sacred violence

ЙЕЙТС И Т.Д. (продолжение, начало см. выше) Именно эта амбивалентность и выражена в «Пасхе 1916-го» – стихотворении, которое Йейтс написал вскоре после расстрелов, едва оправившись от шока [13]. Его главный предмет – не столько восстание (о нем не говорится ни слова), сколько казненные, чья жертва преображает и их самих, и все вокруг. В первой станце поэт описывает их как обычных людей, «с оживленными лицами выходящих / из-за столов и конторок» и дальше подробнее говорит о повседневных занятиях Констанции Маркевич – еще одной зачинщицы восстания, которую тоже хотели казнить, но помиловали, – Пирса, Макдоны и прочих. Переход же от этой обыденности к знаменитому «рождению ужасной красоты» совершается благодаря мученичеству: «слишком долгое жертвоприношение / может обратить сердце в камень», который затем оказывается «посередь всего» и «будоражит живой поток». Поводом к жертве служит не что иное, как любовь: «Мы знаем их грезу; достаточно / Знать, что они грезили и мертвы. / Что, если избыток любви / Сбивал их к толку, покуда они не умерли?» Отрешившись от всего личного, Йейтс отдает должное даже Макбрайду – горе-супругу Мод Гонн:   Этот другой, о котором я грезил, – Грубый, тщеславный пьяница, Нанесший горчайшие из обид Тем, кто близок моему сердцу, И все-таки в этой песне я назову и его – Он тоже отверг свою роль В этой обыкновенной комедии, Он, в свою очередь, тоже был изменен, Совершенно преображен: Родилась ужасная красота.   Важно, что про «все сущее» речь идет только в первой станце – «все изменилось, полностью изменилось / Родилась ужасная красота», а во второй и четвертой говорится конкретно о мучениках: «он, в свою очередь, тоже был изменен» и «они изменились, полностью изменились, / Родилась ужасная красота». Речь идет именно о преображении, а не сомнениях: «человеческая комедия» обращается в «ужасную красоту» жертвы. Кроме того, строчка «везде, где носят зеленое» – это отсылка к популярной балладе The Wearing of the Green, посвященной мученикам восстания 1798-го, то есть Йейтс вписывает новых жертв в эту генеалогию:   Я записываю строкой – Макдона и Макбрайд, Коннолли и Пирс Ныне и в грядущем Везде, где носят зеленое, Изменились, полностью изменились, Родилась ужасная красота.   Впрочем, «Пасха» – лишь известнейшее стихотворение Йейтса о мучениках, к тому же самое противоречивое. В других стихах о тех же событиях он куда более прямолинеен и даже близок к пропаганде. Например, в стихотворении «Шестнадцать мертвецов» (1916) он прямо пишет: «Новых товарищей обрели / Лорд Эдвард и Вольф Тон» и намекает, что никакая логика «не перевесит / Костяной палец Макдоны» [14]. Или, в «Розовом кусте» (1917) представляет воображаемый диалог мучеников и вновь излагает мистику жертвы:   «Куст поливать бы надо,» — Джеймс Конноли изрек, «Чтоб зелень появилась И в рост пошел цветок, Чтоб лепестком опавшим Сад бы гордиться мог». «Но где, скажи, взять воду?» Пирс тихо произнес, «Когда колодцы все сухи, В них ни воды, ни слез. Лишь кровью красной мы взрастим Кустарник алых Роз» [15].   Размышлять и писать о Пасхальном восстании Йейтс продолжал до конца. Так, в 1937-м, за два года до смерти, он написал «Три песни об одной ноше», где в третьей части задавался вопросом: «Но кто знает, что грядет? / Ведь Патрик Пирс сказал / Что в каждом поколении / Должна литься кровь Ирландии» [16]. И вновь: это утверждение – больше согласие с героем, чем что-либо иное. И, конечно, не столь уж и радостное пророчество о будущих терактах ИРА. [1] Jeffares Norman A. W. B. Yeats: A New Biography. Continuum, 2001. P. xiii-xiv. [2] Thompson William I. The Imagination of an Insurrection. P. 43. Кружков Г.М. У. Б. Йейтс. Исследования и переводы. М.: РГГУ, 2008. С. 21. [3] Здесь и далее все стихи цитируются в подстрочнике (если не указано иного) по изданию: The Collected Poems of W. B. Yeats. The Macmillan Company, 1951. P. 106. [4] Цит. в пер. Г.М. Кружкова. [5] Цит. по: Уильям Батлер Йейтс. Избранные стихотворения лирические и повествовательные. М.: Наука, 1995. С. 159-169. [6] См.: Jeffares Norman A. W. B. Yeats. P. 22. [7] Elliott M. Wolfe Tone. P. 415. [8] Jeffares Norman A. W. B. Yeats. P. 80. [9] The Collected Works of W. B. Yeats. Vol. X. Later Articles and Reviews. Uncollected Articles, Reviews, and Radio Broadcasts Written After 1900 / ed. C. Johnson. Scribner, 2000. P. 93, 86, 89. [10] Ibid. P. 90. [11] Цит. по: Elliott M. Robert Emmet. P. 197; Townshend C. Easter 1916. P. 115. [12] The Collected Poems of W. B. Yeats. P. 322. [13] Ibid. P. 177-180. Далее в своей трактовке я опираюсь на: Jeffares Norman A. W. B. Yeats. P. 173-175; Thompson William I. The Imagination of an Insurrection. P. 154-162. [14] The Collected Poems of W. B. Yeats. P. 180. [15] Ibid. P. 180-181. Цит. в пер. В.А. Савина. Дословно последние строки звучат так: «Ничто, кроме нашей собственной багряной крови / Не сможет произвести должный Розовый Куст». [16] Ibid. P. 321.

ЙЕЙТС, МАРТИРОЛОГИЯ И ПАСХАЛЬНОЕ ВОССТАНИЕ 1916-ГО Не будет ошибкой сказать, что массовая аудитория знает о «Пасхе 1916-го» прежде всего благодаря одноименному стихотворению Уильяма Батлера Йейтса – гениальному, объективно двусмысленному и сверх того «затемненному» даже лучшими переводами. Йейтс всю жизнь оставался культурным националистом, не чурался и политики: до обретения Ирландией независимости он одно время был, по выражению современника, «плюс-минус революционером». В 1922 году его позвали сенатором в Дойл Эрен, а в 1933-м, к концу жизни став консерватором, он пережил мимолетную симпатию к генералу О’Даффи и «синерубашечникам» – в общем, к фашистам, – но быстро разочаровался. На первое место поэт неизменно ставил искусство, а его взгляды и настроения часто менялись. Однако в его стихах мученики часто называются поименно, а также прозрачно и ярко выражается мистика жертвы – и поэтому ему стоит посвятить пару страниц. На увлечение Йейтса национализмом повлияли две встречи. Первой стало его знакомство в 1885 году с Джоном О’Лири – участником восстания еще 1848-го, который позднее стал казначеем ИРБ, а в тот момент после долгого изгнания благообразным старцем вернулся в Ирландию. Под его влиянием Йейтс на следующий год тоже вступил в ИРБ (хотя и, подобно наставнику, отказался приносить клятву) и до 1900-го там пробыл; именно благодаря этому его в будущем позовут в парламент [1]. Известная фраза О’Лири, что «есть вещи, которые человек не должен делать даже ради спасения нации», вполне могла повлиять на отношение поэта к событиям 1916-го и гражданской войны [2]. Позднее Йейтс написал стихотворение «Сентябрь 1913», где оплакивал грустное положение дел в стране и утверждал О’Лири как истинного носителя «ирландского духа» наряду с мучениками: «Романтическая Ирландия умерла и сгинула / Она лежит с О’Лири в могиле»; и далее: «Ради этого ли проливалась вся та кровь, / Ради этого ли погибли Эдвард Фицджеральд, / И Роберт Эммет, и Вольф Тон?» [3] Второй судьбоносной встречей для Йейтса стала трагическая влюбленность в Мод Гонн – пламенную республиканку, которая, как он выражался в стихах, «в гуще толп готовила бои» в намерении «спалить новую Трою», его самого изводила и несколько раз отвергала его предложение, но затем вышла за Джона Макбрайда, будущего мученика 1916-го. Хотя брак и был неудачным, определенную роль в отношении Йейтса к восстанию могла сыграть и ревность. В конце 1890-х годов Йейтс на пару с Гонн (и почти как Пирс) задумывал создать «новую ирландскую религию», которая объединяла бы «кельтские сумерки» с христианством; поэт даже планировал основать на неком уединенном острове «крепость героев» для подготовки носителей этого нового духа, но из затеи ничего не вышло. Кухулин, впрочем, в его творчестве оставался вплоть до самой кончины. Уже в конце жизни Йейтс чувствовал личную вину и ответственность за восстание и гражданскую войну. В его стихотворении «Человек и эхо» (1938) есть знаменитые строки: «Я ли пьесою своей / В грозный год увлек людей / Под огонь английских ружей?» [4] Эту пьесу, «Кэтлин, дочь Холиэна», Йейтс написал вместе со своей покровительницей, леди Грегори, и впервые поставил в 1902 году на сцене Театра Аббатства; по сути, это довольно плоская националистическая агитка про восстание 1798 года. Сюжет незамысловат: олицетворение Ирландии в образе старухи (ее играла Мод Гонн) приходит в семью неких крестьян и принимается агитировать их сына к самопожертвованию: «чужие… отобрали у нее землю» и «коли кто хочет мне помочь, пусть отдаст мне самого себя» [5]. Ей уже спешат на помощь «верные друзья» (то есть «объединенные ирландцы»), но «если их одолеют сегодня, они победят завтра». «Те, что нынче румяны, завтра бледными станут ради меня», – заявляет Ирландия, но «их будут помнить вечно, / Жить они будут вечно, / Говорить они будут вечно, / Народ будет помнить их вечно»; термина «мученичество» в пьесе нет, но речь о нем. В итоге один из героев, который вообще-то должен был завтра жениться, подпадает под чары «Кэтлин» и сбегает к только что высадившимся французам. Поэт хотя и признавал, что среди ирландских католиков было множество «политических мучеников» [6], но предпочтение отдавал мученикам-протестантам Тону и Эммету. Тона он называл «небесным покровителем нации», а его «Жизнь» и вовсе включал в список «лучших ирландских книг» [7]. Йейтс также сыграл видную роль в подготовке юбилея восстания 1798-го, будучи председателем комитета, отвечавшего за Великобританию с Францией [8]. В 1904 году, по следам юбилея восстания уже Эммета, он прочел в Музыкальной академии Нью-Йорка посвященную тому лекцию, которую газета The Gaelic American напечатала под заглавием «Эммет, апостол ирландской свободы». К политике Йейтс тогда уже охладел, но сказал все, что от него хотели услышать: «Ирландия, – говорил он, – была воспитана самопожертвованием ее политических мучеников», а Эммета «поместила на первое место среди своих национальных святых» и «чествует… как первейшего из всех тех, кто положил свою жизнь, дабы ей послужить. […] Его мученичество переменило характер всей ирландской нации» [9]. Об О’Коннелле поэт заявлял, что тот «воплощает противоположный Эммету принцип», ибо «не дал [Ирландии] патриотов». И еще, в ключевой момент выступления:   Иногда в нашей ирландской политике мы на короткое время забывали о примере наших мучеников, и в итоге всегда из-за этой забывчивости страдали. Порой мы захвачены были текущим моментом в политике и стремлением к каким-то грандиозным политическим реформам, что забывали о более вечных и идеальных составляющих национального бытия [10].   В 1914-м Йейтс вспомнил Эммета вновь, теперь в связи с Пирсом: в том году они познакомились на мероприятии в честь столетия Томаса Дэвиса. Тогда поэт высказался куда менее лестно, заявив, что Пирс «разделяет иллюзии Эммета, как и прочие сумасшедшие, мнящие себя Наполеоном или Богом», что тот «полубезумен, жаждет, чтобы его повесили», объят «головокружением самопожертвования» [11] и в целом опасен. Впрочем, это безумие Пирса могло иметь и божественно-мифические истоки: в позднем стихотворении «Статуи» (1938) Йейтс писал, что «Пирс призвал себе на подмогу Кухулина», – и это был уже комплимент [12]. Знал он и других заговорщиков – Коннолли уважал, а «поэтов» считал в основном бездарями. Иллюзий насчет активистов 1916-го поэт испытывал мало – да, они молоды, пошли по кривой дорожке, у них тонны ненависти и придушенный эрос, – но тем любопытнее, что в итоге признал реальность и действенность их «кровавой жертвы».

поскольку становится скучно и все увязшие в больших проектах так делают, выложу дословный (даже со сносками) отрывок из своей главы про Ирландию – про У.Б. Йейтса и его отношение ко всякой ирландской мартирологии. Когда-то на мероприятии спорили об этом с Ксений Голубович, вот с тех пор плюс-минус доразобрался в вопросе, рассказываю стихи в основном в подстрочниках, потому что нужен буквальный смысл, а не «событие поэзии», в общем

Интересная обложка памфлета 1886 года еще про одного ирландского республиканского мученика, правда очень малоизвестного. Не сказать, что смешно, но эти надписи «целиком вся история! без предубеждений!» задают тон Краткая справка: в 1882 году группа террористов, известных как «Непобедимые» (Irish National Invincibles) жестоко убила в дублинском Феникс-парке двух высокопоставленных британских чиновников, и на процессе один из этих вот персонажей, Джеймс Кэри, взялся свидетельствовать против остальных и пятерых в итоге повесили. После этого Кэри бежал в Южную Африку. Собственно, Патрик О'Доннелл (герой памфлета) вообще никакой политикой не занимался, но в то время тоже мигрировал, случайно узнал, что его попутчик – тот самый Кэри и взялся его застрелить. А потом его тоже повесили и вот кто-то его почитал как мученика, но вскоре забыли

Короче вот тут 23 июня будет вот такое, в МОСКВЕ, как бы для москвичей значит, в общем приходите пожалуйста, даже если, например, не к началу. Также будет Олег, станем рассказывать почему это лучшая книжка ММ, как связана с предыдущими и как мы с ними со всеми 2,5 года мучились. Надеюсь долететь.

«Симулякр»: кратчайший опыт батаеведческой справки В русской «Википедии» (в отличие от английской или французской) можно прочесть, что «в современное употребление термин “симулякр” ввел Жорж Батай»; правда, вероятнее всего, автор это придумал не сам, а откуда-то взял – вот, например, в «Новейшем философском словаре» (1999) сказано, что термин «введен Батаем». Тем не менее ни в одном из сочинений Батая этого термина нет – или, аккуратнее говоря, я этого термина там ни разу не видел. Откуда тогда это мнение, которое кочует в основном по русскоязычным работам? «Виноват» в этом, по-видимому, один конкретный человек – Пьер Клоссовски, который в 1963 году (вскоре после кончины Батая) в посвященном ему номере его же журнала «Critique» опубликовал статью «Симулякр в сообщении Жоржа Батая»; удивительное дело, но ее переводил Сергей Фокин для журнала «Комментарии» (№3, 1994). И вот там-то как раз Клоссовски заявляет следующее: Презрение Батая к понятию обнаружилось наглядно в “Диспуте о грехе”, в котором приняли участие также Сартр и Ипполит. Как раз тогда, когда другие хотели замкнуть его в кругу “понятий”, Батай вырывался из этого круга с доказательствами очевидного противоречия в руках: он говорит и выражает себя в симулякрах понятий, так что выраженная мысль неизменно подразумевала особую восприимчивость собеседника. […] Симулякр обладает преимуществам отсутствия намерения закрепить то, что он представляет из опыта, и то, что он выговаривает о нем; он не просто не боится противоречий, симулякр замешан в них. Ибо если он и плутует на таблице понятий, так это потому, что он верно передает долю несообщаемого. Симулякр есть то, что мы можем знать об опыте; понятие в этом отношении есть лишь жалкий отброс, взывающий к другим отбросам. То есть это не собственное понятие Батая, а интерпретация его борьбы с понятиями как таковыми – на это я тоже когда-то обращал внимание в «Негативности», когда говорил, что у него есть множество взаимозаменяемых терминов, которые выражают примерно одно и то же, но при этом отсылают к невыразимому – то есть, собственно, к опыту «на мгновение и навеки» уничтоженного, «погрузившегося в сакральное» субъекта, который затем всплывает и начинает чего-то мямлить Подробнее об этом есть в статье «From Recuperation to Simulacrum: Klossowski’s Readings of George Bataille» вот из этого сборника, стр. 91-100 Могу ошибаться, но давайте либо проверим это раз и навсегда, либо не будем некритично таскать туда-сюда

BOOSTY: РЕФОРМАЦИЯ И (НЕЖДАННОЕ) РОЖДЕНИЕ ВЕРОТЕРПИМОСТИ 🌼 Веротерпимость стала одним из важнейших последствий Реформации, однако нужно понимать, что ни католики, ни протестанты изначально к ней не стремились. Все они, независимо от исповедания, были убеждены, что религиозное единство — это необходимое условие общественного порядка. Христиане разных стран пришли к принятию веротерпимости не потому, что внезапно отказались от идеи «борьбы за истину», а потому, что многолетний опыт конфликта убедил их в том, что альтернативой уступкам является только полный коллапс общества и массовая гибель людей. Читайте о возникновении современной идеи веротерпимости в новом лонгриде Василия Чернова. 🍉 Если у вас есть возможность, подпишитесь на донаты или сделайте единократное пожертвование. Нам это очень нужно! __________ 🌼 Boosty 💳 Сбер 2202 2085 0315 9536 📧 chernov@virtusetgloria.org

с чистейшей совестью рекомендую обратить внимание, подписаться и т.д. на блог Василия Чернова, он один из лучших в России специалистов по Реформации, уж точно – по англиканству и даже иногда пишет про всякие вроде как интересные мне гонения, преследования и казни. В свое время за пару лет сделали с ним под сотню статей для БРЭ (вот, например, то самое «Англиканство», хотя эта гадость сейчас плохо открывается) и в общем все, что я могу знать по этой теме – знаю благодаря ему вот на этом сайте еще можно посмотреть статьи и переводы, а бусти коллеги – вообще самый христианский из всего, что можно вообразить, то есть там полные материалы бесплатно и для кого угодно, но можно и что-то пожертвовать

Короче, из смешного вчерашнего. Про Мирчу Элиаде я всегда рассказываю (и тут как-то упоминал), что у него была идея-фикс про «основополагающий миф румынского народа» и таким вот мифом он считал легенду про Мастера Маноле – у нее, как пишет, например, В. Вс. Иванов, есть множество версий, но он выбрал, конечно, самую людоедскую, цитата: В любой культуре есть свой центральный миф, который раскрывается и присутствует в величайших из ее творений... Первая из них — легенда о Мастере Маноле, который, согласно традиции, возвел величественный собор в Куртя-де-Арджеш. По легенде, все, что Маноле и его умелые мастера строили днем, без следа исчезало ночью. Чтобы устоять, его творению была потребна душа, и одушевить его могла лишь человеческая жертва. Когда Маноле и его строители поняли, почему их работа столь недолговечна, они решили живьем замуровать первого, кто приблизится к месту, где они трудились... И вот Мастер Маноле вынужден был собственноручно замуровать своих жену и сына, дабы соблюсти клятву и выстроить дивную церковь, которая с тех самых пор стояла крепко. И все это у него ассоциировалось со «строительством нации» как таковой, с мученичеством Моцы и Марина, Кодряну и все такое прочее Собственно, смешное – нашел румынскую (или молдавскую, не знаю) детскую игру на ловкость, которая так и называется – «Мастер Маноле». Однако, судя по рекламе на YouTube, там надо не заколачивать женщину в стену, а наоборот, расколачивать стену молоточками, чтобы освободить женщину, то есть смысл прямо противоположный жертвенному. Хотя, как гласит реклама, «это игра, требующая размышлений, строительства и самопожертвования, созданная для тех, кто любит румынскую историю и символику», такие дела

и напоминаю, что в четверг 4 июня все в том же Калининграде будет последняя (на пока что) лекция про традиционализм, как обычно всех буду очень рад видеть, а потом еще принесу пару смешных новых штук в канал

есть такой феномен, что я абсолютно не переношу на дух Симону Вейль, но все равно читаю многое из того, что переводится, вникаю и периодически пытаюсь понять, почему ее «личность и творчество» вызывают такие эмоции. Сегодня, наконец, сформулировал в виде таблицы, и поскольку красноречие меня покинуло, то расскажу примерно как есть и вполне серьезно (это приходится уточнять) 1. хорошо известно, что как-то особо ругать Вейль нельзя. Можно разливаться елеем или осторожно и сдержанно «трактовать», если критиковать – то лишь в мелочах (вроде ее антисемитизма), но в целом это фигура сакральная, окруженная аурой неприкосновенности. Общий императив такой, что ее надо любить, внимательно читать (раз уж она призывала ко вниманию), а если не нравится – молчать 2. неприкосновенные сакральные фигуры бывают разные, но Вейль принадлежит к особому типу – это люди, которые, во-первых, страдали, а во-вторых, что-то еще писали. Совершенно безоценочно, два вот таких момента. И «сакральность» здесь тоже вне оценки, это просто такой социальный институт: нарушение этой границы – это всегда трансгрессия, которая чревата санкциями 3. мы знаем и другие более или менее сакральные фигуры такого же типа: Шаламов, Корчак, Франкл и так далее. Относительно страдания и письма можно составить таблицу по двум осям, они же переменные: - страдал ли человек добровольно или недобровольно, то есть просто оказался в плохих обстоятельствах или сам по каким-то причинам навлек на себя страдания. В случае добровольности нужно еще учесть, есть ли от этих добровольных страданий какой-нибудь ясный моральный толк или это что-то ближе к метафизике. То есть, с одной стороны, это какие-нибудь католические монахини, которые лежат целиком в язвах у себя в монастыре и считают, что берут на себя чей-то грех и воплощают закон «замещения страдания виновных страданиями безвинных» (Гюисмансу такое нравилось) а с другой – смерть Корчака. Когда «добровольность» – метафизическая, будем помечать ее звездочкой - учил ли человек жить других или не учил – это что касается письма. Иначе говоря, есть страдальцы, которые в целом прозревают, считают себя умнее и лучше и потом всю жизнь учат других, как правильно. Но есть и те, которые так не делают и вызывают поэтому больше симпатии 4. так вот, если оценить разных деятелей согласно этой таблице, получатся условные «типы»: - Шаламов: страдал недобровольно, не учил жить - Корчак: страдал добровольно, не учил жить - Франкл: страдал недобровольно, учил жить - Вейль: страдала добровольно*, учила жить 5. в итоге, вероятно, вот именно это сочетание добровольно* взятых на себя страданий с дидактическим посылом и вызывает в отношении Вейль такие амбивалентные эмоции. Если что, я ее не ругаю, а просто пытаюсь что-то понять в сравнении. И да, навеяно это все нынешним чтением «Рода человеческого» Робера Антельма (он в той же категории, что и Шаламов) после ее «Укоренения», разница огромная

Между тем сообщают, что «Великая долина» Мейса доставлена в лучший книжный РФ, а следовательно, и в другие места в этой жизни (например, в озон), и еще про нее еще давно успел написать друг и коллега Эдуард – утверждает, что ему все понравилось. Я как-то очень прикипел к этой книжке, хотя она долбанутая, так что если вдруг кто-нибудь прочитает – черкните, пожалуйста, в личку пару слов впечатлений, даже если «так себе», а там есть вообще из-за чего выбеситься. Спасибо!

немного концентрированной дружественной рекламы – наверное, раз в несколько месяцев можно себе позволить, хотя в общем я не понимаю, когда sv воспринимают как СМИ, но и никогда не пишу ни о чем, что совсем не по душе 1) коллеги из бывшей Шанинки сделали в «Социологии власти» (где я вообще-то работаю) номер про «социологию заботы». Я сначала чего-то заартачился про это писать, потому что ну где religion & violence, а где забота, но потом выпил таблеток и думаю – черт с ним, то есть со мной, вроде симпатичный номер, про Агамбена там чего-то есть, рецензия на книжку Тимофеевой «Мальчики, вы звери» и еще статья Рогозина с коллегой, где предлагается «радикальное переосмысление феномена немощи, традиционно воспринимаемого как проявление слабости, упадка и утраты достоинства», а это в общем мое обычное состояние 2) знакомый философ из питерского Stasis'а Андрей Денисов запускает авторский курс по Марку Фишеру – я его (Фишера) в общем-то так себе, но он справедливо утверждал, что депрессия вызвана капитализмом и сам в общем пал жертвой того и другого, так что пускай будет. Еще пишут, что есть бесплатные места, так что вдруг кому-нибудь интересно вообще еще добавлю про такую штуку, что вот например вы – издательство и вышла какая-нибудь книжка по «моей теме» (типа про жестокую религию или там охреневшие национализмы и прочее), в этом случае я обычно даже с удовольствием меняю экземпляр на вреднючий отзыв

в порядке болтовни. С удовольствием читаю милосердно подаренную коллегой из talweg’а книжку «Естественная история Селборна» Гилберта Уайта, а это такой сельский англиканский священник-джентльмен XVIII века, немного посвятивший себя зоологии и вообще натурализму, и вот он описывает десятки всяких птичек, мышек, лосей и оленей, летучих мышей, ящерок, растения, виды почвы и прочее. В этой своей деревеньке он и родился, и умер, знает ее как свои пять пальцев и в общем все вроде бы очень мило и пасторально, «отдыхаешь душой» однако, поскольку «свинья все-таки грязи найдет», было отмечено, что для батюшки не составляет никакой проблемы иметь ружье и оных птиц с мышами и ящерками убивать нахрен. Отсюда я задался вопросом, которым особо не интересовался раньше – а какие вообще есть правила для священнослужителей насчет убийства животных, потому что вообще проливать кровь для них должно быть харам – и выяснил, что этих правил мало, хотя в Средневековье они были. В старом католическом Кодексе канонического права запрещается охота с гончими, соколами и ястребами; на Тридентском соборе запретили только «незаконную охоту». В целом и тогда, и теперь они различали «шумную» и «тихую» охоту, то есть со сворой гончих vs просто с оружием и теоретически ради пропитания. В англиканстве, кажется, не было даже и таких различений, поэтому на современных сайтах с удовольствием пишут, что батюшке не только дозволено иметь ствол, ежели сие норм по законам страны обитания, но и что «ничто в англиканском учении не запрещает священнику наслаждаться охотничьим спортом и приносить домой в холодильник вкуснятину», цитата впрочем, в обеих конфессиях сейчас поднимает голову «экологическое сознание» – и тогда, конечно, говорят, что охотиться и убивать животных нельзя в православии, как обычно, раздрай: с одной стороны, буквально недавно категорически заявляли, что священникам проливать кровь нельзя. С другой стороны, если батюшка – сельский, то почему бы ему и не забивать скотину самостоятельно, а не «пользоваться плодами чужого греха». С третьей стороны, на сайте «Охотники.ру: главный охотничий портал рунета» есть довольно смешной текст, где батюшка охоту всецело одобряет и говорит, что «Церковь правильную охоту считает богоугодным делом, иначе не было бы у охотников и рыболовов такого мощного помощника и покровителя, как святой мученик Трифон» и еще 19 угодников Божиих. В 2005 году по благословению Алексия II им даже нарисовали соборную икону, «Собор Святых покровителей охотников и рыболовов», то есть все нормально иначе говоря, ничего необычного в том, что Уайт охотится и вообще стреляет животным в тело, таки нет, но здесь меня начинает смущать вообще его этос натуралиста: вот он описывает, какие бывают милые и жизнерадостные птички, мышки и прочее, а потом такой «вот бы раздобыть экземпляр», «отправляю вам образец» (сама книжка – в письмах), «нашел в зобу крылышки насекомых», то есть ради своего натуралистического познания и в «любви к природе» ему вообще нефиг делать перестрелять все, что ему интересно, разрезать, заспиртовать и потом отправить по почте коллегам. И в общем в этот момент вспоминаешь, что все натуралисты, которые чего-то там много описывали и составили классификации и прочее, вообще-то имели дело с бесконечными грудами животных трупов, ими самими и произведенных. Немного смущает, но как бы ладно издана книжка, кстати, великолепно, перевод отличный, рекомендую

⚡️Дом китобоя приглашает в четверг, 21 мая, на лекцию Алексея Зыгмонта «Рене Жирар и миметическая теория от Дон Кихота до Трампа». Встреча пройдёт в рамках цикла «В поисках "абсолютно инакового": краткая история сакрального». В нём мы разбираем это понятие через призму разных философских течений. В 2025 году некоторые медиа били тревогу, что к власти в США якобы пришли поклонники некоего «обскурного французского мыслителя» – Рене Жирара. Его влияние на себя признают, например, вице-президент Джей Ди Вэнс и (несколько чересчур) увлеченный идеей «Антихриста» техномагнат Питер Тиль. Ничего «обскурного» в идеях Жирара – на самом деле, мыслителя очень понятного и христианского, – нет. Однако он действительно известен как автор концепции, объясняющей всю человеческую культуру «от и до» – миметической теории. Ее ключевые понятия – подражание (мимесис), насилие, жертвенный кризис, механизм козла отпущения и апокалипсис. На лекции мы поговорим о «литературных» истоках его теории, идее «учредительного убийства», таинственной связи «насилия и священного», преодолении архаической религии в христианстве и, наконец, том самом «триумфе человеческого насилия», каковым он считал приближающийся – и весьма вероятный, – конец света. А еще, разумеется, о его последователях и «жирардианстве» как отдельном феномене. Автор – Алексей Зыгмонт, кандидат философских наук, религиовед, историк философии и переводчик. Начало в 18.30 16+ Вход - 300 р. Билеты - на сайте музея. 📍Дом китобоя, пр-т Мира 9.

21 мая продолжаем все там же в Калининграде вот про такое. У меня была крамольная мысль объяснять теорию чудовищных двойников и неразличимостей целиком на примере мемов про Джей Ди Вэнса, но, возможно, это не надо Тем не менее пока что делюсь очередной небольшой статьей про Жирара и т.н. «власть жертв», которую перевел коллега Никита Кутявин (он и еще всякое переводил)

Простите ради всего, что есть на земле святого, но это очень смешно – и опять про Роберта Эммета, точнее про его внучатого племянника, доктора Томаса Эддиса Эммета. Короче, это был такой пламенный ирландско-американский националист, президент всяких ассоциаций, который превратил свой дом в Нью-Йорке в настоящий музей-святилище двоюродного деда – «мученика за отечество», где «выставлял» семейные реликвии и еще его посмертную маску. В 1898-1915 годах он рьяно публиковал антибританские трактаты и несколько раз ездил в Ирландию, чтобы с лопатой в руках разрывать церковные кладбища в поисках священной могилы Эммета (ее местонахождение до сих пор неизвестно). Но проблема в том, что он был еще и врачом. С особой специализацией. На гинекологии. Поэтому на список его сочинений просто невозможно смотреть, особенно если для пущего эффекта «перемешать» их глазами: «Ирландия под британским правлением». «Сражение на Гарлемских высотах». «Принципы и практика гинекологии». «Воспоминания Томаса Эддиса и Роберта Эммета, а также их предков и ближайших родственников». «Об отеке голосовой щели, вызванном сыпным тифом». «События из моей жизни: профессиональные, литературные и общественные, а также деятельность на благо Ирландии». И главное: «Пузырно-вагинальный свищ, возникший в результате родов и по другим причинам; включая случаи ректо-вагинального свища». Боже мой.

ПРО «ВЕЧЕРНИЙ ЗВОН» И ОПЯТЬ КРОВЬ И СМЕРТЬ Еще забавное, но бессвязное про стихи. Вы, конечно, знаете песню-романс «Вечерний звон» – в тексте «Двенадцати стульев» ее напевал Остап, предоставляя Кисе «три дня на разграбление города», а в экранизации Гайдая – отец Федор. Так вот, эта песня – вольный перевод, сделанный в 1827 году русским человеком Иваном Ивановичем Козловым со стихотворения ирландского поэта Томаса Мура Those Evening Bells. Теперь – чуть менее общеизвестное (хотя многие, скорее всего, и знают, но я это отличать перестал). Ирландские националисты XIX века часто называли Мура попросту the national poet, то есть буквально «наше все», и известен он стал в том числе благодаря всякого рода воинственным республиканским стихотворениям. Еще он был соучеником (в Тринити-колледже) Роберта Эммета, который в 1803 году устроил очередное неудавшееся восстание и был за это повешен и обезглавлен, но перед этим произнес на суде очень яркую и трогательную речь и в общем стал одним из важнейших национальных мучеников Ирландии. Речь свою он закончил словами, что «когда моя страна займет свое место среди народов земли, тогда, и только тогда, да напишут мне эпитафию», а до тех пор – нельзя, и так вышло, что с его отрубленной головы успели снять посмертную маску, а вот тело куда-то пропало: то ли его спрятали злые британцы, то ли тайком захоронили друзья. Его тело долго искали, вплоть до второй половины уже XX века, но в целом это породило мессианскую идею, что «вся Ирландия стала его могилой» (по выражению У. Б. Йейтса). Собственно, Томас Мур посвятил ему несколько стихотворений, самое известное из которых – Oh! Breathe not His Name («Не шепчи его имя»), но мощно прославил Эммета, его «смерть за Ирландию» и прочих борцов за свободу и в других стихах, например в таком роде: Тобою дышал я, тобою гордился, Тобой было сердце полно, Всю жизнь о тебе лишь мечтал и молился, С тобою страдал заодно! Блажен, кто успеет мечом или кровью Тебе блеск и славу стяжать! Но счастлив уж тот, кто с мольбой и любовью Готов за тебя умирать! Или вот: Господь нам поможет! — и как не успеть, Когда хоть одно может сердце гореть, Отчизне своей посвятивши порывы?! Тогда каждый мученик будет святым! И Слава перстом нам укажет своим Туда, где сереют могил бугорки, Туда, где Свобода возложит венки Трилистника Эрин с испанской оливой! Все это, конечно, никак не связано – но просто смешно, что так вот бывает: здесь у нас автор известен «Вечерним звоном», а сам постоянно чего-то писал про мечи, кровь, мучеников, Отчизну и смерть за Свободу.