышим себя. Пока кто-то говорит за нас, объясняет и интерпретирует — мы слышим его версию. А молчание психолога — это зеркало, где видно собственное лицо. Мы часто идем в терапию за словами: правильными, точными, объясняющими. А уходим — с молчанием. С новой способностью: — побыть с собой и не сбежать, — побыть с другим и оставить ему место, — отвечать на сообщение только тогда, когда есть что сказать. Это, если честно, и есть результат. Тишина, в которой стало можно жить. Если внутри вас всё время шумно — возможно, вам нужно не больше разговоров. А тот, кто сможет с вами помолчать.

Наркоман умирает не от передозировки удовольствия. Он умирает от его полного отсутствия — при зашкаливающем дофамине. Это не парадокс. Это главный факт нейрохимии последних тридцати лет, который до сих пор не дошёл до популярных лекций про «гормон счастья». Дофамин — не награда. Дофамин — плата за вход в состояние желания. Вольфрам Шульц ещё в 1997 году показал: дофаминовые нейроны стреляют не когда награда получена, а когда результат оказался лучше ожиданий. Ожидаемое почти не даёт сигнала. Неожиданное — даёт залп. Отсутствие ожидаемого — проваливает активность ниже нуля. Термин, который перевернул нейронауку: reward prediction error, ошибка предсказания. В 2003-м Фиорилло и Шульц довели опыт до неприличной ясности. Обезьянам давали сок с разной вероятностью. При гарантии 100% дофамин выстреливал коротко и затихал. При вероятности 50% активность в период ожидания росла до максимума и держалась плато. Мозг залипал в неопределённости, как в наркотике. Сапольски свёл это к одному слову. Дофамин — вещество не «есть», а «может быть». Пик приходится на maybe. Отсюда — вся нейрохимия пустоты после скроллинга, порно и доставки за пятнадцать минут. Награда пришла по гарантированному каналу. Ошибки предсказания нет. Сигнал не начисляется. Система считает такую транзакцию недействительной. А теперь неудобное. Лакан описал ровно этот механизм за сорок лет до первого томографа — без единого электрода. Его формула: желание направлено не на объект, а на нехватку. Убери зазор между субъектом и целью — и желание испарится вместе с зазором. Шульц через полвека нарисует ту же кривую в милливольтах. Лакан развёл два понятия, которые в русском слиплись в одно. Удовольствие — это когда напряжение спало, стало спокойно. Jouissance, наслаждение — это когда механизм крутится вхолостую, кайфа нет, остановиться невозможно. Героиновая смерть — не про удовольствие. Это jouissance в чистом виде: петля работает, субъекта в ней уже нет. Тодд Макгоуэн договаривает диагноз до конца. Капитализм позднего образца пообещал ликвидировать нехватку. Свайп, стриминг, доставка, дофаминовые дешёвки на любой вкус. Проблема в том, что ликвидированная нехватка ликвидирует и желание. Отсюда эпидемия ангедонии, выгорания и депрессии — не сбой системы, а её штатный выход. Жижек формулирует ещё жёстче: настоящий дефицит современного человека — не в объектах, а в способности хотеть. Сложное выбирают не из мазохизма и не наперекор. Сложное поддерживает зазор. Лёгкое зазор схлопывает — и вместе с ним исчезает то единственное, ради чего вообще стоило вставать с дивана. Вопрос, на который честно ответить страшнее, чем кажется: когда в последний раз вам чего-то по-настоящему хотелось — и как долго это длилось после того, как вы это получили?

Нарциссическое расширение — что это такое? Это отсутствие границ, при котором другой превращается в продолжение собственного «Я». Вместо партнера — функция: зеркало, источник восхищения, инструмент подтверждения собственной грандиозности. Пока он работает исправно — всё в порядке. Как только делает шаг в сторону — ярость. Не от обиды. От потери контроля над частью самого себя. Фильм «Obsession» (2026) показывает это буквально. Беар загадывает желание, чтобы Ники любила его «больше всех на свете». Желание сбывается — и она действительно не может оторваться от него ни на шаг. Сначала это кажется мечтой, но быстро становится ясно, что Ники больше не принадлежит себе. Она теряет работу, друзей, собственные желания — всё, кроме Беара. В одной из сцен настоящая Ники прорывается сквозь навязанную ей одержимость и умоляет Беара убить её. Его ответ: «А что плохого в том, чтобы быть со мной?». В этом вопросе — вся суть нарциссического расширения: «Я» настолько поглотило «Другого», что его страдания перестали существовать. Есть только удобство собственного сценария . Идеализация сменяется обесцениванием при первом же сбое. Между этими полюсами человека нет — есть только собственный сценарий, в котором другому не отведено места. Эмпатия не работает: чужая боль не чувствуется, а гасится — контролем, холодом, агрессией. Расширение оборачивается захватом. Но после каждого захвата — пустота, потому что настоящего Другого там не было. Вопрос: а вы смотрели обсессию? Как вам фильм?

Сегодняшняя тренировка просто убила! Как легко выпасть из системы и как трудно заново создать свою структуру. Ту структуру себя, дня, быта, режима, которая будет «полезна». Полезно — в кавычках, так как это слово очень вёрткое. Пользой прикрывается много «вредных» деяний. Говоря про пользу, я имею в виду посильную задачу, которая позволит мне вырасти, в том числе через преодоление. Преодолеваем будни и рутину вместе! Пишите, что вам помогает быть «полезнее».

Человек хочет как и близости так и одиночества. И может хотеть это почти одновременно. В психоанализе есть понятие амбивалентности — когда одно чувство не отменяет другое, а существует с ним параллельно. Любовь и ненависть. Слияние и страх поглощения. На этом видео люди тащат лодку по мелководью. Они вместе, делают общее дело, это требует слаженности — почти интимный процесс. Но каждый упирается ногами в дно по отдельности. Чтобы сдвинуть лодку с места, нужно чувствовать и общий ритм, и собственную точку опоры в зыбком песке. Так и работает здоровая близость. Никто не растворяется в Другом, не садится в лодку, чтобы его везли. Все идут рядом, по пояс в ледяной воде, и связь держится не на том, что люди пристёгнуты друг к другу, а на том, что они толкают одно судно в одном направлении. Но мелководье рано или поздно закончится. И вот здесь главный экзистенциальный ступор: когда глубина станет достаточной, придётся либо запрыгнуть внутрь и оказаться в тесном пространстве общего быта, либо отпустить борт. И остаться стоять в воде одному, глядя, как лодка уходит к горизонту. Человек потому и мечется между близостью и одиночеством почти одновременно, что хочет невозможного: продолжать толкать эту лодку вечно. Чувствовать плечо другого, но сохранять право в любой момент разжать пальцы и ощутить, как течение обтекает собственное тело — отдельное и ни с кем не слитое.

Сейчас на семинаре про пары. И в рассуждениях с коллегами приходим к очевидному: Любовь в отношениях не возможна без ненависти. Но вот пока природа этой ненависти остается дискуссионной. Это ревность, это неспособность выдержать близость, это повторение раннего опыта, это конкуренция и этих ответов может быть очень много. А как бы вы ответили, почему в отношениях важно ненавидеть, так и любить?

Когда ритуал заменяется сценой Ритуал завершает переход. Сцена требует повторения. В этом их главное различие. Ритуал говорит: прежний статус завершён, новое место признано. Сцена каждый раз заново ищет подтверждение: «посмотрите, я существую, я значим, я исключителен». Там, где переход не получил формы, появляется бесконечная потребность в доказательстве. Через соблазнение. Через контроль. Через демонстрацию силы. Через образ недоступности. Через превращение себя в объект желания. Так человек пытается получить то, что когда-то должен был дать ритуал: признание перемены и новое место в символическом порядке. Но сцена не завершает переход. Она только поддерживает напряжение. Каждый новый взгляд даёт временное облегчение. Каждое исчезновение взгляда возвращает тревогу. Поэтому зависимость от восхищения, желания или власти над другим становится способом удерживать собственную идентичность. Ритуал помогает принять предел. Сцена пытается его загипнотизировать. Ритуал оформляет утрату. Сцена превращает утрату в спектакль. Ритуал вводит человека в новую роль. Сцена оставляет его на пороге. В этом смысле отсутствие ритуалов перехода — не только культурная проблема. Это вопрос психической сборки личности. Когда переход не признан, человек продолжает искать свидетеля. Иногда всю жизнь. что сегодня может служить ритуалом перехода?

Перверсия как защита от нехватки В психоаналитическом языке перверсия — способ организовать желание вокруг отрицания кастрации. Иными словами, психика пытается доказать: предела нет, утрата отменима, нехватку можно закрыть. Для этого создаётся особая сцена. На ней человек становится объектом, который должен захватить желание другого. Не просто вызвать интерес, а стать необходимым. Стать тем, без кого другой будто теряет полноту. Так появляется стремление быть фетишем. Фетиш здесь — это образ, тело, роль или эффект, который обещает закрыть нехватку. Для другого — дать иллюзию полноты. Для самого человека — подтвердить собственную исключительность. Быть увиденным становится условием внутренней собранности. Очаровывать — способом удерживать себя. Властвовать над взглядом — заменой устойчивой опоры. Перверсивная защита строится на хрупкой сделке: пока другой смотрит, желает, восхищается или зависит, появляется ощущение цельности. Когда взгляд уходит, возвращается пустота. Вопрос: Как думаете в связи с чем возникает такая необходимость защититься ?

Этот пост стоит читать с долей критики к терминам Переход как встреча с пределом В психоанализе взросление связано с темой кастрации. Слово звучит жёстко, но речь идёт о символическом опыте: встрече с пределом, нехваткой и невозможностью полного контроля. Кастрация — это момент, когда рушится фантазия всемогущества. Становится ясно: желание другого невозможно присвоить. Полного слияния не существует. Любовь не гарантирует власти. Признание нельзя удержать навсегда. Утрата входит в саму структуру жизни. Через это проходит всякое взросление. Ритуал перехода помогал придать такому опыту форму. Потеря прежней роли становилась частью становления. Боль получала смысл. Новый статус получал признание. Без формы переход переживается хаотично. Психика сталкивается с пределом, но не находит способа встроить его в историю личности. Тогда появляется соблазн обойти нехватку — закрыть её образом, властью, телом, сценарием, взглядом другого. Здесь начинается территория перверсивной защиты, об этом в следующем посте. Может ли взрослость появиться без опыта утраты?

Продолжаем тему лиминальности: Когда переход никто не признаёт В традиционных культурах важные перемены имели форму. Человек покидал прежний статус, проходил испытание и возвращался уже в новом качестве. Ритуал обозначал границу: здесь заканчивается одна жизнь и начинается другая. Детство сменялось взрослостью. Зависимость — ответственностью. Старое имя — новой ролью. Прежнее место в общине — другим положением. Ритуал был нужен не только человеку, который проходил переход. Он был нужен всем вокруг. Сообщество видело: с этим человеком теперь следует обращаться иначе. В современной жизни переходы остались, но многие из них проходят без признания. Психика уже изменилась, а внешний мир продолжает обращаться к прежней роли. Внутри произошёл разрыв, снаружи будто ничего не случилось. Так появляется зависание. Лиминальность становится не коротким коридором между статусами, а длительным состоянием. Человек уже вышел из прежней версии себя, но новое место ещё не получило имени. Какие события сегодня действительно меняют человека изнутри?

Почему в лиминальных пространствах спокойно Многие пишут, что им нравится находиться в таких местах: пустые коридоры, ночные переходы, отели, аэропорты, холлы без людей. Там хорошо думается. Там как будто меньше давления. Кажется, дело в том, что лиминальное пространство ничего от человека не хочет. Дома уже есть роли. На работе — функции. В отношениях — ожидания. Даже в кафе нужно как-то выглядеть, что-то заказывать, занимать место среди других. А переходное пространство устроено иначе. Оно не про жизнь, а про промежуток между её кусками. В нём не нужно срочно становиться собой, принимать решение, доказывать позицию, объяснять, кто ты и куда идёшь. Можно просто быть в пути. В этом есть странное облегчение. Порог ещё не требует ответственности следующей комнаты. Коридор не спрашивает, кем ты станешь после него. Аэропорт на несколько часов отменяет биографию: ты уже не там, откуда уехал, но ещё не там, куда прибыл. Психика любит такие паузы. Особенно если в обычной жизни от неё постоянно требуют ясности, выбора и взрослого лица. Лиминальность пугает, когда превращается в застревание. Но короткая лиминальность может быть почти терапевтичной. Она даёт редкое право не решать прямо сейчас. Иногда человеку нужно не «найти себя», а немного побыть никем. Просто телом в пустом холле. Просто взглядом на неоновый свет. Просто пассажиром между двумя пунктами. И, возможно, именно поэтому там становится спокойно. Там на время отпускает главный невроз современности — необходимость всё время кем-то быть

Говорят, что «переходные» пространства оказывают гипнотическое воздействие на психику. То есть там люди размышляют с меньшей тревожностью. Интересно, почему?

Лиминальные пространства: почему пустой коридор кажется порталом Есть места, которые будто застряли между «уже» и «ещё нет». Школьный коридор на каникулах. Пустой торговый центр перед закрытием. Гостиничный холл в три часа ночи. Бассейн без людей. Подземный переход, где слышно только гул ламп. Вроде ничего страшного. Но внутри появляется странное чувство: будто ты попал не в место, а в паузу. Именно это сегодня называют лиминальными пространствами. Само слово происходит от латинского limen — «порог». В гуманитарный оборот его ввёл французский этнограф Арнольд ван Геннеп в книге «Обряды перехода» в 1909 году. Он изучал ритуалы, через которые человек проходит из одного состояния в другое: детство → взрослость, холостая жизнь → брак, жизнь → смерть. Ван Геннеп выделил три стадии: отделение — человек выходит из прежнего статуса; порог / лиминальность — он уже не там, но ещё не здесь; включение — получает новый статус. Позже антрополог Виктор Тёрнер развил эту идею. Его интересовало состояние «между»: когда привычные правила временно перестают работать. В лиминальной фазе человек как будто выпадает из обычной структуры мира. Он уже не тот, кем был, но ещё не стал кем-то новым. И вот тут философия встречается с нашим тревожным ощущением от пустых пространств. Лиминальное место — это не просто «пустое место». Это пространство перехода. Оно создано не для жизни, а для движения: коридор, лестница, лифт, вокзал, аэропорт, парковка, отель. Обычно мы не замечаем такие места, потому что быстро проходим через них. Но стоит убрать людей, шум, цель — и пространство начинает выглядеть неестественно. Коридор без учеников уже не похож на школу. Аэропорт без пассажиров — не совсем аэропорт. Детская площадка ночью — почти декорация. Французский антрополог Марк Оже называл похожие пространства «не-местами»: аэропорты, супермаркеты, трассы, станции метро. Там мы не укореняемся, не строим память, не чувствуем себя «дома». Мы просто проходим через них. В интернете термин liminal spaces стал особенно популярен в конце 2010-х. Фотографии пустых офисов, старых игровых комнат, бассейнов, отелей и торговых центров начали собирать в отдельную эстетику. Потом появился феномен Backrooms — бесконечных жёлтых офисных комнат, из которых невозможно выбраться. И лиминальность стала уже не только философским понятием, но и визуальным языком тревоги. Почему это цепляет? Потому что лиминальные пространства похожи на наши внутренние состояния. Переезд. Расставание. Ожидание ответа. Период после увольнения. Возраст, когда прежняя версия себя уже не работает, а новая ещё не собрана. Это тоже лиминальность. Только не архитектурная, а личная. Мы часто боимся таких промежутков, потому что в них нет ясной роли и маршрута. Но именно в них происходит переход. Порог неприятен не потому, что он пустой, а потому что на нём нельзя остаться прежним. Лиминальные пространства напоминают: иногда самое важное происходит не в точке А и не в точке Б, а между ними. А у вас есть место, которое вызывает такое чувство? Пустая школа, подъезд, вокзал, старый ТЦ, гостиница, коридор в больнице? Киньте в комментарии — соберём карту мест, где реальность чуть-чуть сбоит

У меня появилось новая идея (конечно в контексте потребляемого контента). Или новое увлечение: Лиминальные пространства — это места-«переходы», где человек застрял между «было» и «будет». Пустой аэропорт ночью, коридор в отеле в 3 часа, лестница в заброшенном ТЦ. Вроде всё знакомое, но что-то не так: время остановилось, людей нет, а привычные маршруты ведут в никуда. Возникает странное чувство: «Здесь что-то должно происходить, но ничего не происходит». Это и есть лиминальность — граница между реальностями. Там наши защитные механизмы (когда всё под контролем) отключаются. Если интересно продолжение , жду ваших реакций

Сабина Шпильрейн: русский след у истоков психоанализа В истории психоанализа Сабину Шпильрейн долго вспоминали в основном через имена мужчин — Фрейда и Юнга. Хотя ее собственная роль куда интереснее. Она родилась в Ростове-на-Дону, училась в Цюрихе, вошла в ранний психоаналитический круг и стала одной из первых женщин-психоаналитиков. Ее текст «Деструкция как причина становления» появился задолго до фрейдовской концепции влечения к смерти и уже тогда ставил вопрос, который до сих пор звучит современно: почему разрушение и развитие так часто оказываются связаны? Шпильрейн интересовал не абстрактный «инстинкт смерти», а то, как психика проходит через напряжение, конфликт, потерю прежней формы — и за счет этого рождает новую. Отдельная линия ее работы — детская психология. В начале XX века к ребенку еще часто относились как к недоразвитому взрослому. Шпильрейн смотрела иначе: у ребенка есть собственная логика, собственный язык, собственный способ переживать мир. Она исследовала связь речи, мышления и психического развития — то, что позже станет одной из центральных тем психологии развития. И здесь появляется важная фигура — Жан Пиаже. В 1920-е годы Шпильрейн работала в Женеве, в Институте Жан-Жака Руссо. Молодой Пиаже проходил у нее анализ. Позже он станет одним из главных исследователей детского мышления: как ребенок строит картину мира, как формируются когнитивные схемы, как меняется сама структура понимания реальности. Эта связь не прямая, но очень красивая исторически: Шпильрейн — Пиаже — когнитивная психология — когнитивная терапия. Пиаже не создавал КПТ. Ее основателями считаются Аарон Бек и Альберт Эллис. Но без когнитивного поворота — без идеи, что человек не просто реагирует на события, а интерпретирует их через свои схемы, — КПТ была бы невозможна. А Пиаже был одним из тех, кто радикально изменил представление о мышлении. Получается, в родословной когнитивного подхода есть неожиданный психоаналитический след. И в этом следе — Сабина Шпильрейн из Ростова-на-Дону. Ее жизнь закончилась трагически: в 1942 году она была убита нацистами вместе с дочерьми. Ее имя надолго исчезло из большой истории психологии. Но сегодня оно возвращается — уже не как сноска к Юнгу или Фрейду, а как имя исследовательницы, которая очень рано увидела: психика развивается не линейно, а через конфликт, разрыв, перестройку и рождение нового смысла.