Тёплые руки

— Мама Таня весёлая. — А я? — А ты не весёлая. — А какая? — Ну… немножко весёлая. Спасибо, сын, за это «немножко». Хоть кто-то видит во мне каплю веселья 💧

В португальских СМИ последние дни обсуждают страшную историю семьи из Бразилии, жившей в Алжеше, пригороде Лиссабона. 15-летний мальчик убил свою 33-летнюю мать. Я сначала не хотела об этом писать — слишком легко такая история превращается в тру-крайм. Но потом появились другие детали, и для меня она оказалась совсем не про убийство. Семья приехала в Португалию в 2024 году — и с того же года находилась в поле зрения CPCJ, комиссии по защите детей. Семья получала сопровождение, а в 2025-м CPCJ передала дело в прокуратуру и семейный суд, поскольку принятые меры не работали. Позже отец оказался в тюрьме за домашнее насилие в отношении матери. Теперь судебная полиция расследует убийство в контексте предполагаемого физического и психологического насилия уже со стороны матери в отношении обоих детей. В СМИ также сообщают, что подросток раньше рассказывал взрослым о происходящем дома и пытался привлечь внимание к насилию в отношении себя и четырёхлетней сестры. Но я не хочу делать из него ни «маленького убийцу», ни героя, спасавшего сестру. Мы слишком мало знаем об этой семье, а там, где насилие существует годами, редко бывают удобные роли, которые можно всем раздать и успокоиться. Меня зацепило другое: помощь этой семье вроде бы оказывалась давно. И здесь у меня личный флешбэк. Мы сами общались с CPCJ из-за нашей истории с агрессивным соседом — рассказывала об этом раньше. GNR, португальская жандармерия, сама привлекла комиссию, поскольку в деле фигурировал ребёнок. И мой опыт был неожиданно хорошим: внимательные, эмпатичные и действительно включённые специалисты. А потом GNR просто заархивировала наше дело, не дойдя ни до какого решения CPCJ. Причём сотрудники комиссии сами об этом не знали и очень удивились. Одна часть системы увидела риск и подключила другую, та включилась, а потом связь между ними оборвалась. В нашем случае это осталось историей из серии «ну охуеть теперь». Главное, сосед угомонился. Но после истории в Алжеше я посмотрела на неё немного иначе. Я не знаю материалов того дела и не могу утверждать, что трагедию можно было предотвратить. И не хочу назначать виноватой CPCJ: известно, что комиссия в какой-то момент сама передала дело дальше. Но что происходит с помощью, когда она распределена между множеством людей и институций? Каждый может сделать свой кусочек работы — полиция, соцслужбы, комиссия, прокуратура, суд, — а ребёнок всё это время продолжает жить внутри той же ситуации. В иммиграции это особенно важно. Не потому, что трагедия произошла из-за иммиграции, а потому, что после переезда часто исчезает неформальная система поддержки: бабушка не живёт рядом, старые друзья не видят, что происходит дома, близкие могут быть за океаном. И государство иногда оказывается практически единственной страховочной сеткой. Сейчас судьба мальчика тоже зависит от этой системы. В Португалии уголовная ответственность наступает с 16 лет, поэтому его не отправили во взрослую тюрьму. Суд поместил его на три месяца в закрытый centro educativo под надзор и сопровождение. И в этом для меня самая тяжёлая часть истории. Сейчас вокруг него наконец выстроена плотная система взрослых: его наблюдают, сопровождают, специалисты решают, что будет дальше. Только всё это появилось после того, как случилось непоправимое. Я не знаю, можно ли было спасти эту женщину или предотвратить то, что сделал её сын. В семьях с хроническим насилием редко бывает одна причина, один виноватый и одно правильное решение. Но есть огромная разница между помощью, которая существует вокруг человека, и помощью, которую он действительно ощущает как помощь. Можно быть учтённым, сопровождаемым, разговаривать со специалистами… и всё равно оставаться один на один с ситуацией, с которой не справляешься. Особенно ребёнку мало знать, что где-то взрослые «занимаются его случаем». Ему нужен опыт, что его услышали и после этого в его реальной жизни стало хоть немного безопаснее. Наверное, именно расстояние между «тебя услышали» и «тебе стало безопаснее» и пугает меня в этой истории больше всего.

В прошлом году я уже писала про одну из моих любимых маленьких фишек Куартейры (алгарвийского городка, где мы живём): каждое лето здесь на набережной появляются новые арт-инсталляции. Не где-нибудь в модной галерее, а прямо посреди обычной курортной жизни — между пляжем, ресторанами, детьми с мороженым и людьми, которые пять минут назад вышли из океана и теперь в мокрых плавках изучают современное искусство. В этом году установили две новые работы, которые традиционно три месяца будут призывать нас по-новому взглянуть на что-то рутинное. Первая — Fui ao mar desenhar a água («Я пошла к морю рисовать воду») художницы Milita Doré. Огромные синие формы стоят прямо напротив океана и изображают воду в движении: волну, изгиб, текучесть. Художница рассказывает, что когда-то на занятиях по рисунку ей предложили нарисовать воду, и сначала задача показалась почти невозможной — вода ведь прозрачная. А потом оказалось, что рисовать её можно через движение, тени, линии и даже человеческое тело. Поэтому объекты не просто разрешено трогать — предполагается, что их можно обнимать, прислоняться к ним, проходить между ними и как бы дорисовывать воду собой. Что немедленно переводит произведение искусства из категории «мама, а это можно трогать?» в редкую и прекрасную категорию «ДА, МОЖНО И ДАЖЕ НУЖНО». Вторая инсталляция называется Tarantofone Caementarium, её автор — Mateus Verde. Тут немного концептуальнее, на мой взгляд, но не менее интересно. Художник вдохновлялся местными осами-гончарами, которые строят маленькие глиняные гнёзда. Он начал лепить похожие формы из местной глины, песка и соломы, а потом случайно нашёл старое выброшенное пианино, внутри которого обнаружилось настоящее старое осиное гнездо. Вселенная как бы намекнула: «Матеуш, бери пианино и действуй». И Матеуш взялся за работу. В итоге получился совершенно безумный объект: старое пианино, которое постепенно захватила какая-то глиняная колония. В работе соединяются один из человеческих способов упорядочить мир — музыка, ноты, инструмент — и совершенно другая вселенная живых существ, которые исключительно инстинктивно создают довольно сложные конструкции. Мне очень нравится этот городской проект. Куартейра вообще не производит впечатления города, который изо всех сил пытается быть культурной столицей — это обычный курортный город: пляж, рыба, туристы, чайки, кафешки, пожилые португальцы на лавочках. И вот ты идёшь покупать хлебушек или устрицы с утра пораньше, а по дороге встречаешь пианино, захваченное глиняными осами. При этом никто не требует сначала понять современное искусство, прочитать кипу книг и сделать умное лицо. Каждую инсталляцию можно потрогать, обнять, сфотографировать со всех сторон в разное время суток. Можно решить, что синяя штука не похожа на воду, или сказать: «Господи, что за хрень с этим пианино». А можно внимательно посмотреть на арт-объекты, почувствовать, как и чем они откликаются внутри, и пойти дальше, положив внутрь какое-то новое видение привычных нам явлений и вещей. Мне кажется, примерно так искусство в городе и должно работать: не ждать, пока человек специально придёт к нему, а просто встретиться ему по дороге на пляж или на рынок.

Сидим в очереди в клинике, ребёнку выдали книгу с заданиями. Разгадывает кроссворд на португальском 🤓

Португалия — страна удивительных контрастов. И здесь, в Алгарве, это ощущается особенно ярко. Вышла вечером на прогулку с собаками. Подхожу к пешеходному переходу, и прямо передо мной древнейший Renault решает отпарковаться: проезжает героические сантиметров тридцать… и с грохотом теряет передний бампер. Из машины выходят двое не очень трезвых работяг и пытаются вернуть бампер на его историческую родину. Но бампер не согласен. Его прикладывают — он падает. Его прижимают коленями — он снова падает. Машина тем временем стоит врастопырку, перегородив путь вообще всем — и людям, идущим с пляжа, и водителям, спешащим к ужину. Вся улица терпеливо наблюдает, как два взрослых мужика пытаются приклеить кусок пластика на силу молитвы и матерных заклинаний. Кое-как обхожу эту драму, перехожу дорогу, и буквально через пятьдесят метров вижу, как в узкую щель между машинами паркуется новенький Lamborghini. За рулём водитель, явно рассчитывающий впечатлить спутницу с декольте глубиной примерно с Марианскую впадину. Завершив парковку, он зачем-то начинает эффектно газовать, будто решил озвучить все части «Форсажа» разом. Моя собака решила, что начался расстрел, и попыталась эвакуировать меня с места событий. Дети вокруг синхронно закрыли уши и зажмурились. Чайки, кажется, временно эмигрировали в Испанию. Проходя мимо авто, кое-как удерживая собачий поводок, я заглянула в окошко и автоматически включила свой лучший slavic stare. Тот самый взгляд, которым женщины Восточной Европы без единого слова могут заставить взрослого человека вспомнить все свои жизненные ошибки. Щупленький герой встретился со мной глазами… и мгновенно заглушил двигатель. Его спутница томно вздохнула, закатив глаза куда-то за спину. Зато моя собака пришла в себя и завиляла хвостиком. Шла дальше и думала, что между этими двумя машинами — будто вся Португалия. Здесь сверкающий Lamborghini и гниющий Renault преспокойно могут стоять рядышком на одной улице. Здесь человек может чинить бампер посреди проезжей части, а через пятьдесят метров другой будет очень стараться, чтобы все обязательно услышали, сколько стоит его машина. И ведь, если задуматься, оба очень хотят чего-то простого и человеческого: один мечтает, чтобы этот чёртов бампер наконец перестал отваливаться, а второй — чтобы хоть кто-нибудь восхитился его тачкой. Но получилось у обоих, прямо скажем, так себе. Обожаю наблюдать за этими контрастами здесь, и они не только в машинах. Тут приходят в хороший ресторан в рваных шлёпанцах, а за хлебушком выбегают в льняном костюме за пару тысяч евро. Каждый живёт свою жизнь, как привык или как получается, и всё это — в очень, очень тесном соседстве.

— Как по-португальски будут «фрикадельки»? — Almôndegas («алмондегаш»)! — А, я думал «фрикаделаш»…

Опубликовала рилс о том, что мы с Таней занимаемся бабкингом: объявили войну заброшенным машинам на парковке вокруг дома и жалуемся в мэрию, чтоб их убрали. Туристический сезон в разгаре, припарковаться и так тяжело, так ещё и гниющие корыта занимают дефицитные места. Но моя внутренняя бабка этим не ограничилась. Она вообще быстро поняла, что муниципальный контроль — её настоящее призвание. Над нами — квартира, которую сдают посуточно (в Португалии это называется AL — Alojamento Local). Чаще всего туристы ведут себя прилично, но на днях заехали какие-то дикари, которые по ночам истошно орут и слушают музыку. Вчера я поднималась несколько раз и долбила в дверь, но они не открывали и затихали только на пять минут — видимо, считали это достаточным вкладом в добрососедские отношения. Звонила в полицию, но они так и не смогли никого прислать. Или не захотели. Сегодня ночью всё повторилось. Туристы опять орали, стук в дверь не помог. Снова позвонила в полицию, на этот раз сотрудники прибыли уже через пять минут. Долго звонили в злополучную дверь, но полицейским они всё же решили открыть, и после недолгого разговора наконец-то наступила тишина. И лежу я в тишине и думаю: вот она, высшая степень интеграции — разруливать бытовые конфликты, опираясь на местные законы, и делать всё это на португальском. Да, мой португальский по-прежнему хромой и косой, и мне требуется небольшая репетиция с онлайн-переводчиком перед звонками. Но иначе дела не сделаются, проблемы не решатся, а границы сами себя не обозначат. Бедный полицейский сегодня раз шесть переформулировал один и тот же вопрос по телефону, прежде чем я поняла, какую информацию ему нужно предоставить, но в итоге мы друг друга поняли. Как поняли меня днём воспитательница в детском саду, когда я забирала Марка, и сотрудники ветеринарной клиники, где сегодня стерилизовали кошку. В общем, весь день я решала взрослые вопросы на португальском и ни разу не сбежала в английский. Практически языковой марафон, только вместо медали — ночная тишина и кошка со шрамиком. Если честно, я уже думала, что этот момент не наступит никогда и что я постоянно буду виновато переключаться на английский — настолько мне португальский тяжело заходит. Но, как сейчас любят говорить, у всего есть своё «год спустя». Правда, в моём случае скоро будет семь лет с момента переезда. Ну да ладно. У кого-то прогресс измеряется сертификатами, у кого-то — тем, что удалось ночью вызвать полицию шумным соседям.

Уже неделю болит нога, сегодня ходила на МРТ по этому случаю. Из-за задержки в клинике опоздала за ребёнком в детский сад — не очень критично, просто обычно забираем гораздо раньше. Объяснила Марку причину опоздания. Поехали есть мороженое. Припарковались, переходим дорогу, а он не отпускает мою руку после, как это обычно бывает. — Сынок, ты чего меня за ручку держишь? — Я держу тебя за ручку, потому что у тебя болит нога. — Спасибо, мне приятно! Но это совершенно необязательно, я справлюсь. — Нет-нет, я так хочу. У тебя ножка болит, а я помощник. Помощник ❤️‍🩹

Только недавно рассказывала вам, что в Португалии тревогу и лёгкую депрессию скоро будут лечить музеями, как страна выкатила следующий уровень заботы о ментальном здоровье: теперь здесь есть официально сертифицированный терапевтический лес. Национальный лес Буссаку (Mata Nacional do Bussaco), расположенный в центральной части Португалии, примерно в тридцати километрах от Куимбры, стал первым терапевтическим лесом на всём Пиренейском полуострове и всего четвёртым в мире. Остальные три находятся в Германии и Австрии. Международный сертификат выдали до 2031 года, так что в ближайшие пять лет деревья официально имеют право оказывать психологическую поддержку. Сам Буссаку — это гораздо больше, чем просто лес. Он занимает около 105 гектаров, там растут сотни видов растений, есть источники, часовни, старинные тропы, монашеские убежища и роскошный дворец, который сейчас работает как отель. Терапевтическим это место, впрочем, стало задолго до появления сертификатов и словосочетания «ментальное здоровье». В XVII веке здесь поселились босые кармелиты — католические монахи, выбравшие особенно строгий и аскетичный образ жизни. Монахи окружили лес стеной, построили монастырь, часовни и крошечные скиты, где могли жить в тишине, молиться и предаваться созерцанию. То есть человечеству понадобилось почти четыреста лет, несколько исследований и международная сертификация, чтобы официально подтвердить то, что давно знали монахи: иногда человеку полезно уйти в лес и чтобы его некоторое время никто не трогал. Теперь для посетителей там создали специальный маршрут длиной около двух километров. Проходить его нужно медленно, обращая внимание на дыхание, запахи, звуки, свет, фактуру коры и ощущения в теле. Никаких рекордов и попыток закрыть кольца активности. Частью практики должен стать и цифровой детокс. То есть придётся гулять по красивому лесу и не сообщать об этом людям, которые остались дома. Ни сторис, ни геолокации, ни фотографии ног на фоне мха. Получается, наши бабушки всё это время практиковали доказательную лесотерапию. Фраза «иди проветрись» наконец получила международное научное и бюрократическое обоснование. Конечно, лес не заменит психотерапию или лечение, когда человеку действительно плохо. Дерево может выслушать безоценочно, не перебивать и не предлагать «просто не накручивать себя», но рецепт на антидепрессант пока не выпишет. Короче, Португалия последовательно строит систему ментального здоровья моей мечты: музеи, леса… Осталось включить в базовый пакет плавание в океане, дневной сон в гамаке на пляже и терапевтические паштел де ната три раза в день после еды. Строго по рецепту. Перед применением не читать состав.

В Португалии сейчас расширяют программу психологической поддержки для новоиспечённых родителей. Её разработали в Университете Куимбры и сначала протестировали на мамах с послеродовой депрессией. После восьми онлайн-встреч с психологом у участниц снизились симптомы тревоги, депрессии и родительского стресса. Теперь программу делают доступнее: если после рождения ребёнка появились тревога или депрессия, можно бесплатно получить психологическую поддержку. Я прочитала эту новость и вспомнила, какими мы с Таней были, когда родился Марк. Тогда было бы максимально полезно, чтобы кто-нибудь просто сказал нам: «Приходите, вам помогут». Но не было ни программ, ни нормального португальского (у меня). Когда появился сын, я находилась в тяжёлом депрессивном эпизоде, а у Тани началась послеродовая депрессия. Два взрослых человека, которым остро нужна была помощь, пытались одновременно поддерживать друг друга (получалось хуёво) и быть родителями новорождённого (ну, вроде не очень хуёво). Первый год с младенцем и без депрессии — тот ещё аттракцион. Хронический недосып, который превращает мозг в кисель; попытки вспомнить, мыла ли ты голову на этой неделе или на прошлой; горячая еда становится мифическим существом, как единорог; а возможность спокойно сходить в туалет — роскошью, доступной избранным. Если за день удалось поспать, поесть и помыться, это было сказочно. Весь этот квест мы проходили с депрессией, помноженной на два, и это совсем другой уровень сложности. Иногда говорят: «Первый год после рождения пролетает так быстро». У нас он скорее медленно полз, периодически ложился на пол и начинал рыдать вместе с нами. По моим ощущениям, тот год тянулся бесконечно, и все воспоминания беспомощно вязнут в густом серо-зелёном болоте. Иногда айфон подкидывает фотографии и видео того периода, и на снимках мы все улыбаемся, но внутри — дыра. Психика тогда защитилась как смогла и будто сказала: «Окей, это пока что не трогаем». Это не значит, что не было ничего хорошего — его было много. Просто депрессивное состояние не даёт жить с распахнутыми глазами — всё время как в кошмарном сне. Знаете, что самое гадкое в депрессии? Она убедительно объясняет, что просить о помощи не надо, что ты просто плохая мать. Надо всего лишь взять себя в руки, и будет нормально, ну или выполнить все вот эти «добрые» советы людей, которые никогда не были в депрессии: выйти погулять; поспать, пока спит ребёнок; попить ромашку и вообще не накручивать себя, ведь дети — это счастье. Вздор. При депрессии нужна квалифицированная помощь — медицинская и психологическая. Это не слабость и не отсутствие любви к ребёнку. Можно безумно любить своего малыша и одновременно быть настолько больным, что каждое утро нового дня становится испытанием на выживание. К сожалению, в тот период мы обе столкнулись с плохими помогающими специалистами, так что накрывало нас по полной. Конечно, в итоге мы справились, как-то выползли. Жизнь постепенно снова стала разноцветной, Марк растёт, мы смеёмся, строим планы и спорим, какой торт мне следует печь следующим. Но если бы тогда существовала возможность прийти в группу, встретить других родителей, услышать от психолога: «То, что с вами происходит, бывает. Вы не одни, и из этого есть выход», — мне кажется, наш путь мог бы быть гораздо менее тяжёлым. Поэтому я очень радуюсь, читая такие новости, ведь это не просто ещё одна государственная программа, а шанс для кого-то не провести первый год жизни своего ребёнка в полном ахуе и получить поддержку до того, как станет совсем невыносимо. Хочется верить, что однажды помощь родителям после рождения ребёнка станет такой же естественной частью системы здравоохранения, как осмотр педиатра. Потому что счастливый ребёнок начинается не с идеальных родителей, а с родителей, которым разрешили быть живыми людьми. P. S. Если вы сейчас читаете этот текст с младенцем на руках и думаете, что никогда не станет легче, — станет. А если вам (или вашим близким с младенцами) нужна профессиональная помощь, её не стыдно искать: можно написать мне или Тане.

Всё. Марк больше не трёхлетка. Звонил вчера бабушке и на вопрос: «Сколько тебе лет?» ответил: «Четыре. И годиков тоже четыре». Поразительный умняш и меланхоличный нытик, смелый малый и интроверт-стесняшка, маленький помощник и неугомонный проказник. Видеть и принимать разные его стороны — это, пожалуй, одна из самых сложных задач в материнстве. Каждый день нападают мысли: а достаточно ли хороший я родитель? Что я могу ещё сделать как мама для него? На что важно обратить внимание? Чувство «я что-то упускаю» автоматически устанавливается с появлением ребёнка, даже если ты уже динозавр в психологии. Но какие-то жизненные ситуации приходят внезапным ответом на все эти сомнения. Поделюсь крайне интимным и даже стыдным, но очень жизненным моментом. Поехали мы как-то с Марком в клинику — у меня был дерматолог, а Марка не с кем было оставить, так что он был за компанию. Припарковались, и тут я понимаю, что у меня дико закрутило живот, и меня согнуло пополам. — Мама Ульяна, что с тобой? — Сынок, мне срочно надо КАКАТЬ! — Мама, бежим! И мы за руку с сыном побежали до клиники, поднялись на нужный этаж и чуть не снесли дверь в туалет. Я умирала на унитазе, пока ребёнок тихонько ждал меня за дверкой. И потом вдруг вижу, как маленькая ручка молча просовывает под дверь пачку влажных салфеток, которые каким-то чудом откопал на дне рюкзака. Материнское сердечко треснуло. (Хотя, если честно, в тот момент трещало не только оно.) И хоть ситуация была не вполне торжественная, а восседать хотелось бы совсем на другом троне, я с гордостью думала: кажется, что-то мы с Таней делаем правильно: на этого мальчишку уже можно положиться в трудную минуту. Он не замер, не запаниковал, не расплакался, а стал думать, чем помочь. Всё закончилось благополучно, после чего мы вместе пошли на приём (на котором врачу было гораздо интереснее поболтать с Марком, чем со мной — ребёнок рассказал ему всё про свои игрушечные буквы), а потом неспешно двинули на парковку. — Марк, спасибо, что поддержал меня сегодня в клинике. Во всех смыслах. — Не за что. Есть за что, сын.

Мне кажется, Марк тайком проживает ещё одну жизнь, пока мы спим. Иначе я не могу объяснить, почему каждую неделю он внезапно умеет что-то новое. Этим (всё ещё) трёхлеткой недавно восхищалась врач-логопед (в Португалии логопеды — это врачи, а не педагоги, как в России). С её слов, Маркины умелки недоступны многим детям пяти-семи лет — он говорит, читает, пишет, считает до тысячи, и всё это на трёх языках. А то, что «л» и «р» не выговаривает — это поправимо, как и то, что пока есть привычка дышать ртом. Надо заниматься. На днях опять нас удивил — попросил «взрослый» Лего с мелкими детальками, теперь сам собирает его по инструкции. Мы с Таней тщетно пытались понять, в какой момент ребёнок дорос до конструктора, который ещё недавно казался нам «ну года через три» (и это соответствовало бы возрасту, который указан на коробке). И да… он научился играть в приставку. Теперь вместе с ним играем в разные игры по вселенной Супер Марио, особенно ему нравится Mario Kart. Игрушечные персонажи из игр постепенно вытесняют игрушечных щенков из «Щенячьего патруля», и на футболках теперь красуются Марио и Луиджи, а не Чейз и Скай. Недавно праздновали окончание учебного года в садике, и мы с треснувшими сердечками наблюдали, как он поёт на португальском и английском в общем хоре. Я была уверена, что он будет всё время искать нас глазами: улыбнётся, помашет, проверит: мамы здесь? А он лишь раз на нас глянул… и совершенно про нас забыл — пел, танцевал, общался с друзьями и воспитательницей и кайфовал от процесса. Это было одновременно немного больно, но и совершенно правильно. Кстати, к садику он крайне ревностно относится — это его территория и его мир, и он всегда это подчёркивает. Новости о семейных мероприятиях в саду его даже расстраивают — как так, что мамы пойдут в сад? Приходится вести беседы и объяснять, что это специальные дни, они бывают нечасто. Иногда по утрам Марк не хочет в сад, и тогда Таня подрывается и говорит, что с радостью пойдёт вместо него. Марк тут же перестраивает маршрут и сердится: «Мама Таня, тебе нельзя в сад! Это для деток. И… там нет твоей кроватки!» В свободное от сада время пользуемся привилегией жизни в доме с бассейном, и в этот сезон Марк научился задерживать дыхание под водой и осваивает плавание. Смотрю на него и вспоминаю, как училась тому же в свои шесть лет, и зависть берёт: я ужасно боялась воды, занятия в бассейне были для меня мучением. А сын просто кайфует. Ещё обожаю наблюдать, как он кайфует, когда ест мороженое, ловит ножками волны на берегу, раскрашивает картинки с буквами, подпевает любимым песням в машине, пьёт мамину кока-колу. Надеюсь, именно эти воспоминания потом всплывут на сеансах психоанализа, когда Марк решит обсудить своих чокнутых мамаш. А мой кайф — отвечать на его бесконечные «почемучки», придумывая, как доступно объяснить трёхлетке эту жизнь. Спрашивает тут: «Мама, а почему я люблю буквы?» ХОТЕЛИ МЫ БЫ С МАМОЙ ТАНЕЙ ЗНАТЬ, СЫНОК. Прошу его самого ответить на этот вопрос, а у него всё просто: «Я люблю буквы, потому что я их люблю». Ну, понятненько. Большой маленький сын. Совсем скоро ему стукнет четыре. Хочется подарить ему красивый и безопасный мир. Но пока в моих силах только купить очередной набор букв, испечь торт… и не пропустить момент, когда за одну ночь он снова станет чуть взрослее.

В прошлом году делилась с вами новостью, что в Швейцарии людям с психическими расстройствами начали выписывать рецепты на бесплатное посещение музеев и ботанических садов. Теперь это «лечение» добралось до Португалии. Университет Порту разрабатывает программу «Культурный рецепт». Если проект запустят, то уже через пару лет врач сможет направить человека с тревогой, лёгкой депрессией, стрессом или предвыгоранием не только за таблетками, но и в музей. Представляете этот приём? — На что жалуетесь? — Тревога, доктор. — Понятно. Вот вам направление на импрессионистов. По две картины три раза в неделю после еды. Конечно, речь идёт не просто о том, чтобы поглазеть на картины в одиночестве и почувствовать себя недостаточно образованным человеком. Пациентов ждут десять недель групповых занятий в музеях, творческие активности и специально обученные ведущие. Даже отдельный человек предусмотрен, который будет следить за тем, чтобы ты не филонил и культурно оздоравливался. Надеюсь, уже совсем скоро в Португалии можно будет без зазрения совести сказать: «Извините, я не могу сегодня работать. Мне врач назначил музей и строго запретил пропускать». Если звучит странновато — могу понять, ведь и мне когда-то культурная часть жизни казалась чем-то дополнительным. Сначала надо решить насущные проблемы, заработать денег, разобраться с собой, а потом уже читать книги и ходить по музеям с концертами. Но когда я начала обучение терапии искусствами, до меня стало доходить, что частенько мы путаем местами основное и дополнительное. (Хотя мой внутренний ребёнок, выросший в системе образования, где поход в музей считался нудной обязаловкой, сопротивлялся этой идее до последнего.) По себе могу сказать, что в самые тяжёлые периоды жизни меня поддерживали не только психотерапия и лекарства. Меня поддерживали (и поддерживают) книги, музыка, тексты, танцы. Недавно вот ездили всей семьёй на выставку песчаных скульптур — было здорово там побродить. Искусство и творчество помогают чувствовать себя частью чего-то большего, чем собственная тревога. Конечно, музей не вылечит депрессию, как и витаминка не вылечит сломанную ногу. Но авторы португальского проекта вдохновлялись датской и шведской программой «Культурный витамин»: если человек болен, витамин не обязательно его вылечит, но может сделать сильнее. Когда человеку плохо, он обычно хочет, чтобы его оставили в покое в закрытой комнате под одеялом. И тут вдруг приходят скандинавы и говорят: «Сходите в музей, вам полегчает», и это действительно помогает почувствовать себя лучше. Нет, не лечит, не заменяет психотерапию, не отменяет лекарства, но помогает. Всё же человек состоит не только из анализов, диагнозов и рецептов на медикаменты. Иногда ему жизненно необходимы музыка, красивые места, творчество и чувство, что в мире существует что-то кроме его переживаний. И если однажды врач официально выпишет мне музей, я, пожалуй, впервые в жизни не забуду выполнить назначение.

В детском саду проходит что-то вроде презентационного проекта: каждый ребёнок может принести какую-нибудь игрушку и рассказать о ней группе. И знаете, о чём была презентация у Марка? О полотенчике для слёз. Не о буквах, не о плюшевом Тоаде из вселенной Марио… а о полотенчике. В прошлом году мы были в мини-отпуске в Моншике. Марк был недоволен прогулкой, ныл и плакал, и где-то в горах мы купили у местной бабушки маленькое полотенце, которому присвоили особую миссию — вытирать детские слёзы. (За двадцать чёртовых евро оно обязано было получить какую-нибудь специализацию!) С тех пор полотенце живёт у нас дома как сертифицированное средство для переживания детского горя. Стоит Марку расплакаться, как он сообщает: «Мне нужен полотенчик для слёзок». Получает полотенчик, вытирает слёзы, немного сидит с ним, успокаивается и идёт дальше по своим важным детским делам. И вот недавно этот предмет эмоциональной поддержки был официально представлен общественности в детском саду (хорошо хоть без раздаточных материалов и мастер-класса для присутствующих). Звучит вроде забавно, да и выглядит тоже. Но вообще это довольно серьёзная штука. Как родители мы обычно учим детей заботиться о теле: вот пластырь, чтобы заклеить рану; вот куртка, чтобы не замёрзнуть; вот крем, чтобы не обгореть на солнце. Но не менее важно научить заботиться и о чувствах, хоть это сложнее — не каждый взрослый так умеет. Что делать, если тебе страшно? Если обидно? Если хочется плакать? У Марка есть не только ответы на эти вопросы, но и конкретные инструменты для разных ситуаций, как вы уже могли заметить. Не знаю, как часто в детских садах проходят презентации специализированных средств для вытирания слёз и восстановления душевного равновесия. Но, кажется, легко догадаться, что Марк — сын двух психологов. Другие дети приносят в садик супергероев, наш принёс копинговую стратегию. Да и вообще — чем опытнее я становлюсь как психолог, тем меньше верю в большие секреты нормального психического здоровья. Чаще всего оно состоит из каких-то маленьких простых вещей: любимой песни, особой кружки, вечерней прогулки, объятий, собаки или полотенчика для слёз, купленного у бабушки в горах. Если это работает — значит, работает. И пусть выглядит немного странно и ненадёжно со стороны. В конце концов, половина взрослой психотерапии — это поиск своего полотенчика для слёз. Кстати, есть пара свободных слотов для новых клиентов. Если готовы пуститься во внутренне путешествие, чтобы обрести свои артефакты, велкам!

Туристический сезон в Алгарве активно набирает обороты: воздух наполняется запахом солнцезащитного крема по утрам и ароматами туалетной воды по вечерам, а к шуму океана и крикам чаек присоединяется многоголосие на разных языках мира. Балконы квартир краткосрочной аренды обрастают полотенцами и купальниками, рестораны на набережной соревнуются в том, у кого круче живая музыка, а громогласные продавцы знаменитых пончиков Bola de Berlim штурмуют пляжи. Я живу в Алгарве и ощущаю принадлежность этому месту. Это странно, но мне почему-то немного ревностно делить регион с туристами с июня по октябрь. Да, какая-то часть меня рада, что все эти люди тратят тут деньги и позволяют экономике Португалии держаться на плаву (25 евро за коктейль с бумажным зонтиком!!!). Ну и ещё я обожаю наблюдать за туристами: как они восхищаются океаном, наряжаются на ужин в ресторане, делают смешные фотографии на закате и закупаются сувенирами в китайских магазинчиках. Потом эти магнитики будут пылиться на холодильниках где-нибудь в Бирмингеме, Лионе или Дюссельдорфе А другой части меня становится тесно среди толп отдыхающих и снующих по набережной назойливых торговцев пляжными покрывалами и палёными солнечными очками. В разгар сезона меня бесит отсутствие парковочных мест примерно везде и постоянный риск того, что кто-то перегородит тебе выезд, оставив машину вторым или даже третьим рядом, как будто парковка — это творческий процесс, а не социальный договор. И ещё я очень злюсь на тех, кто совсем не бережёт место, где отдыхает, закапывая окурки на пляже, оставляя многочисленные мусорные пакеты из арендных квартир возле обычных урн и заблёвывая по ночам тротуары. Меня и этих людей прочно связывает одно — любовь к Алгарве. Только у туристов это, скорее, курортный роман, а у меня — долгие постоянные отношения. Туристы платят тысячи, десятки тысяч евро, чтобы их обласкал океан и страстно и горячо зацеловало солнце, а через неделю-две они увозят с собой воспоминания, запечатанные в фотографиях на телефоне и милых безделушках. Ну а я… я плачу налоги, ипотеку, страховки, чтобы жить здесь, кормлю местную бюрократию своими нервными клетками, питаюсь антидепрессантами и ломаю мозги о португальский язык. (Да-да, всё это — ради привилегии жаловаться на туристов как местная.) Но с некоторых пор здесь мой дом, и в моём фотопотоке на айфоне не отпускные картинки у океана, а история моей жизни на берегу Атлантики. Какое-то время назад гуляли с собаками, и Умка подошла погладиться к пожилому мужчине на скамейке. Вместо одной ноги у него был протез, на голове — смешная панама цвета хаки, в руках — навороченная зеркалка с телеобъективом. Мужчина рассказал, что он из Франции и обожает Алгарве, приезжает каждый год, делает тысячи фотографий. Спросил, надолго ли я приехала, я ответила, что живу здесь. Мужчина округлил глаза и сказал, что это очень здорово — одно из лучших мест на земле. Что ж, я согласна с ним. Даже после всего того, что узнала об Алгарве, содрав с него туристические маски и отмывшись от местной волшебной пыльцы, оказывающей головокружительный эффект на приезжих. Именно тогда и начинается настоящая любовь к месту — когда замечаешь не только красивые фотокарточки вокруг себя, но и забытые мусорные пакеты, отсутствие парковки, зимнюю сырость, очереди в налоговую и собственное раздражение. Но всё равно остаёшься.

Кто давно меня читает, уже знает, что я постоянно мониторю португальские СМИ. Так вот, заметила одну тенденцию, которую считаю очень важным обсудить — всё чаще в лентах появляются такие заголовки: ⚡︎ Воспитатель детского сада в Марвиле задержан за сексуальный абьюз четырёх девочек от 4 до 6 лет. Всё происходило во время тихого часа, когда он оставался с детьми один (link). ⚡︎ Отчим сексуально насиловал падчерицу годами — девочка поняла что происходит, посмотрев полицейский сериал (link). ⚡︎ Учитель в Лиссабоне задержан за сексуальный абьюз ученика 12 лет с неврологическим расстройством (link). ⚡︎ Девочка рассказала учительнице на уроке по профилактике насилия, что отчим сексуально использовал её с 6 лет (link). ⚡︎ Учитель задержан за сексуальный абьюз ученицы 15 лет в Лоуле. Преступление происходило у него дома (link). ⚡︎ 12-летняя девочка сняла сексуальный абьюз дяди на телефон, чтобы его остановить (link). ⚡︎ Тренер по плаванию задержан за сексуальный абьюз двух детей 7 и 11 лет в общественном бассейне (link). Это далеко не все случаи — только те, что вспомнила за последнее время к написанию данного поста. По данным Судебной полиции (PJ), только с начала учебного года по апрель 2026 было задержано 64 человека по подозрению в сексуальном насилии над детьми. Почти каждый третий случай из этих задержаний — по сигналу школы. Исходя из количества новостей, можно подумать, что педофилов будто бы стало больше. Но это не так, и очень важно это понимать! Их было много всегда. Просто дети всё чаще говорят, а взрослые всё чаще верят. Читая эти новости, я думаю о том, что в иммиграции тема приобретает дополнительный оттенок. Представим ребёнка, который переехал в другую страну с семьёй или же родился в русскоговорящей семье. Он осваивает новый язык, ходит в новую школу, привыкает к новым воспитателям. В этой новой среде у него ещё нет слов — буквально. Он может не знать, как на другом языке называются части тела; он может не уметь выставить границы даже на родном языке, потому что никто его этому не учил. А если и знает слова — он не уверен, поймут ли его, поверят ли ему. Это часто зависит от того, насколько ребёнку верят в семье, насколько ребёнок способен доверять взрослым. Именно поэтому разговор с детьми о телесной безопасности (тот самый секспросвет, который начинать нужно с раннего возраста), тем более в иммиграции, — это не просто хорошая идея, а залог безопасности. Первое — ребёнок должен знать правильные названия частей тела на том языке, на котором он будет это говорить: пенис, мошонка, анус, сосок, вульва. Потому что если что-то случится, именно этими словами ему нужно будет объяснить произошедшее воспитателю, учителю, врачу, полицейскому. Второе — у ребёнка должно быть чёткое понимание: его тело принадлежит только ему. Никто — даже взрослый, даже знакомый, даже тот, кого «все любят» — не имеет права трогать его без разрешения. И он имеет право сказать «нет», даже если это «невежливо». Третье — он должен знать: если что-то произошло, он может сказать тебе, родителю, и ты поверишь. Это, наверное, самое важное. Потому что та девочка из детского сада в Марвиле, благодаря которой запустили расследование, — она смогла рассказать, потому что её к этому готовили: родители читали с ней книги о телесных границах. Я не пишу это, чтобы напугать. Я пишу это потому, что знание — единственная вещь, которая реально работает как защита. Педофилы выбирают детей, которые не знают, что происходит что-то не то. Или знают, но не верят, что им можно об этом говорить. Ваши дети могут знать и говорить. Как психолог я много лет работаю с разными людьми, и могу сказать, что сексуальное и сексуализированное насилие в детстве — это жуткий перелом психики, с которым не каждый человек способен справиться, даже став взрослым. Это то, что может отравлять душу всю жизнь, пока человек не обратится за профессиональной помощью, а процесс исцеления такой травмы нередко длительный и болезненный, с неизбежными рецидивами и тянущими шрамами. Берегите себя и своих детей.