шик модерн

Ничо, ничо, сейчас как осень начнется, всем демонам пиздец, как попрут тексты, как начнется театр, как свет невечерний начнет сниться во все стороны.

ПОПЫТКА ГОВОРЕНИЯ №347 Из-за долгого неписьма чувствую растерянность, постоянно допускаю ошибки в словах, полагаясь на автоисправление. Вероятно, чувство вины из-за неписьма доросло до предела. Хотя в голове постоянно проносятся мысли, рождаются и развиваются идеи. Перечитывая эти три предложения, думаю, что опять-всегда разучился писать. С одной стороны, это серьезные большие проблемы, которые решаются только методичным трудом. С другой стороны, это всё малодушные заигрывания с воображаемым читателем и фантомным самим собой. Дневник я веду постоянно. Редко бывает, когда я пропускаю хотя бы несколько дней в своей записи. Я стал совершенно иначе относиться к дневнику. Я стараюсь точно фиксировать дату, место и время каждой записи. Последние месяцы я много внимания уделяю бытовым деталям и моментам повседневности: кто рядом, как прошел день, что сегодня делал я вместе с тем-то и тем-то. Теперь мне кажется это очень важным. Из родного исторического чувства и страха смерти, трансформировавшегося после того, как я этой весной читал собственные дневники за прошлые года и увидел, что тот Данил ничего после себя не оставил такого, по чему можно было бы реконструировать того самого Данила. В старых дневниках – всё правда, разумеется. И правда такая, какую ни я, ни тот Данил не ожидали увидеть, однако эта правда недостаточная. На этом примере я увидел, что в действительности остаётся от человека – исписанные бумажки. Самая простая и фундаментальная мысль: если бы не бумажки, мы бы ничего не знали о прошлом. Человек – это действительно только его письменный след. То, что не высказано, то не существует как оформленная часть настоящего. Да, дневник работает как зеркало, отражающие свойства которого зависят как будто бы неизвестно от чего. На самом деле, совершенно ясно, от чего: от отражаемого, отражающегося и того, что отражает, но из этого разложения ситуации на якобы простые элементы ситуация не становится проще. Потому что под всеми этими словами скрываемся мы сами, которые себя не знают, пока не выйдут за границы себя в нужную сторону. Но как только мы выйдем за такую границы, так мы – это уже совсем не мы, и значит, понимать нас уже будет кто-то Другой, то есть понимать нас уже будет некому)) Но несмотря на всю острую экзистенцию невозможности письма и его адекватного восприятия, мне теперь и хочется, чтобы реконструкция меня в любом своем временном состоянии была максимально возможна для соответствующего читателя. Для это необходимы всего две вещи: чистота самих происходящих сейчас слов, и чтобы за самими этими словами всегда было что-то ещё, а оно, как вы уже могли догадаться, всегда есть. Писать нужно регулярно. Я получаю великое удовлетворение от законченных форм, внешне-внутренний мир структурируется сам в себе, в нем через фиксацию одних вещей высвобождается-создается место для других. Глубинно я совершенно не уверен в этом тезисе, однако он является очень продуктивным: то, что не проявлено, то не существует, поэтому письмо необходимо. От всего моего письма есть сильный вкус школьного сочинения, особенно в моменте пояснения, выстраивания причинно-следственных связей. Кстати, может быть, реализовать этот прекрасный жанр и написать, как в недавние добрые времена, сочинение на тему "как я провел лето"?. Никогда такого сочинения, кажется, не писал, но почему-то свято верю в то, что это настоящее общее место в школьной жизни.

Теплоход «Александр Матросов», ч. 1., июль 2026.

обещание

Последний оплот моего язычества

Это так же очевидно, как то, что тень человека не может существовать без самого человека. Но в этот момент в повести оратору кто-то из толпы возражает – «может». После схематичного выяснения оказывается, что этот возражающий кто-то и является ничейной тенью, которую быстро принимают за тень бывшего барина. Вот она магия называния! Были тень тенью барина, пока её так не назвали своим узнаваем собравшиеся? В общем, полузабытое раннесоветское ха-ха, которое я вам очень советую, потому что это правда очень ёмкое и оригинальное ха-ха, а ещё потому что я увидел мои излюбленные темы: и соотношение языка с реальностью, и то, как из одной целостности, кулацкого пейзажа, где хозяин слит со всеми своими вещами и самим пространством через закругленность этого всего, сначала рождаются фрагменты-вещи, дабы слиться в новую истинную реальность коллективную хозяйственность. Быт поворачивается, как бык. Но они берут его за рога и поворачивают в нужную для них сторону. Он упирается, но они его поворачивают. И вот, где раньше был хвост, теперь голова, а где раньше была голова, теперь хвост. Головой — к ним, хвостом — к кулакам, быт стоит вместе с ними, быт идет вместе с ними. С их словами, с их делами, и подчиняется, правда, еще не совсем, их желаниям. И вот он двигается, как их работа, вместе с их работой. И вот он уже не бык. Он человек. Быт с большого «Б», их быт, наш быт. Быт социалистического соревнования, потому что соревнование постепенно, как оно проникало в труд, проникает в быт.    Они встают все в одно время — позор проспавшим! — умываются — кто лучше, кто чище! — и идут на работу — кто быстрее, все вовремя! Они приходят на работу — позор опоздавшим! — и работают — кто догоняет, кто перегоняет, кто отстает! — так работают они. Не так, как жили прежде. И люди не те и вещи не те, другие люди и вещи.    Вот новые вещи, предметы нового обихода. Они появляются не все вместе, а постепенно, одна за другой, вперед более необходимые, потом менее необходимые. Но все они появляются потому, что все они необходимы. И появление каждой вещи имеет свою историю, почти всегда смешную. Понемногу эти истории заменяют сказки. Они рассказываются у вечернего костра «старыми» колхозниками «молодым» колхозникам. И постепенно они становятся достоянием единоличников. Вот история зубной щетки, рассказанная мне в поле Мотькой Муравьевым. Он рассказывал мне, управляя плугом, и я не только услышал, но прошел эту историю вместе с Мотькой за его плугом и пегой лошадью. Я прошел ее, и она смешалась для меня с запаханной землей, она была запахана Мотькой Муравьевым, и, может быть, поэтому я ее и запомнил.    — Сейчас я расскажу, почему кулаки так не любят зубную щетку, — начал Мотька Муравьев, он уходил от меня, уменьшаясь.

Г. ГОР, «КОРОВА» Сегодня дочитал повесть Г. Гора «Корова». Вещь, безусловно, чудесная. Сначала я воспротивился ей и бросил в конце февраля недочитанной. Тогда этот текст показался хорошим, но недостаточно, чтобы тратить на него свой взгляд несколько часов. Показалось, что это как бы авангард второго/третьего ряда. В истории литературы и читательской популярности, может быть, так и есть, тем более что проза Гора не переиздавалась уже очень давно, возможно, с момента первых публикаций в 1920-30-х гг. Но когда я обратился к повести ещё раз, она вся развернулась. Какая-то чрезмерная нарочитость всех языковых приёмов нашла во мне читательское оправдание, когда я расслабился и исчез в тексте. Да, все языковые выверты всё равно остаются достаточно аккуратными (особенно из временной перспективы длиной почти в век). Аккуратными в том смысле, что я не теряюсь в них, как, например, в романе «По ту сторону Тулы» А. Николева. Из-за, на первый взгляд, недостаточно радикального письма, кажется, что автор чуть-чуть не дожимает в выкручивании собственного языка, из-за чего становится виден, как сквозь заплаты, и читательский взгляд всё время спотыкается об этого тут и там вылезающего автора, отчего пропадает возможность действительно пропасть в описываемых феноменах и описывающем-творящем языке. В общем, всё в «Корове» казалось чрезмерно плакатным – декларируемым, но не реализованным. А потом, на моменте кулацкой тайной вечери я как-то раз и понял – так в плакатности-то и есть вся фишка. Я почувствовал всю плакатную искренностью автора, и вместе с этим его иронию к этой самой плакатности. И сам автор со второй половины повести начал активно поднимать тему борьбы нарративов и их классовой проекции, но так аккуратно, чтобы, вероятно, не нарушать складывающийся соцреалистический литературный канон и не отнимать слишком много читательского внимания от классовой борьбы в деревне. Автор глядит в самый-самый корень переделывания мира через язык и слова. Поэтому так много этих полукомичных разговоров героев о том, может ли быть вещь, если для неё нет слова, и могут ли старорежимные субъект-объекты выражаться новым языком становящейся Советской республики? Они выражаются, а через их выражение автор так просто показывает все проблемы соотношения языка и (не?)существующей вне его реальности.

ГОРРРРРР В связи с тем, что сейчас я пишу диплом о Новом годе в блокадном Ленинграде и активно исследую дневники конца 1941 г. – начала 1942 г., я ещё этой зимой взялся за более пристальное изучение творчества Геннадия Гора – человека, который, в первую очередь, известен своими блокадными стихами, некогда потаёнными, а нынче всё более популярными (очень, очень вам их рекомендую в этот дождливый май. Эти стихи передадут всю блокаду и её переживание в нескольких строчках не хуже, чем тома дневников и других страшных документов). Красная капля в снегу. И мальчик С зеленым лицом, как кошка. Прохожие идут ему по ногам, по глазам Им некогда. Вывески лезут Масло Булки Пиво, Как будто на свете есть булки. Дом, милый, раскрыл всё – Двери и окна, себя самого. Но снится мне детство. Бабушка с маленькими руками. Гуси. Горы. Река по камням – Витимкан. Входит давно зарытая мама. Времени нет. На стуле сидит лама в желтом халате. Он трогает четки рукой. А мама смеется, ласкает его за лицо, Садится к нему на колени. Время все длится, все длится, все тянется За водой, на Неву я боюсь опоздать.

Коллаж №1: красно-младенческий.