Дом Астерия

в пространстве RuArts сейчас проходит выставка, посвящённая меланхолии, и это портал в другой мир. тревога и апатия, трогательное признание в одиночестве, мегаломанические тени, блеклый свет и крики несчастных мандрагор.

Одна из самых странных обложек за последнее время 🤡думаю, дельфин мне будет сниться.

«Сны», Теодор Адорно Интерес к собственному сновидческому материалу — это творческий процесс, за которым я слежу с немым восхищением. Во-первых, будем честны, на такую радикальную интимность способны далеко не все, во-вторых, это требует намеренного избегания самоаанализа, чтобы не повредить тонкую материю сна и не превратить его в интерпретацию. Что снится немецкому философу, Теодору Адорно? Крокодилы с лицами женщин, обещающие, что быть съеденным не больно; Мольба о желании пожить ещё немного, произнесённая посмертно; Плакаты с надписью «ПАНИКА», призванные профилактировать панику во время воздушных налётов; Разговоры с близкой подругой о её интимных навыках; Страшные казни и то, что успевает казнённый почувствовать перед смертью; Приглашение на собственное распятие; Претенциозные бордели, попаданию в которые препятствует бесконечная бумажная волокита; Но вообще, суммируя, снится Теодору Адорно то же, что и всем людям. Это — в приблизительно равных долях — смерть или её предчувствие, знакомые маршруты, населённые разнообразными душами, эротика, почти никогда не доходящая до самого соития, а часто грубо прерывающаяся чьим-то вторжением, вкусная еда и мифологические сюжеты, так или иначе переосмысляемые через личный опыт. Сборник удивителен тем, как ловко Адорно сохраняет ломаную логику сна, не старается его облагородить сюжетно и подаёт в почти первозданном виде — читателю остаётся только с удивлением рассматривать эфирные экспонаты воображаемого музея и бороться с подступающим румянцем.

Это идеалистический раскол между теми, кто привычно использует Отвержение в качестве щита, и теми, кому такая защита претит. Хотя Игнат утверждает, что терпеть не может нравственную кашу, он является главным её ингредиентом, и некоторую белопальтовость не стирает даже разворот Дарьи Промч к читателю с попыткой выломать четвёртую стену и добавить самоиронии. Вставки с авторскими комментариями оттенком напоминают тот же приём, что и диалог Паланика с читателем в «Удушье» и держат общий градус пафоса на запредельном уровне. Но «Мга» вообще пафосна. Это русская берёза в барочных кружевах, в многоэтажных языковых конструкциях, в изобилии эпитетов, в усилениях через повторы — в «пустой пустоте на месте лица», в «собственной самости», в «горькой горечи вместо праздника». Яркая, кипящая, пробуждающая много эмоций и дискуссий книга, но для меня — не подберу лучшего определения — инородная.

«Мга», Дарья Промч Игги (это по-буржуйски), он же Игнат (это по-русски) выезжает из страны, когда начинается эпидемия пожаров. Он боится, что его призовут на тушение, и «дыхание молодости подменит собой вонь из пасти Смерти». Время тянется, оставленная на родине невеста называет его обидным словом «предатель», а мама начинает уверять, что пора бы и возвращаться — ничего уже давно не горит. Что угроза не миновала становится ясно, когда автобус приносит Игги домой, и на границе его провожают тяжёлым взглядом, предупреждая, что выехать снова будет непросто. Впрочем, предупреждать поздно. Игнат встречает то ли девушку, а то ли видение по имени Яна, и всей своей поэтической душой синтезирует любовь по-Бродскому после первой совместной выкуренной сигареты. К концу автобусной поездки героя уже мучают насыщенные метафорами эротические сны, а на выходе из вокзала истома поглощает его без остатка, и Янино упрямое «не хочу ничего об этом знать» кажется ему стократ милее, чем возмутительная слепота собственной семьи к продолжающимся пожарам. На деле — горит мостовая, горит река, в воздухе витает пепел, но цензура сдавила людям глотки. Запрещены почти все слова, обозначающие пожар или горение, введён комендантский час, страна утопает в дефицитах. Словом, «оставшиеся» испортились, поддались пропаганде или смирно прогнулись под режим, а вот вернувшийся Игнат сохранил критическое мышление. Впрочем, с момента возвращения на него цыкнули такое количество раз, что он быстро втянулся: говорить о пожарах или даже о сигаретах — это «не здесь же», всегда «не здесь же», а лучше никогда. В стране тирании и запретов грязно, всюду пепел и куски пластика, люди сжились с ежедневной ложью, доверять нельзя даже близким (и им, пожалуй, Игнату не стоило доверять в первую очередь). Возможно, автобус оказался лодкой Харона, который переправил его прямиком в ад, только не после смерти, а прижизненно. Как нередко случается с абсурдистскими текстами, «Мга» — великолепный материал для визуализации. Это и театральная постановка внутри твоей головы во время чтения (причём пожар здесь напрашивается не как декорация, а как самостоятельный персонаж, лукавый, хищно улыбающийся актёр), и ольфакторная галлюцинация с насыщенной нотой гари, и воспоминание о финальной сцене «Знамения», где герой Николаса Кейджа в последний раз включает музыку, и всё вокруг него поглощает огонь. В ядре «Мги» нехитрая, продиктованная временем и необходимая литературному сообществу сейчас концепция: есть большое чудовище и нет героя спасителя (есть ли надежда — вопрос риторический). Уроборос укусил свой хвост, и мы снова находимся в точке, где «Дракона» Шварца запретили бы. Но несмотря на общую почву, «Дракон» и «Мга» не просто далеки — они полярны. Роман Дарьи Промч растёт на том же поле иносказания, но плодоносит иначе. При внешней лёгкости и ироничности текст Шварца создаёт иллюзию, что это притча о чистосердечном рыцаре, которому открывается истина: дракона нужно убивать в себе прежде, чем отправляться в крестовый поход. Однако если оставить на поверхности идеи о том, что народ сам любит и кормит дракона, привычен к нему и сросся с ним в одно целое, открывается глубинный вопрос: не слеп ли воинствующий гуманизм в той же степени, что и тиран? Возможно ли человеколюбие, если человеческая природа, не оправдав ожиданий Ланцелота, претит ему? И тогда — действительно ли добро восстанавливается боем с Драконом? «Мга» — пример дуальной истории. Даже трагический финал продолжает звенеть этой нотой света и тьмы. Старость моя вместе с моими бесами в рёбрах от дуализма испытывают усталость и ноющую, похожую на протяжный скрип несмазанной двери боль. Сегодняшняя оптика, на мой скромный взгляд, такова: принято говорить о людях, ходящих под Дамокловым мечом, как о подслеповатых, вредоносных глупцах (иногда эта идея развивается до штампа со слабительным эффектом — «вот они во всём и виноваты»). Не думаю, что это конфликт «уехавших» и «оставшихся» (или «плохих» и «хороших» представителей народа).

Написала, наконец, о «Мге». Долго выбирала тональность но решила, что лучшая стратегия — не заниматься заискивающей дипломатией. Чудесно, когда книга приглашает к дискуссии, зачем же убивать в этой дискуссии всю жизнь негласной тенденцией бояться каждого некомплиментарного слова или сравнения. (Давно кстати не было таких длинных текстов, что тоже симптоматично)

«Жёлтый уровень опасности», Брит Бильдёэн Возможно, не такая уж и дурная затея — спрашивать, что хотел сказать автор. Брит Бильдёэн я бы спросила. Блёрбы обещают «актуальный роман о дождливых выходных» (что бы это ни значило), «детективный элемент» и «притчу о городском человеке». Писательница ко всем этим характеристикам остаётся равнодушной и описывает семейные выходные средней степени катастрофичности (с надрывом, но без кульминационного Армагеддона). В центре внимания — Дорте, от неистощимого оптимизма которой начинает мутить уже в первых главах. Вы знаете таких людей: они озаряют вас самой рекламной улыбкой на свете, а потом выкидывают какую-нибудь подлость с невинным лицом и — конечно же — благими намерениями. Вот Дорте жаждет сплотить родных и организует годовщину родителей на живописном хуторе вместо традиционного похода в ресторан. Все остальные члены семьи закатывают глаза, насколько позволяет анатомия, но молча пакуют чемоданы, хотя за окном — октябрь, сезон дождей, отцу семейства неудобны долгие поездки после замены тазобедренного сустава, старшая сестра в ужасе от того, что ей придётся тащиться невесть куда с псом, которого не с кем оставить, а внучки вообще не могут приехать в эти даты. Красных флагов предостаточно — взять хотя бы объявленный метеорологами жёлтый уровень опасности, — но Дорте уже нарисовала симпатичную картинку в своей голове и надеется на лучшее, опрокидывая очередной бокальчик для настроения. Стоит ли говорить, что невозможно сплотить поездкой людей, хорошие отношения между которыми поддерживались разумной дистанцией? Персонажи Бильдёэн — это Гриффины по-норвежски: они любят друг друга, но в глубине души, неустанно обмениваются колкостями и много говорят на остросоциальные темы. В эти злосчастные выходные на слуху экология и взаимоотношения человека с природой, потому что в разгар ливня случается оползень, и на хутор заявляются застигнутые врасплох охотники — двое местных мужчин, выслеживавших волков. Городские гости хутора встречают такую жестокость яростным протестом, но по воле погоды им придётся делить с охотниками гостевой дом. «Жёлтый уровень опасности» можно смело выписывать из guilty pleasure — для pleasure тут многовато рвоты и диареи на квадратный сантиметр текста. Кроме того, несчастный случай с собакой семьи делает застолье настолько абсурдным, что чтение превращается в проверку на выносливость. Напряжение растёт с каждой главой, а потом… книга просто заканчивается. У этой истории нет финала. Книга Брит Бильдёэн — это визуализация детской абсурдной скороговорки «сиреневенькая глазовыколуплевательница с полувыломанными ножками», то есть существо явно эклектичное, устрашающее и непонятное. Роман без внятной формы по сути говорит лишь одно: случаются глупые трагедии, que sera, sera. «Дальше живите сами», — как заметил бы Джонатан Троппер.

Если меня спросят, какую самую странную книгу я читала в 2026, долго думать не стану и за словом в карман не полезу. Вот же она! Вы можете прочитать мой отзыв о «Жёлтом уровне опасности» (много букв), а можете довериться Нике, которая прекрасно обошлась двумя словами (и была абсолютно права) 🌚 книжка о «норвежской блевотине»

Незапланированный декаданс. Чередой идут книги, которые мне категорически не нравятся. Грустно, но, может, это хороший повод вспомнить, каково это — писать не только хвалебные или нейтральные речи? (перед этим хорошо бы еще справиться с надвигающимся параличом чтения, какой случается, если долго не загораешься книгами, которые выбираешь) 🔑

«Рассказы», Наталия Мещанинова “Эх, мама, мама. Нахуя мне нужны были эти твои секреты?” — спрашивает автогероиня Наталии Мещаниновой, а читатель промывает глаза от песка. Девочка Наташа живёт с мамой «сердечницей» и больше всего боится её потерять. Она смотрит в окно и фантазирует, что маму сбила машина. Она попадает в неприятности и тут же думает: узнай об этом мама, она тут же заработает инфаркт и скоропостижно скончается. Наташа воспитана удобным ребёнком — будет молчать до последнего, хоть режь её, лишь бы не расстроить гармонию родительского незнания. «Рассказы» начинаются с такой невинной интонации, что верится: это просто очередная история про несчастную семью в декорациях русской тоски. Склизкий кусок земляничного мыла в пластмассовой мыльнице, подъезд с тяжелым запахом мочи, хулиганы во дворах, святая вода в пластиковых бутылках на шкафу. Декорации и правда те самые, а вот тон Наташи — ироничный, смеющийся — не более чем вуаль, прикрывающая портал в ад. И в тех котлах кипит не тоска, не несчастье, не конфликт поколений, не когнитивная ригидность, там — насилие и безмерная, даже с высоты птичьего полёта необозримая Боль. Всё потому, что однажды Наташа вырастет и узнает, что мама никакая не «сердечница», а крупнокалиберное, заматерелое зло, которое с филигранным мастерством закрывает глаза на страдания своей дочери. А пока что маленькая девочка прячется от отчима дяди Саши, который с самого утра только и мечтает, что её «поймать». Поймает — придётся терпеть его домогательства, не сможет — будет до конца дня уничтожать падчерицу, наказывать её, унижать, лишать еды и воды. «Моя мать знала. Сразу. С девяти моих лет. И пережила. Моя мать очень живучая. Она пережила вещь, которую нельзя пережить матери». Какой бы тяжёлой бетонной плитой ни ложилась тема насилия над детьми, ещё тяжелее — поиск способа об этом говорить. Вместо стыда «Рассказы» источают честность. Она голая, ранящая, её очень много, а рядом с ней — неловко. Когда дети из неблагополучных семей начинают рассказывать о своём прошлом так, их родственники обычно бледнеют, потом на лицах проступает ярость, следом фонтанируют фразы «да-что-ты-такое-говоришь», «да-как-у-тебя-язык-повернулся» и — коронное, припечатывающее — «не было такого!». Честность в теме насилия негласно табуирована, потому что может ранить матерей-«сердечниц» и иже с ними, а больше всего они боятся ран на себе любимых. Раненые дети же беспроблемно становятся частью их фона (если при этом послушно хранят молчание и не рассказывают «стыдные» истории про дядь Саш). Наталия Мещанинова не только транслирует хронику своего взросления, но и освещает ту кухню, где она, уже взрослая, сидит с постаревшей мамой. Насилие не останавливает время, свидетели боли продолжают жить и быть частью семьи, а растоптанные взрослыми дети не перестают любить своих родителей — они перестают любить только себя. «Пусть все-все-все поспят в нашей с тобой, мама, виноградной долине, где так ярко светили звезды. И эту долину, мама, я никогда не забуду. Как великий парадокс любви и слепоты. И когда ты умрешь (если я еще буду жива), я буду орать на себя за то, что орала на тебя. Думая о тебе, я всегда дрожу, ма. Твоя детская слабость и беспомощность — моя самая великая боль».

А я вам битого стекла в клювике принесла! 🐦‍⬛

«Книга вины», Кэтрин Чиджи Винсент, Лоуренс и Уильям — тройняшки, которые растут в приюте Сикомор. Это последние оставшиеся воспитанники: все остальные дети уже выздоровели и уехали в Маргейт. О Маргейте мечтает каждый — там особый приют с батутами, каруселями, ракушечным гротом и даже собственным дельфинарием. Винсент и его братья не могут отправиться туда, потому что ещё не победили Заразу. Каждое их утро начинается с таблетки и новых симптомов: носовые кровотечения, сыпь, зуд, слабость, тошнота. К счастью, доктор Аластер Роуч усердно трудится над лекарством, наблюдая за маленькими пациентами. Для этого «матери» из Сикомор — утренняя, дневная и вечерняя — ежедневно записывают сны мальчиков и каждый их проступок; потом Книга снов и Книга вины подвергаются тщательному анализу, и дети получают новые лекарства. В этом романе Кэтрин Чиджи «совы не то, чем кажутся», причём с самого начала. Жители прилежащей к приюту местности шарахаются от мальчишек, как от прокажённых, случайные прохожие бросают им вслед странные реплики, а другие дети подбегают, чтобы толкнуть или ущипнуть воспитанников Сикомор. Если происхождение Винсента и его братьев и было задумано, как интрига, то тает она уже в первых главах со скоростью сахарной ваты при контакте с водой. Читатель догадывается, почему главных героев отказываются называть детьми, а по телевидению мрачно шутят — «не дать ли Им ещё и право голоса», — и на этом, казалось бы, идею романа можно счесть вторичной. Но, возможно, именно так «Книга вины» и задумана. Получив в распоряжение ощущение, что ты во всём разобрался ещё в самом начале, к финалу больно обжигаешься. Оказывается, что неожиданный сюжетный поворот ждал совсем в другом месте, а главная трагедия книги зрела на втором плане, тихо и бесприметно. Кэтрин Чиджи поначалу так деликатно поднимает тему «дурного семени», что калёного железа от неё и не ожидаешь. Кажущиеся примитивными этические дилеммы понемногу отращивают себе клыки, и к финалу уже без стеснения вгрызаются в самые разные болевые точки. Мне нравится сама интонация романа: в борьбе за хорошее, расписываемся ли мы в том, что любим только хороших людей? Представляя условное вселенское Зло, забираем ли мы мысленно из его массы крохотный кусочек, особенный, наш, защищать который разрешено и не зазорно? Наконец, получив доступ к возможности выкорчевать сгнившие корни, уверены ли мы в своём понимании гнили? Да, Чиджи — манипуляторша и использует запрещённые приёмы. Но это не литературное преступление, если у всех треснуло сердечко.