Мóрия

25 ноября в 19.30 в Порядке слов лекция Сергея Финогина «Любовь, дружба и новая субъективность: неосвещённые темы в современном искусстве». Современное искусство привыкло работать с политикой, телесностью, памятью и травмой - но реже оно касается центральной области, в которой формируется человек: частной жизни. Ощущение своего Я, а так же любовь, дружба, попытки быть вместе, попытки не разойтись, повысившаяся хрупкость отношений, растущая чувствительность к себе и охлаждение между людьми - всё это стало фундаментальными элементами современной субъективности, но до сих пор почти не осмыслено художниками. В лекции мы попробуем показать, как приватные эмоции и микродрамы сегодняшнего человека связаны с большими историческими процессами — от терапевтической культуры и цифровизации до трансформации идеи «Я». Почему попытка понять себя становится важнее попытки понять другого? Как меняется любовь, когда внимание направлено к своим чувствам, а не к другому? Почему дружба сегодня как никогда нужна, но все сложнее поддерживается? И как всё это превращается в новый тип субъективности, который определяет отношения гораздо сильнее, чем привычные социальные роли. Эта лекция - приглашение с опорой на социологию и философию, посмотреть на эти проблемы.

Во вторник буду тут выступать в рамках промо школы Практики свободы. Приходите - поговорим про терапевтическую культуру, эгосенситивность, и проч. Вместе с приглашением, призываю вас покупать в этом магазине книги. Это уникальная культурная институция, жизненно важная для нашего города, и она на грани закрытия. Сегодня вышла статья о том, что книжные закрываются - маркетплейсы перетягивают покупателей, тренд довольно жуткий.

Недавно послушал альбом Дом группы Бонд с кнопкой — такого сильного впечатления от российской музыки у меня давно не было. Я поставил сестре песню "Камушки", и уже после половины песни она подтвердила, что да — это гениально. А она закончила Гнесинку и музыкально супер чувствительный человек. Но некоторые слушатели в интернете утверждают, что это пафосная графомания, и в связи с этим у меня вопрос: как вы относитесь к этой группе? Я, в принципе, считаю, что мы этого не заслужили, и это грандиозно. До сих пор была либо умная, интровертная меланхолия (Жарок, Дайте танк), либо помесь бунта с цинизмом, где первое тонет во втором (Три дня дождя, ЭлДжей, Хаски). Все это талантливые ребята, но Бонд с кнопкой, во-первых, преодолевает интровертную позицию и говорит из коллективного опыта, во-вторых, это хороший мальчик из музыкалки — такого человеческого типа на российской сцене рока и инди-рока давно не было (а может, и никогда). Оказывается, хорошие парни могут быть крутыми и брать реванш у шпаны и богемы. Кроме того, там почти в каждой песне отсылка к Евангелию или Библии, причём не в качестве культурной ссылки, а из экзистенциальной вовлеченности (опять же, песня "Камушки"). Единственное, что мне показалось; настолько оригинальный материал мог бы быть сведен в студии более интересно: слушая в наушниках, иногда коробят предсказуемые ходы, например, когда голос пытается перекричать аккомпанемент. Но это, видимо, потому что они ещё не поехали записываться куда-нибудь в Лондон.

В среду, в 19 00, в Петербургском философском кафе в Музее Звука будет будет обсуждение моей статьи Терапия и жизненный мир. Можно подключиться онлайн, ссылку на zoom скину.

В новом «Неприкосновенном запасе» — моя статья «Терапия и жизненный мир». Часто встречается мнение, что терапия — это одна из опций современной жизни, которой можно пользоваться или игнорировать, и что сегодня — временная мода на понятия «токсичность», «личные границы» и т. д. Но терапевтический поворот, при котором мы живем, — это гораздо более широкий феномен. В нем терапия становится доминирующим мировоззрением общества, которое пробирается в интуитивно разделяемые смыслы и способы поведения. Люди могут не использовать терапевтические понятия, но действовать по их логике. В каком-то смысле сегодня все больше людей в терапии, даже если не ходят к психологу. О том, как это происходит и какие у этого последствия, — этот текст. Добавлю, что издание светское, поэтому я ничего не пишу с богословских позиций, но интересно как это связано с христианством. У меня есть пока не вышедшая статья на ту же тему про эгосенситивность, как про новую итерацию индивидуализма, которую, в частности, культивирует терапевтический поворот. Этот индивидуализм удивительно перекликается с тем, о чем Мартин Лютер пишет в комментариях к Посланию к Римлянам: что человек искривлен внутрь себя и это и есть сущность поврежденности нашей природы. Тут Лютер пишет о том, что, по моему, разделяют все люди в мире: все хотят общаться, дружить, работать или строить отношения с людьми, которые обращены прежде всего к другому, к отношениям, к чему-то общеразделяемому. Поэтому, когда Лютер говорит, что искривленность внутрь себя — это и есть сущность зла, он, в каком-то смысле, выражает то, что интуитивно знают все люди в мире. Ввиду всего этого новые формы индивидуализма — мягкие, эмоциональные, тонкие — это легитимация в культуре того, что в христианстве является чистым злом и противоречит тому, что люди хотят друг от друга. Может быть, существуют боковые маневры и обходные пути, о которых надо говорить и думать — ведь существуют и христианские психологи, — но, по дефолту, ситуация, по-моему, именно такая. https://www.nlobooks.ru/upload/iblock/278/03enwixhsgya6cbhceu5r22n6e0h2ra8/162-NZ-Finogin.pdf

Практики Свободы — экспериментальный междисциплинарный курс для тех, кого интересует современное искусство. Мы объединяем теорию и практику, чтобы вы не только понимали искусство, но и могли создавать его. На курсе вы: • Освоите инструменты разных художественных дисциплин — от визуальных искусств до партиципаторных практик; • Познакомитесь с теми, кто создаёт искусство сегодня: художниками, кураторами, арт-менеджерами; • Войдёте в сообщество студентов и преподавателей, где рождаются совместные проекты и коллаборации; • Исследуете город через дрейфы — свободное перемещение, подчиняющееся эстетическим побуждениям, которое поможет выйти за рамки привычных маршрутов и увидеть город заново. Для тех, кто хочет сосредоточиться на теории, есть возможность участия в лекционной программе и посещения выставок без обязательного погружения в художественную практику. Мы не обещаем быстрой карьеры — мы предлагаем глубину и трансформацию. Наша цель — создать сообщество единомышленников, которое вдохновит вас на собственные творческие поиски, поможет обрести внутреннюю свободу и начать относиться к жизни как к произведению искусства. «Почему сама жизнь не может быть произведением искусства?» — спрашивал Мишель Фуко. Мы предлагаем найти свой ответ на этот вопрос.

Друзья, обратите внимание; открывается такой проект. Я там буду вести курс Антиномии в эстетике. Начало примерно в декабре.

Друзья, вопрос не по теме канала, как вам это произведение? что думаете?

О вере и разуме в жанре слэшера Американский фильм «Еретик» прошлого года показывает новые  культурные сдвиги, которые еще не вошли в массовое сознание, но по логике вещей должны туда потихоньку просачиваться. Далее будут спойлеры. Две молодые мормонские проповедницы приходят поговорить о Боге в классический зловещий дом к мужчине. По ходу разговора оказывается, что он посвятил жизнь изучению религий и демонстрирует девушкам манускрипты, артефакты, коллекции ритуальных ножей. Потом говорит, что религии — фантазии и обман, и потом — «за ними стоит кое-что одно». Тут начинается слэшер — мужчина перерезает горло одной из девушек, другая вступает с ним в борьбу. По ходу действия оказывается, что на чердаке он держит в клетках голодных женщин в лохмотьях. В какой-то момент он достает бумажку и читает, что стоит за всеми религиями — Контроль. Узнав, что способы контролировать — это последняя и самая глубокая истина, он стал маньяком. Чуть погодя, в решающий момент погибшая девушка на десять секунд воскресает, помогает победить мужчину, и та выходит из дома наружу. В рецензиях часто звучит досада, что фильм был не достаточно смелым и не дотянул. Чувствуется раздражение кинокритиков, ожидавших увидеть, как ''разум победит мракобесие'', а оказалось, что субъект разума — маньяк. В принципе, идея, что дискурс обвиняющий религию в контроле и доминировании сам является таковым, для гуманитарного пространства не новая, но, по-моему, в относительно массовом кино она изображена впервые. Что к этому привело? Woke-повестка; в фильме она сталкивает «наивно верующую» феминную субъектность с мужской «машиной рациональности». И вера открывает пространство для сверхъестественного, которое уничтожает маньяка и спасает девушку. В культуре политический атеизм и woke-повестка сосуществуют как союзники; фильм показывает их противоречие. Причем оно разыгрывается через классический паттерн: мужчина — рационален, женщина — эмоциональна, но остроумно показывает, что из этого следует, если это продлить в оппозицию атеизм — теизм. Все же, с точки зрения постсекулярного богословия, которое стремится к аккуратным синтезам ''разума'' и ''веры'', чтобы это ни значило, это не прогрессивный фильм. Он укоренен в логике тяни-толкая, свойственной американским культурным войнам в которой стороны дают понять друг другу: ''мы и есть такие в чем вы нас обвиняете''. Мужчины считают, что рациональность — хорошо, и обесценивают эмоциональность, а мы покажем, что да, мы эмоциональны, и это хорошо, а рациональность тоталитарна. Противоположная сторона будет вопить про взбесившихся фемок, и маньяк в фильме изображает этого коллективного субъекта. Для интересного мышления о религии это врядли продуктивно. С другой стороны, фильм обнажает неотрефлексированное напряжение в лево-либеральной культуре. Оно возникает между атеистическим дискурсом и феминистской субъектностью и заставляет спросить: когда мы говорим, что вера — это про патриархат и про власть, не используете ли вы дискурс врага? (В завершении скажу, что фильм крайней неплох и это совсем не треш - режиссер умеет тонко и глубоко показать напряжение, особенно в первой половине.)

О гендере и консерватизме Посмотрел много видео с Чарли Кирком. Сначала хочу сказать, что такой конец его жизни — это чудовищное преступление, и очень не хочется, чтоб подобное происходило. Я сильно восхищен его вдовой, которая публично простила стрелка — не оценить, до какой степени такое дорогого стоит. И во всякое время, и особенно в наше. Теперь что касается его дискуссий на кампусах — кажется, он объективно выглядел сильнее, но это просто потому, что у его оппонентов не было хороших аргументов. И, по-моему, главный аргумент должен заключаться в том, что исходя из авторитета Библии невозможно утверждать, что существуют только два пола и так постановил Бог. В Мф. 19:12 Иисус говорит: «есть евнухи, которые из чрева матернего родились так» Синодальный перевод тут сложно упрекнуть, ибо в XIX веке слово εὐνοῦχοι едва ли можно было перевести иначе, чем евнух, но в контексте «от живота матери» оно обладало широким спектром значений — главным образом анатомически интерсекс, а также от природы не способные к браку, асексуалы, и бесплодные (словарь BDAG (Bauer–Danker–Arndt–Gingrich) фиксирует эти значения). В контексте своей речи Иисус имеет в виду, что они могут войти в Царство Божие, и потом говорит: «Кто способен вместить — пусть вместит». Вероятно, в том обществе мейнстримные представления по теме были примерно как у Чарли Кирка, поэтому Иисус учитывает возможное неприятие радикальной инклюзии. Мне кажется, из этого следует два вывода: в Библии Бог не считает, что существуют только мужчины и женщины и не говорит, что промежуточные варианты — это искажения замысла и что они «от греха». Поэтому нельзя говорить, что два пола — это жестко заданные онтологические позиции с точки зрения Библии. Второй вывод более общий: в книге Бытия говорится о создании мужчины и женщины, в Евангелии Иисус признает другие варианты. Это говорит о том, что Спасение — это не история про то, чтобы все откатить к изначальным настройкам и вернуться в утраченный золотой век. Скорее Бог стремится принять и преобразить то, что случилось с творением в результате той природной и исторической случайности, в которой оно оказалось. Это следует не только из истории про гендер, но из ветхозаветных взаимоотношений Бога с политическими формами и с историей. Это аргумент против универсальной консервативной установки — «надо всегда стремиться к тому, как оно было», найти изначальную незыблемую нормальность и по ней жить. Бог в Ветхом Завете и Иисус в Евангелии ни к чему подобному не призывали.

Думал напишу пост, а получилось эссе, как говорится - давно хотел кое-что сказать https://telegra.ph/Metafizika-marksizma-i-ehmpirika-hristianstva-10-02

О принципе надежды Блоха и его ограничениях Самая авторитетная и разработанная теория надежды в философии — это трёхтомник Эрнста Блоха Принцип надежды. Он не переведён на русский: есть отрывок в ещё советском сборнике про утопии, обширные материалы блоховеда Ивана Болдырева и ссылки на Блоха у других исследователей. Из этого буду исходить. Нужно отличить надежду мории от представленной у Блоха и показать, какие у него ограничения. В целом определю его теорию надежды как ретро-футуризм, ибо предпосылка его теории — модернистская вера в утопию. Но обо всём по порядку. В его модели надежды есть два модуса. Первый — тихий, экзистенциальный, его он называет «сумерки будущего»: это ситуация, при которой каждый прошедший момент времени оставляет в психике предощущение грядущего. Сознание воспринимает грядущее смутно и нечетко, как переживание чистого различия между «сейчас» и «после». Будущее ощущается как незавершённость настоящего, которое не может выпутаться из собственной ограниченности. С моей точки зрения жёсткая привязка надежды к будущему (и к времени в принципе) имеет проблемы. Во-первых, в этой логике в настоящем заложена возможность будущего, и вроде бы это оптимистично. Но настоящее в конечном счёте всегда ущербно и оставляет привкус досады. Во-вторых, интуиция о времени, направленном вперёд, в котором каждый следующий момент вытекает из предыдущего, в нашу эпоху несколько винтажна. Едва ли её можно вывести из реальности современного опыта, искуственно не прибегая к мировоззренческим системам. Словом, в том, что Блох описывает как онтологический уровень, содержатся формы, которые сегодня доступны только через левую ностальгию. Между тем, отвязав надежду от ориентации в будущее, её можно интересно варьировать. Например; как веру в смысл, в который человек погружён уже сейчас как этическую перспективу отношений; если все в одинаково глупой надежде, то мы в одной лодке, и разделяющие нас различия бледнеют как осознание того, что бытие находится на нашей стороне Можно понимать будущее, как множественность с разными временными ветками; время моей повседневности происходящее не со мной, но во что я вовлечён происходящее не с людьми то, что меня напрямую не коснется, но переживается вовлеченно Время расслаивается по секторам и открываются интересные перспективы того, как надежда соотносится с временем и с настоящим. (В следующем посте я покажу, как Мольтман демонстрирует, что надежда на самом деле говорит «да» бытию уже сейчас, а не обязательно потом.) ... Теперь перейду ко второму модусу надежды у Блоха. Здесь она появляется как реакция на страдания, несправедливость и неудовлетворённость жизнью. Проблема в том, что в этой модели надежда тоже не является онтологическим феноменом. Строго из бытия здесь выводится переживание чего-то негативного. То, что негативное порождает надежду на лучшее, причём в политическом смысле, — это вопрос усвоенных идей, окружения, а также психического состояния и моральной зрелости. Далее. В его понимании надежда ориентирована на лучшее будущее, но будущее — это идея. Получается, что надежда — это реакция на неудовлетворённость, интерпретированная через умозрение. Но опыт показывает, что люди могут сталкиваться с неудовлетворённостью и совсем не интерпретировать её через надежду на будущее, а относиться цинично, избегающе, компенсировать, переописывать, адаптироваться и тд. Можно сказать, что все это идеологические механизмы буржуазного общества, и это правда, но это не делает погоды — в этой логике мы возвращаемся к надежде не как к феномену, который органически присущ человеческому бытию, а как к воспитательному предписанию. (Пусть и вдохновляющему, и за которым действительно стоило бы последовать) Кроме того, не обязательно, что переживание надежды должны быть связана с неудовлетворенностью - например, можно переживать счастье и надеется, что оно не закончится. Строить планы и надеется на их исполнение. Как решить все эти проблемы? Выводить надежду из непосредственного феноменологического опыта, о чём — в следующих сериях #ТеологияГлупости

Давно читаю прекрасный канал @sacredviolence , в основном он рассказывает о том, что религия - это чистое зло и главный источник насилия, при чем автор работает и на системном уровне и с личным опытом и делает интересные концептуальные ходы, например в посте о происхождении религии (там, где про пакет с курицей). Единственный минус - закрытые комментарии и потому невозможность возразить, иначе, например, можно было бы привести данные о соотношении верующих и неверующих в волонтерстве (по социологическим службам трех стран): Россия Уровень волонтёрства: Верующие ~50 % Неверующие ~20 % Структура всех волонтёров: Верующие ≈ 82 % Неверующие ≈ 18 % США Уровень волонтёрства: Верующие ~35–40 % Неверующие ~15–20 % Структура всех волонтёров: Верующие ≈ 80–82 % Неверующие ≈ 18–20 % Германия Структура всех волонтёров (оценка): Верующие ≈ 55–60 % Неверующие ≈ 40–45 % Общий вывод В России и США — явное большинство волонтёров верующие (около 80 %). В Германии: чуть больше половины волонтёров верующие. Даже в крайне атеистической Франции большинство из них верующих и, вероятно, подобное соотношение во всем мире. Это очень простой аргумент в пользу того, что религия едва ли является чистым злом, тогда как в академической среде такая позиция почти мейнстрим. Даже среди очень умных исследователей сильная предвзятость и, мягко говоря, слабо сбалансированная картина. Не знаю, друзья, может я ошибаюсь, но кажется, что если обратиться с вопросами о христианстве к рандомному академическому философу или социологу, он будет не прав почти во всем, при чем не в смысле интерпретации, а на фактическом уровне.

Друзья, посмотрите, тут ряд интересных каналов; https://t.me/addlist/jg0ejEtXTp5lYzdi

10го сентября в среду Петербургское Философское Кафе возобновляет свою работу после каникул. Раз в неделю мы обсуждаем актуальный философский текст и всегда рады как фанатам философии, так и интересующимся. Можно участвовать оффлайн или подключиться по zoom, кого интересует - пишите в личку или комменты. В эту среду обсуждаем главу из книги Резы Негарестани про искусственный интеллект.

Два основания атеизма Мне кажется, нынешний атеизм состоит из наложения двух культурных волн. Первая возникла как реакция в США на 11 сентября, когда появилось "4 всадника апокалипсиса" во главе с Ричардом Докинзом. Их публичность совпала с распространением интернета и поэтому  очень сильно повлияла и на наше пространство. Их атеизм атаковал прежде всего двумя идеями: религия ненаучна и провоцирует политическое насилие. Они не изобрели ни одного нового аргумента, но удачно применяли ходы, появившиеся еще в начале 20-го века и раньше. Сегодня эхо этого брутального и резко аналитического дискурса наложилось на вторую тенденцию — на wok-культуру. Для него важно, что религия формирует патриархальные установки, гендерное насилие, причиняет психологические травмы и закрепляет иерархии. Получается, за атеизмом стоят два мощнейших и авторитетнейших культурных движения. На первое движение был ответ со стороны апологетов — Уильяма Крейга, Джона Леннокса и прочих, они использовали симметричный дискурс, академично и рационально доказывающий оптимальность христианства. Эта апологетика выполняла свою задачу, но укрепила в массовом сознании представление, что вера — это уверенность в существовании Бога (почти знание). Тут они стали играть по правилам просвещенческой бинарной оппозиции «знание — незнание», в которой вера защищается как прежде всего когнитивная установка. С одной стороны, это добавило имиджу религии рациональность, с другой — обострило поляризацию по линии «знание — незнание», «научно — ненаучно», которая до сих пор очень сильно обуславливает то, что люди думают о вере и Боге. С ней есть проблемы. Первая — часто она вынуждает натягивать на себя идентичность не соответствующую экзистенциальному состоянию. Распространение сегодня итсизма — «что-то высшее есть, но у меня личный Бог, мне не нужна религия» показывает реакцию на это несоответствие. Предлагаемые поляризацией варианты все больше выглядят ограниченными, но почти нет языка, чтоб их разоблачить и из интуитивного ощущения сформировать интегрированную позицию. Вторая — на самом деле христианство никогда не требовало убежденности в существовании Бога. Иисус использовал слово pisteúete — «доверяйте» и Символ веры начинается с него, когда сегодня мы читаем в этом тексте «верую», то кажется, что речь идет о когнитивном акте уверенности в существовании Бога, но это про — я вручаю себя, я доверяю этому. (Как много дает изучение койне!) Конечно, если бы апологеты в медиа начали использовать эту логику, она выглядела бы как уход от претензий атеистов и риторически звучала бы бледно. Между тем, думаю, что сотни миллионов верующих совершенно не уверены, что Бог есть, и тем не менее молятся, ходят в церковь, участвуют в таинствах, они выбрали довериться, ибо переживают, что Иисус Христос как-то непонятно как участвует в их жизни. На ютубе есть видео, в котором Жак Деррида говорит; «очень глупо сказать про себя - я верующий». Это он, конечно, хватил, потому что социологически мы должны как-то определяться друг для друга, но на психическом уровне он прав: не думаю, что есть много людей, которые честно обратившись к себе, найдут 100% уверенность по поводу бытия или небытия Бога. Теперь по поводу травм. Это правда: много людей (особенно детей) пострадало от психологического и прочего насилия со стороны верующих. Это ужасно и я им горячо сочувствую. Между тем есть масса обратных примеров (честно говоря, уверен, их гораздо больше), когда верующие и церковь были источником поддержки и укрепления личности. Но эта сторона гораздо меньше представлена, как мне видится, по двум причинам: когда христиане делают кому-то что-то хорошее, они об этом не говорят, и потому что в медиа и соцсетях внимание привлекает контент про травмы и насилие. Десятки исследований показывают: алгоритмы соцсетей сильнее распространяют контент про негатив, чем про позитив. Кроме того, мы живем в терапевтическую эпоху, поэтому он особенно чувствителен. В общем, назревает пересмотр оппозиций и уточняющий язык для более адекватного видения своего опыта, опыты других и их соотнесения.

О главном различии между лютеранством и православием Определю его так: в лютеранстве главное уже случилось, в православии главное только предстоит. Раскрою что имеется ввиду. После ситуации с Адамом и Евой Бог даёт человечеству возможность вернуться обратно через заповеди Ноя — не убивать, не поклоняться идолам, построить справедливое общество, это санитарный минимум, но люди сразу же не вывозят — ложь, насилие, завоевания, жестокое отношение к бедным и вдовам. Тогда Бог избирает народ Израиля, чтобы через него нести в мир святость, но Израиль раз за разом проваливается. Ветхий Завет полон насилия, и это небезпроблемно, но когда внимательно смотришь, то начинаешь понимать Бога — ему максимально больно от того, как ведут себя люди, он мучается от ревности, часто он в отчаянии: «Что ещё надлежало бы сделать для виноградника Моего, чего Я не сделал?». С лютеранской точки зрения в Евангелии Бог даёт понять человечеству: да, ничего не помогает, вы тотально не тянете, по справедливости вы должны понести наказание, но я беру его на себя, и теперь вы оправданы окончательно и навсегда. Иисус испытывает на себе максимальные проявления зла (ведь чтобы прибивать людей гвоздями к доскам, надо очень потерять берега), и через это он искупает всё зло человечества. Единственный невиновный терпит наказание за всех виновных, и это и есть «главное уже случилось». В Евангелии Бог как бы говорит человечеству: «Что ещё мне сделать, чтоб вы обратились?». Чтобы призвать все человечество, Бог задействует два архетипа, понятных в любой культуре — убийство невиновного и проблема несоответствия благу. С православной точки зрения смерть Иисуса Христа — это не центр, а элемент в истории о том, как Бог переживает на себе максимально сконцентрированное зло, побеждает смерть через Воскресение и этим открывает для людей возможность для обожения. То есть становления таким же совершенным и вечным, как Бог. В этом смысле православие — это самая максималистская богословская система из всех существующих. До Христа смерть и страдания были объективным препятствием для обожения, после они сохраняются эмпирически, но преодолеваются онтологически, это преодоление станет окончательным во время Второго Пришествия и Суда, а пока Бог дал возможность людям идти по пути преодоления, но развязка ещё впереди, и это и есть «главное только предстоит». Интересно, что Лютер считал идея обожения это гордыня и неадекват. Мне кажется, что помимо хронического откладывания главного на потом, проблема в том, что эту модель невозможно непротиворечиво соотнести со словами апостола Павла: «умер за нас, когда мы были ещё грешниками». Ведь она подразумевает, что Иисус, не дожидаясь обожения, опережающе принимает каждого человека через свою жертву, а если к этому присоединяется необходимость обожения, то получается, ты принят, но не совсем, И да и нет. Четкость смысла смерти Иисуса, о котором пишет Павел, зажевывается. Из-за этого чаще всего православный считает, что то, какой он есть, он не нравится Богу, и нужно обожение, хотя догматически он принят такой, какой есть, и в ответ на это с его стороны должно идти обожение. Вместе эти два послания в реальной церковной жизни малосовместимы — упор делается на том, что человек всегда недостаточно хорош, и это проблема, создающая массу последствий для психики. Причём ладно бы только на уровне проповеди, этот перекос отражается в литургических молитвах. Получается, в лютеранстве лучшее, что могло случиться, уже случилось без участия человека. У него нет обязывающих целей, он свободен, но она грозит перерасти в пассивность. На своем опыте вижу, что церковная жизнь критически важна,  ибо она угрозе пассивности противостоит. Кроме того, в реальности противоречия между должным и фактическим сохраняются, а на онтологическом уровне они примирены, лютеранство говорит, что тревожится не о чем и не может не создавать тревогу. Тем не менее, чем больше погружаюсь в лютеранство, тем более адеватным оно мне видится в сравнении с православием.

Диалектика надежды Мория — одно из условий надежды. Это слово расплывчато-сентиментальное, поэтому ставка на него грозит романтизацией и поэтизацией, но вместе с тем оно на редкость диалектическое, ибо содержит напряжение позитивного и негативного, и на это я постараюсь сделать упор. Соотношение этих сторон не статично, а потенциально динамично, поэтому слово подразумевает не просто напряжение, но смещение этих сторон, что соответствует диалектическому движению. При этом, если надежда — экзистенциал, то это движение никогда не преодолевает сам модус надежды — какие бы новые синтезы ни осуществлялись, надежда как фоновая настроенность не выключаема. (Исходя из первого тезиса — человеческое присутствие не может не надеяться). Это может быть хорошей новостью для положительного экзистенциализма, потому что это более оптимистичный модус, чем тревога, заброшенность и т. д., но и плохой, потому что надежда подразумевает, что полнота жизни всегда находится в будущем, а любые наличные обстоятельства обречены на неполноту. Из этой логики следует всё неприятие трансцендентности в виталистской философии после Ницше — например, Делез говорит, что мышление занимается имманентностью жизни, а всякое потустороннее, и в том числе надежда на будущее, отнимает силы у настоящего. В более конкретной форме эта критика есть у Ханны Арендт в Vita activa — она говорит, что христианство ставит смысл истории в её конец, и поэтому лишает необходимости заботиться о политическом благе здесь и сейчас, и это ведёт к выхолащиванию активной жизни. Стоит ответить на эти претензии. Они справедливы по отношению к таким исторически сложившимся формам надежды, когда возможности субъекта ограничены социальными или психическими обстоятельствами, и человеку остаётся только думать — «вот придёт время и тогда». Если так понимать онтологизацию надежды, то можно прийти к выводу, что утверждается бытие, лишённое полноты жизни, и что тогда в этом оптимистичного? Вместе с тем в любой индивидуальной или коллективной деятельности тоже присутствует надежда в качестве доверительного предвосхищения хорошего исхода. Его невозможно обосновать логически, ведь будущее всегда связано с неопределённостью. В этих двух примерах становится очевидно, как по-разному может проявлять себя надежда, и когда виталисты атакуют предвосхищение будущего как трансцендентности, отнимающей силы у наличного бытия, они атакуют в первую очередь первый пример. По крайней мере, если бы они имели в виду второй, надо было бы как-то скорректировать критику трансцендентности, ведь она подразумевается и во втором. Подитожим; первая надежда — это постоянная отсрочка, жизнь в режиме «ещё не». Вторая — это доверие, что «у нас получится». Мория же имеет в виду третий вариант — надежду как онтологическую глупость, которая не сводится к ожиданию будущего и не растворяется в имманентности настоящего. Первую можно подорвать тем, что это второе имя для депрессии, вторую — осознаванием, что может ничего не получиться, а онтологическая глупость исходит из того, что бытие не может не надеяться. Что в этом оптимистичного? В том, что существует такая точка, в которой можно согласиться — может, и не будет ничего, но это не отменяет обоснованность надежды. И это очень витально и утвердительно и не подпадает под критику виталистов - здесь уже важно не столько хорошее будущее, сколько форма существования в здесь и сейчас. При чем здесь христианство и религиозность напишу позже. На первоначальном уровне надежда выводится из простого чувственного восприятия физического мира, об этом — в следующем посте. #ТеологияГлупости

Чудеса и рациональность Вообще, вопрос о чудесах — слепое пятно в российской гуманитарной культуре, например если кто-то верит в Воскресение Иисуса Христа, то по умолчанию считается, что за этим нет логики: это сфера экзистенциальной потребности, личного волюнтаристского выбора, это не обсуждается как интеллектуальная проблема, вопрос заранее закрыт. Между тем и об этом событии, и о феномене чудес в принципе, с рациональной точки зрения можно многое сказать. По умолчанию сознание современного человека на стороне идеи, что чудес не бывает, поэтому сперва стоит рассмотреть аргументы против их возможности. Это покажет, насколько интуитивная уверенность, что чудес не бывает, прикрыта строгой логикой. Классики философии, обсуждая христианство, явно без симпатии относились к чудесам и одновременно делали вид, что это несущественный вопрос, а между тем очевидно, что в контексте христианства он центральный. Однако в философии аргументов, точно нацеленных против чудес, всего два. Первый — Дэвида Юма, в «Исследовании о человеческом разумении», глава «О чудесах». Аргумент очень простой: существует постоянный многовековой опыт многих поколений людей, наблюдающих происходящее в природе. Чудо — это, по определению, противоречие с этими наблюдениями, поэтому, если кто-то говорит о чуде, он должен предъявить экстраординарные доказательства, в противном случае ему не стоит верить, ибо свидетели могут искренне ошибаться или лгать. Интересно, что Юм не выводит невозможность чуда из устройства реальности, он просто показывает, почему разумно не доверять свидетельствам о чудесах. Второй аргумент принадлежит Спинозе. Он говорит, что вечные и неизменные законы природы тождественны Богу, нарушение этих законов означает противоречие Бога самому себе, а это «величайшая нелепость». В этой логике невозможность чуда выводится из самого устройства реальности, но интересно, что для этого аргумента парадоксальным образом необходимо утверждение о существовании Бога. Аргумент Юма тоже не гладкий, ибо опирается на опыт многих поколений, но в истории человечества есть случаи, когда этот опыт опровергался. Например, много веков люди считали, что на западе от Европы ничего нет, или что Солнце крутится вокруг Земли, а в XIX веке учёных, уверяющих, что причина болезней — микробы, высмеивали. Можно сказать, что во всех этих случаях в конечном итоге были предоставлены железные доказательства, но прежде свидетельствам не доверяли именно по логике, описанной Юмом. Не существует аргумента в пользу того, что опыт людей никогда не был иным или не будет иным в будущем, — мы просто в это верим. Более того, как пишет Квентин Мейясу, не существует аргумента в пользу того, что когда-то камень, брошенный вниз, не полетел вверх или не полетит вверх в будущем. Мы тоже в это лишь верим. Как видно, между интуитивной уверенностью, что чудес не бывает и логическим обоснованием их невозможности расстояние значительное. Из всего этого можно сделать вывод, что если кто-то объявит, что в центре Земли родился Микки Маус или по орбите стал вращаться заварочный чайник, то надо ему поверить, ибо аргументы о невозможности чудес слабые, конечно, это не так. Тут встаёт вопрос о достоверности свидетельств: кто о чуде заявляет, сколько их, как это соотносится с их прочими свидетельствами и тд. Об этом в следующем посте, пока замечу, что если мы разбираем вопрос о вероятности Воскресения, мы находимся в похожей позиции с людьми в XV веке, разбирающими вопрос о вращении Земли вокруг Солнца. В тот момент вопрос по уровню фантастичности был для них не меньшим, чем вопрос о Воскресении для нас. Разница в том, что первый теперь можно физически проверить, а второй предлагается проверить, исходя из письменных источников и духовного опыта. Последний, очевидно, не так предъявляем, как физические доказательства и вместе с тем отсылает к свидетельствам миллионов людей о том, что они общаются с Иисусом. Это интерсубъективный опыт и он подобен опыту поколений у Юма и если его аргумент выглядит обоснованным, то тут, понятно, будет недоверие.