Вроде работает, но надо тестить

Штрафовизация. Планка, выше которой стараться незачем и некому. В сентябре планируют поднять штраф за работу без строчки в реестре организаций детского отдыха до 2.5 миллионов. Пострадавших нет, качество работы значения не имеет — платишь за отсутствие строчки. Сейчас от 500к до миллиона. Еще пример  —  любому предпринимателю раз в квартал прилетают требования на триста рублей пени. Иногда на двадцать пять. Раньше конверт с таким письмом стоил дороже суммы внутри — государство доплачивало за удовольствие сообщить, что ты неправ. Теперь конверта нет. Есть уведомление на Госуслугах, и оно бесплатное. Вот это и есть штрафовизация, обратная сторона цифровизации. Раньше нарушение надо было найти: приехать, посмотреть, составить. Теперь достаточно перебрать сочетания признаков в базах и разослать. Стоимость обнаружения упала до нуля, а количество наказаний растёт независимо от того, стало проступков больше или меньше. Ругаться я не собираюсь, устроено так и устроено. Мне интересно другое: А бывает иначе? Давайте разберёмся Штраф — это ценник за несоблюдение правила. Хорошее правило или дурацкое — вынесем за скобки, сейчас неважно. Ценник должен привести к соблюдению. И приводит: платить не хочется, значит, будешь делать как написано. Пока всё логично. Дальше начинается интересное. За любую другую цену тебе что-то дают: за налог — дороги и школы, пусть на словах, за страховку — выплату, если случится. Здесь платишь и не получаешь ничего. И пострадавший тоже ничего не получает, потому что деньги уходят мимо него. То есть правило соблюдено, а последствие никак не оплачено. И вот тут видно, что бывает иначе. Альтернатива —  страховая модель. Там цепочка замкнута: платит виновник, получает пострадавший, а посредник выступает гарантом. Поэтому страховщик меряет то, что предсказывает убыток, — состояние объекта, квалификацию людей, историю происшествий. Он как тёща, которая приехала жить: заглянет за шкаф, проверит холодильник и вернётся через год посмотреть, что изменилось.  Проверяющий — гость на час. Посмотрел в потолок, выпил чаю, расписался, уехал. Ему нужно измерять соблюдение, потому что за плохую метрику счёт ему никто не выставит. Риск измерить трудно, документ легко. И все это подается “под соусом” снижения каких-то рисков и происшествий. Цель безусловна благородна и одновременно утопична. На что содержать парк камер, если никто не превышает скорость? Ответ очевиден — ввести новые ограничения. Замкнутый круг. Почему не страховка? Страховая модель требует произнести вслух цену человеческой жизни, иначе не посчитаешь премию. Чиновнику это число называть не надо, и в этом его главное конкурентное преимущество. Плюс арифметика. Любое наказание бюджету чего-то стоит: тюрьма — содержания заключённого, предписание — новых проверок, отзыв лицензии — потерянного налогоплательщика. И только штраф не тратит бюджет, а получает. Нетрудно догадаться, какое из наказаний будет расти. Что ещё бывает? Можно ничего не запрещать, а обязать публиковать факты в сравнимом виде: звёзды краш-тестов, буквы санитарных проверок на дверях ресторанов. При этом, машину с одной звездой продавать никто не мешает. А теперь представь, что за краш-тест ставили бы не звёзды, а зачёт и незачёт. Все машины мира за один сезон встали бы ровно на границе зачёта, и ни одна не поехала бы дальше. Можно убрать саму возможность нарушить. Кольцо и сужение снижают скорость лучше камеры: ни одного протокола, и никакого ведомства, которое с этих протоколов кормится. Про даты Мой самый крупный штраф был за расхождение двух дат. Счет выставлен последним числом месяца, оплата ушла с отсрочкой уже в следующем. В валюте. Финмониторинг сверил и увидел нарушение. Товар получен, налоги уплачены, никто не пострадал, скрывать было нечего. Разошлись две цифры в двух бумажках. Стоимость 400К. Правила потом упростили, как и сам Финмониторинг. На работу и качество вообще никто не смотрел. Смотрели даты. Соответствуешь — свободен. Сделал лучше — не заметил никто, а иногда ещё и получил, потому что отклонение от предписанного тоже отклонение. Перед проверяющим ты стоишь на одной линии с тем, кто сделал по минимуму, и стоять там будешь ровно столько же. Поэтому штрафовизация — это всегда формат «и так сойдёт». Планка, выше которой стараться незачем и некому. Ценник за несоблюдение растёт каждый год. Ценника за хорошую работу нет до сих пор.

Гороскоп для тех, кому лень читать договор Отрицательные отзывы пишут чаще положительных — мысль старая, и объясняют её обычно эмоцией и болью. Я думаю, дело не в боли. Просто это единственное оружие, которое выдают всем бесплатно на входе: стрелять можно из любого положения, отдачи нет, а прилетает в кассу. Мы рассылали предложение по существующим клиентам. И тут ответ: никогда, ни за что, у вас всё плохо, на занятиях один компьютер на троих. И фотографию нашла, на нашем же сайте — трое учеников вокруг одного монитора. Фотография реальная. Это хакатон, там ноутов намеренно меньше, чем рук, и договориться входит в задание наравне с кодом. Только объяснять это уже некому: оценка выставлена, а объяснение называется оправданием. Все “проработанные” знают. Чужая оценка вообще не про тебя. Это справка о состоянии постороннего человека, которую ты зачем-то подшиваешь себе в дело. Выдают её не глядя — пятнадцать минут между делами, семнадцать таких, как ты, и вспоминается то, что вспомнилось. Люди подходят к этому не то чтобы субъективно; субъективность требует хотя бы посмотреть. Американцы перелопатили миллионы карточек товаров и получилось что проверенные покупатели ставят четыре и пять, анонимы — один и два. Чем дешевле обходится выстрел, тем он злее. Продавцы это давно поняли. Загляни в любую посылку с маркетплейса — на дне лежит бумажка: если товар пришел битый, пожалуйста, не пишите отзыв, напишите нам, мы всё решим. Записка заложника: одна звезда обойдется покупателю в ноль, а ему — в место в выдаче и месяц работы. Заодно посмотри, что стало со словом. «Он написал отзыв» ни у кого не вызывает мысли о благодарности, для хорошего в языке нашлись другие слова. Хотя началось всё с того, что торговля уехала из города. С битым чайником раньше шли обратно в магазин и разговаривали с человеком, которого можно было увидеть в лицо, а теперь на его месте сайт, чат-бот и почта вида noreply. Продавец спрятался первым, покупателю оставили одно окно, через которое его слышно, и на окне написано «оставить отзыв». Злость тут вторична — просто других открытых дверей не осталось. Возвращаюсь к нашей переписке. Через пятнадцать минут у меня была подборка: распознавание лиц по архиву смены, полтора десятка кадров — её ученик на сцене, на футболе, на занятии, ещё на занятии. Мне не нужно было, чтобы она передумала, продажа умерла в первой строчке. Мне нужно было, чтобы она засомневалась. Она искала доказательство и нашла одну фотографию, я ответил пятнадцатью. Кстати, идеальная пятёрка в оценках отпугивает: ее читают как подделку, и восемь человек из десяти лезут искать плохой отзыв специально. Ищет его тот, кто уже боится — приходит за тревогой, потому что своя такая же, только у чужой есть звёздочки. Гарантия при этом лежит в двадцати минутах от него, в договоре, где написано, кто за что отвечает и когда возвращают деньги. Договор читают один-два клиента из десяти, остальные читают отзывы. Гороскоп для тех, кому лень читать договор. На этом стоит целая экономика. Про кого молчат, выпадет из внимания, поэтому отзывы приходится выпрашивать у довольных, которые писать ничего не собирались. Ходы в этой игре делают только обиженные, а платят за нее все. Отзыв так и не вышел. И не потому что правда победила: она посмотрела пятнадцать фотографий и увидела там не своего сына на сцене, а то, что у второй стороны есть чем ответить. Думает она про нас ровно то же, что думала, когда писала. Просто у выстрела появилась цена — до ответа она не рисковала ничем, у меня фамилия, ИНН и адрес, у неё аватарка, а теперь есть шанс оказаться неадекватной при свидетелях. Своё письмо закончил так: Если вы решите написать отзыв — это ваше право, я не стану ни спорить, ни просить его удалить. Мне важнее, чтобы вы знали: вас услышали, а не отписались. Захотите поговорить голосом — звоните, я на связи. Дальше шёл телефон, мой. Никакой запертой двери и никакой просьбы пощадить: стрелять я разрешил письменно, просто по ту сторону теперь стоит человек с фамилией и полутора десятками фотографий. Я открыл дверь, и у выстрела появилась отдача.

Мотивация есть? Нет! А если найду? Б4. Мимо. Б5. Мимо. В5. Мимо. Полтора часа я искал схему, которая заставит команду работать лучше. Расстрелял пол-поля, аккуратно вычеркнул каждую клетку и выяснил, что корабля в этом квадрате нет вообще. Ни одного. Я всё это время топил воду. Контекст: у меня сезонный бизнес, четыре смены по две недели, второй попытки в этом году не будет. Но история не про лагерь. Она вылезет в любой конторе. Постоянных людей в лагере почти не бывает, и это не провал найма, а свойство отрасли. Работать в лагере круглый год — надо очень любить природу, чужих детей, хронический недосып и ежедневную экспертизу от каждого клиента. У него ведь есть ребёнок, значит, он разбирается в детях; он сам был в лагере в девяносто восьмом, значит, разбирается в лагерях. Людей, которым такой набор в радость, немного. И на сезонном работнике всё прозрачно. Он приходит на две недели и уходит: никакого вестинга, никаких «через три года ты вырастешь», никакой годовой премии. Горизонт короче любой схемы, которую я мог бы придумать. Теперь про диссонанс. Мне очевидно: вложимся в продукт, клиентов и процессы — заработаем больше. Сотруднику это не очевидно никогда, даже если объяснять открыто и по-человечески. И дело не в том, что я плохо объясняю. У меня верх не ограничен, и низ тоже мой. У него верх закрыт ставкой. Его дополнительное усилие превращается в мою прибыль, а не в его деньги. Он не тупит — он правильно считает. Тупит тот, кто пятый год объясняет. Второй слой. Деньги почти все называют главной мотивацией — и почти ни у кого они ей не являются. В больших выборках связь зарплаты с удовлетворённостью работой болтается около нуля. Просто это единственная формулировка, которую не стыдно произнести вслух. Дальше я честно перебрал всё, что обычно предлагают. Прицельно, по клеткам. Е3. Дать долю. Мимо. Дали. Человек получил направление, маркетинговый бюджет и гигиенический минимум сверху, чтобы не голодал. Через год: бюджет сожжён, результат на уровне прошлого года, партнёр тихо вернулся в статус обычного сотрудника, а я остался с занятым слотом. Задним числом всё понятно: я отдал долю в апсайде и оставил себе весь даунсайд. Это не мотивация, это опцион, купленный за мои деньги. Свои триста тысяч в маркетинге тратят иначе, чем чужие три миллиона, и никакие ценности этого не отменяют. Я, конечно, мудак. Но мудак типовой, серийной сборки: схему я не выдумал, я её прочитал. Мы все читали одни и те же книжки, и покажите мне того, кто ни разу не пробовал «дать долю и зажечь». Ж2. Пусть команда сама делит бонусный фонд. Мимо. Красиво на бумаге, там даже слово «доверие» есть. В реальности люди поделят поровну и не будут конкурировать. И правильно сделают. Я заплачу и не получу ничего, кроме приятного ощущения прогрессивного руководителя. А9. Пусть сами назначают себе зарплату. Ранил? А нет - Мимо. Такое проводилось, и работает не так страшно, как кажется: люди ставят себе примерно рынок, чаще ниже — публично переоценить себя страшнее, чем недобрать. Но меняется процедура, а не структура. Верх по-прежнему закрыт, риска по-прежнему нет. Я бы поменял ритуал и остался при своём. Общий тест на любую такую схему: если у человека нет способа проиграть, ты купил ему лотерейный билет за свои деньги. Как бы это ни называлось на словах. Компанию тут удобно увидеть как казино. Играю я: мои фишки на столе, мой сезон. Сотрудник — крупье. Ему платят за то, что раздача идёт по правилам, и выпало ли моё число, ему совершенно всё равно. Чаевые с выигравшего — нормально ровно до тех пор, пока крупье не начал раздавать карты в свою пользу. А бирюзовые книжки уговаривают крупье почувствовать себя игроком, не дав ему ни фишек, ни риска. Ненадолго получается — на молодости и энтузиазме. Потом человек замечает, что выигрыш забирают без него. Отсюда вывод, который мне самому не нравится: за «не испортить» доплачивать нельзя. Как только за соблюдение регламента появляется премия, регламент превращается в опцию с ценником — а раньше вариант «не сделать» вообще не рассматривался. И убрать надбавку потом невозможно: через сезон она читается как часть ставки, а её отсутствие — как штраф. И последнее. Если очень хочется, чтобы кто-то радовался твоему приходу, ждал у двери и был абсолютно счастлив от одного брошенного мячика, — это не сотрудник. Это собака, и её вполне можно завести, я узнавал. А сотрудник продаёт работу. Преданность в комплект не входит, её не отгружают ни за деньги, ни за долю, ни за миссию. Полтора часа я искал дилера мотивации. Или может все-таки Ж8?

А потом я вспомнил про данбаровские слои и слегка развеселился. Десять — это ровнёхонько между той пятёркой, которой звонят в три ночи, и той пятнадцаткой, с которой ужинают. То есть у меня сейчас ровно столько людей, сколько предусмотрено конструкцией. Заводские настройки. Чё, поверил, что я это вспомнил? Ни хрена я не вспомнил. Я это наковырял, пока писал статью. Но звучит же отлично — будто я умный и начитанный. В целом красиво получилось. Провёл деноминацию, выкинул фантики, сижу над своими золотыми, как Буратино на Поле чудес. А помнит про тебя касса Знаешь, кто помнит про твой день рождения без всяких напоминалок? Банк. Стоматология. Автосервис. Барбершоп, в котором ты стригся один раз в позапрошлом году. Помнят лучше друзей, поздравляют раньше матери и прикладывают скидку десять процентов до конца недели. И это, если разобраться, самые честные отношения на рынке. Обеспечение полное с обеих сторон: им нужны твои деньги, ты про это знаешь, они знают, что ты знаешь. Никто никого не обманывает. Единственные, кто про тебя стабильно помнит, — те, кому ты можешь занести. Теперь про меня. Я тебе «С Яблочным спасом» не шлю. У меня поизящнее: я что-нибудь пишу раз в неделю. Чтобы ты не забыл, что я есть. Полторы тысячи слов о том, как обесценилось человеческое внимание, написаны ровно затем, чтобы их прочитало побольше людей. Чтобы ты задержался, узнал себя, кивнул и, если очень повезёт, переслал кому-нибудь со словами «прямо про нас». Ты дочитал до этого места. Значит, купюра прошла. Свежая, хрустящая, ничем не обеспеченная. Двухсот часов я тебе не отдал — отдал восемь минут, и то не своих. Ставку по этому рынку никто не поднимет. Регулятора нет, лицензия не нужна, станок стоит у каждого. И печатают все, включая тех, кто пишет статьи о том, как это плохо. Дальше по законам жанра я должен тебе что-нибудь продать. У меня есть что: детский лагерь, школа программирования, интегратор, который поставит тебе телефонию. На худой конец могу поздравить с Яблочным спасом. Всё это пройдёт мимо. Я только что подробно объяснил, что моя валюта — фантик, а теперь собираюсь этим же фантиком с тобой расплатиться. Не возьмёшь. Да и не перешлёшь ты эту статью никому. Подумаешь «прямо про нас», на секунду даже вспомнишь конкретного человека, которому её стоило бы отправить. И не отправишь. Почему — мы с тобой только что и разбирали. Поэтому скажу коротко и по делу. Я знаю, где наливают в канистры.

Инфляция, которую не победит даже Набиуллина Помнишь, как это было до массовых рассылок? Телефон уже есть, связь ещё дорогая. Кому-то ты звонишь — коротко, потому что минуты капают. Кому-то набираешь SMS руками, на клавиатуре, где до буквы «с» надо дожать цифру четыре раза. Человек двадцать за вечер, и то подвиг. Потом связь подешевела, а телефоны научились рассылать. И началось. Тридцать первого декабря вечером ты открывал книгу контактов, ставил галочку «выделить всех» и отправлял «С Новым годом, счастья, здоровья». Полторы тысячи человек за одно нажатие. Всем одинаковое. И тебе в ту же ночь прилетало столько же — счастья, здоровья — от людей, чьи фамилии ты не мог вспомнить года три. Потом пришли мессенджеры, и предыдущий этап начал выглядеть скромно. Мессенджеры принесли праздники. Яблочный спас. Медовый спас. День рыбака. День работника лёгкой промышленности. Крайне важные даты, о существовании которых я не подозревал, пока меня с ними не начали поздравлять малознакомые люди. Плюс появилась возможность креативить: гифки, открытки с блёстками, стишки. Креативить всем лень, поэтому по стране ходило от силы две-три картинки. Один и тот же котик с шариками прилетал тебе от тёщи, от бывшего одноклассника и от поставщика картриджей. Я тогда не понял, что это симптом. Я подумал — надо и мне. Купюра, за которой ничего не стоит Раньше контакт стоил дорого. Междугородний звонок — через телефонистку и по счётчику. Открытка — купить, подписать, донести до ящика, дождаться, пока дойдёт. Прийти на день рождения — отдать вечер и половину следующего дня. Цена была высокая, поэтому купюра что-то значила: потратился человек — значит, ты ему правда был нужен. Есть такой дядька, Джеффри Холл, профессор из Канзаса. Живой, работает. Он взял и посчитал дружбу в часах, потому что учёные считают всё, до чего дотянутся. Пятьдесят часов вместе — и вы уже не просто знакомые. Девяносто — друзья. Больше двухсот — близкие друзья. Двести часов. Восемь суток подряд, если не спать. И самое неприятное в его выкладках: переписка в этот счёт почти не идёт. Сообщениями можно поддерживать то, что уже построено; построить ими нельзя ничего. Типа, заходишь в магазин, оставляешь на кассе сто рублей и выходишь с пустыми руками. И так каждый праздник, всю жизнь. Поздравить двести человек дешевле, чем поздравить одного: одного надо выбрать, вспомнить, что у вас общего, придумать формулировку. Двести выбирать не надо, их надо выделить. Дальше механика простая, её понимает каждый, кто хоть раз задумывался, откуда берутся деньги. Их печатают. Печатает государство, у него станок. И если печатать много, а товаров в стране больше не становится, происходит понятная вещь: карманы полные, купить нечего. Со вниманием ровно то же самое. Контактов стало в сто раз больше. В сутках по-прежнему двадцать четыре часа . Сто пятьдесят и ни одним больше Есть ещё один дядька, Робин Данбар, англичанин, антрополог. Он придумал число сто пятьдесят. Именно сто пятьдесят, а не сто пятьсот. Примерно столько людей человек способен держать в голове как живых знакомых: помнить, кто это, как у него дела и как он относится к остальным. Больше не влезает. Мозг такой, претензии не принимаются. Потом за это число взялись те, кому вечером после работы было нечего делать. Не знаю, на что они рассчитывали — на нобелевку или просто дома скучно, — но раскопали интересное: сто пятьдесят делятся на слои. Пятеро — те, кому звонят в три ночи. Пятнадцать — те, с кем ужинают. Полсотни — те, кого зовут на свадьбу. Остальные — лица, к которым ты в состоянии прикрутить фамилию. Слои при этом не растягиваются. Телефонная книга растёт, слои стоят. Входит внутрь новый человек — кто-то из старых оттуда молча выдавливается, как пассажир в китайском метро в час пик. В телефоне полторы тысячи. В голове помещается сто пятьдесят. Всё остальное — отношения, которых нет. Люди, кстати, сообразили раньше, чем до этого добрались институты с опросами. Опросы потом подтянулись: половина взрослых говорит, что общаться хочет дозированно — иногда с людьми, иногда без. Формулировка в отчёте деликатная, смысл простой: входящий поток перестали пускать целиком, потому что в потоке ничего нет. Валютный контроль, который каждый вводит у себя дома. Чем набит кошелёк? Отношения-подписка. Ты уже не помнишь, зачем подписался, но продолжаешь платить — вниманием, лайками, «с днём рождения!» раз в год. Отписаться неловко, человек ведь ничего плохого не сделал. Отношения по геолокации. Были соседями — дружили. Были коллегами — обедали вместе. Переехал, уволился, и выяснилось, что дружил ты с адресом. Отношения «на всякий случай». Контакт не удаляешь: вдруг пригодится. Складское хранение людей. Склад платный, аренду вносишь тем, что раз в год пишешь ему что-нибудь бессмысленное. И главный тип — отношения по инерции. Всё давно закончилось, уведомление никто не разослал. Тело движется, потому что его когда-то толкнули. Созваниваетесь раз в полгода, говорите «надо бы встретиться, пивка попить», оба виртуально киваете и оба через три секунды об этом забываете. Ну почему мне должно быть плохо, чтобы дяде Боре было хорошо?! У ослика Иа на день рождения был лопнувший шарик и пустой горшок. Подарки, прямо скажем, так себе. Ослик был совершенно счастлив, потому что Винни с Пятачком пришли к нему ногами, через весь лес, и убили на это полдня. Сегодня Иа получил бы сорок сообщений с одним и тем же котиком, пару штук «обнял, поднял» и, в самом удачном случае, кружочек в ТГ от Пятачка. Секунд на девять. Держится вся конструкция на страхе. Не пришёл на день рождения, не позвонил, и в голове запускается: как он теперь? Обиделся. Вычеркнул. Сидит и думает, что я за человек. А он не сидит и не думает. Ему прилетело сорок поздравлений, тридцать восемь одинаковыми картинками, и он не помнит, кто именно прислал. Если подойти и спросить прямо — слушай, нормально, что я не пришёл и даже не позвонил? — он удивится вопросу. Нормально, конечно. Он и сам, если честно, к тебе не собирался. Забавная асимметрия. Отправитель уверен, что поддерживает отношения. Получатель удаляет, не дочитав. Оба про это знают, оба продолжают, и первым никто не признаётся. Полезные люди Нетворкинг. Слово, после которого хочется помыться, вытереться спиртом, помыться ещё раз и протереться спиртом уже изнутри. Завтрак, на котором тридцать человек по очереди объясняют, чем они полезны, и расходятся с горстью визиток. К вечеру уже не разобрать, кто из них возит грузы, а кто натягивает потолки. «Давайте на связи» — вежливая форма «я пока не понял, нахрена ты мне нужен». Термин «полезный знакомый» вообще людоедский, если вслушаться. Человек лежит в ящике, как отвёртка: достанем, когда пригодится. Не пригождается почти никогда, потому что про отвёртку ты забываешь ровно в тот момент, когда закрываешь ящик. Механизм здесь вывернут наизнанку: чем толще стопка визиток, тем твёрже ощущение, что у тебя есть ресурс. И тем меньше шансов, что кто-нибудь из этого ресурса возьмёт трубку. Деноминация У меня на поздравлениях был отдельный пунктик. Святое дело: забыл — виноват. Поэтому календарь, напоминания, заготовленные формулировки на все случаи жизни. Продолжалось это до тех пор, пока не выяснилось, что большинству оно не нужно, а кое-кого откровенно напрягает. И есть ещё вещь, которую замечать неприятно. Когда-то это был разговор. С человеком, которого рад слышать, на полтора часа, ни о чём и обо всём. Потом разговор усыхает до дежурного набора. «Ну как ты?» — «Да нормально, работаю». — «Ну и славно». — «Надо бы созвониться». — «Обязательно». Чем это отличается от голосового бота, который бодро сообщает: «Здравствуйте, я из школы барабанов, у нас открыт набор!»? Тем, что боту за это хотя бы платят. И я перестал. Специально ничего не решал, манифестов не писал — само сошло на нет. Календарь стёр. Осталось человек десять: звоню, когда вспомню, иногда кого-то забываю, и ничего страшного не происходит.

Сказка про Копилочку Жил-был добрый молодец. Не Иван-senior, не Иван-junior — так, Иван-middle. Дело своё имел, руки из плеч росли, голова варила, а денег в кармане звенело негусто. Оно и понятно: был Иван честный, старательный и — вот это главное, вот это его и сгубило — очень уж хотел, чтоб его любили. Не деньгами хотел, а любовью. За такими к обеду очередь стоит с пустыми мисками. И приходит к нему однажды человек хороший. Не то заказчик, не то партнёр, не то «полезный знакомый» — по нынешним временам не разберёшь, у них у всех одна морда, светлая да сытая. Приходит и заводит елейным голоском: — Здравствуй, Иванушка. Слыхал я, мастер ты знатный, каких поискать. Есть у меня для тебя работёнка — золотая, не работа, а песня. Денег, правда, не дам. Сам понимаешь: времена, кризис, ставки, то да сё, у самого дети, ипотека, яхта не докрашена. Но! — и палец к потолку тянет, будто там ответ записан. — Дам тебе кое-что подороже золота. И достаёт из-за пазухи копилочку. Глиняную, маленькую, свинку с пятачком, до того милую, что у Ивана аж защемило под ложечкой. — Держи, — говорит. — Волшебная. Всё, что недополучишь, всё, что задаром сделаешь, всё, чем поступишься, — кидай сюда. И вернётся сторицей. Это ж в опыт. В карму. В репутацию. В связи. Погоди чуток — озолотишься так, что меня же и наймёшь. Взял Иван копилочку. А чего не взять — красивая. И, главное, бесплатно. Дзынь Сделал Иван первую работу. Хорошо сделал, на совесть, ночей не спал. Приходит за деньгами — а ему уже улыбаются во весь рот: — Денег нет. Но ты пойми, какой это кейс! Это ж тебе в портфолио! Тебя теперь весь рынок знать будет. Да за такую строчку в резюме люди приплачивают, а тебе задаром! Вздохнул Иван, полез в карман — а там пусто, деньги-то мимо прошли. Ну и бросил в копилочку то, чего недополучил. Звякнуло приятно. Свинка будто пятачком улыбнулась. «Ничего, — думает Иван, — зато опыт. Зато в копилочку». Приходит второй — этот с глазами большими, честными, как у теля́ перед бойней: — Ты мне сейчас по-дружески, по-соседски, по-человечески, а уж я тебя потом озолочу! Знал бы ты, какие у меня связи! Я тебя таким людям порекомендую — сам обомлеешь! Деньги? Да что деньги между своими! И опять Иван сделал. И опять не заплатили. И связи те, к слову, оказались такие же голодные, как он сам, — они друг другу Ивана и рекомендовали, по кругу, как переходящий вымпел. Брык в копилочку. Свинка потолстела на палец. Пришёл третий, деловой, без сантиментов: — Демпингуй, Ваня. Скинь цену вдвое, а лучше втрое. Зайдёшь на рынок, наберёшь оборотов, имя сделаешь — а там уж поднимешь ценник. Это не убыток, это инвестиция в себя! Кто ж на старте зарабатывает? Скинул Иван цену. Наработался до кровавых мозолей, получил половину того, что стоил, а вторую половину — сам знаешь куда. Дзынь. И повелось. Что ни сделка — то невыгодная. Что ни невыгодная — то «зато в копилочку». Работал Иван как конь, а богател как копилочка. Точнее: богатела копилочка. Иван худел. «Погоди ещё чуток» А копилочка росла. И вот что чуднó: чем больше становилась, тем громче звенела и тем слаще пела. Проснётся Иван ночью от голода, живот к спине прилип — а она ему ласково из угла: — Спи, Иванушка, спи, родненький. Погоди ещё чуток. Вот наберётся во мне доверху — и заживёшь по-царски. Дом купишь. Отдохнёшь. Детей выучишь. Всё будет хорошо. Вот-вот. Уже почти. Ещё капельку. И Иван верил. Ляжет, потуже поясом подтянется — и верит. А как не верить-то? Вон она какая большая. Столько в неё вложено — не может же быть, что зазря. Это ж как признать, что три года сам себя обкрадывал. Легче поверить свинье. Была свинка с кулак — стала с собаку. Была с собаку — стала с телёнка. И аппетит рос быстрее боков. Раньше просила лишнее — что не доел, что не дозаработал. Потом принялась за нужное: рубаху новую не купил — в копилочку; сапоги прохудились — потерпишь, зато в копилочку. А там дошла и до последнего. Свинячье слово Настал день — пришла нужда. Настоящая, злая, с зубами. Аренду плати, работникам зарплату отдай, а дома дети сидят, в рот заглядывают. Полез Иван по сусекам — пусто. По карманам — моль да крошки. И вспомнил про копилочку. Подходит — а она уж со взрослую свинью, откормленная, лоснится боками, пятак влажный, глазки маленькие, хитрые, сытые. — Слышь, матушка, — говорит Иван. — Отдай хоть немного. Детям на хлеб. Самую малость. Я ж тебя вон сколько кормил, три года от рта отрывал. А свинья глазки прищурила и — ласково, по-матерински, аж противно: — Ах, Иванушка. Ну куда ж ты заторопился? Не затем я копила, чтоб отдавать. Это ж на будущее, на светлое. Разобьёшь сейчас — всё погубишь, все труды псу под хвост. Ещё немножечко потерпи. Ещё одну сделочку невыгодную сделай, ещё смену задаром отработай — и уж тогда-а-а... — Да когда «тогда»?! — взвыл Иван. — Я три года это «тогда» жду! Дети с голоду пухнут, жена смотрит волком! — А ты потерпи, — зевает свинья сыто, аж челюсть хрустнула. — Опыт бесценен. Карма отзовётся. Связи сработают. Вот тебе честное свинячье слово. — И бочок к нему поворачивает, кормить требует. — А теперь неси сюда последнее. Что там у тебя осталось? Сон? Здоровьишко? Годы молодые? Совесть, может, ещё цела? Давай-давай, не жмись. В копилочку. И — вот же наваждение — понёс Иван. По привычке. Руку уже протянул. Как оно лопнуло Да только раздулась свинья к тому времени так, что в хату не помещалась. Пёрла боками в стены, головой в потолок, пятаком в оконце. Жрала и жрала, жрала и жрала: сон Иванов сожрала, здоровье сожрала, молодость сожрала, а любовь тех, кто рядом был, — и ту сожрала, потому что кто ж такое рядом выдержит. И раздулась до того, что затрещала по швам. Глина-то тонкая, дешёвая — не на такую жадность рассчитана. А Иван и разбить-то её не успел. Не его была воля, не его сила, не его выбор — он бы, может, ещё кормил да кормил, дурак дураком, хоть и middle. Она сама. Как ахнет! Как лопнет! Черепки по всей избе, пятак в стену впечатался, ошмётки до сеней долетели. Осела пыль. Кинулся Иван к осколкам, руки трясутся, разгребает: ну где, где золото моё, где опыт конвертированный, где карма отзывчивая, где связи наработанные? А там — пусто. Ни монетки, ни полушки. Черепки, фантики да бумажка сложенная. Развернул — а на ней его же рукой, три года назад, размашисто: «Зато в копилочку». И всё. Больше ничего копилочка не сберегла. Да и не собиралась. iМораль Сидит Иван на черепках, дурак дураком, и вроде уж всё понял, вроде дошло наконец до самого донышка. Да только слышит — стучат. Заходит человек хороший. Не то заказчик, не то партнёр, не то «полезный знакомый» — светлый да сытый. И достаёт из-за пазухи копилочку. Маленькую. Глиняную. Милую. — Здравствуй, Иванушка! Работёнка есть — золотая, не работа, песня. Денег, правда, нет, но... И руку тянет — да только не Иван уже. Иван-то давно черепки собрал. Это ты руку тянешь. Копилочку берёшь. Милую. Глиняную. Маленькую. Копилочка — это когда ты работаешь на свою будущую бедность и называешь это опытом.

60 лет учёные искали, чем измерить ответственность. И сдались Все вокруг талдычат про софт-скиллы. Прокачивай коммуникабельность, развивай харизму, качай эмоциональный интеллект — будто это гантели, а не слова, значения которых никто не может внятно объяснить. Я и сам этим грешу, чего уж. Но есть во всём этом наборе одна-единственная вещь, которая меня реально волнует, а не просто красиво звучит на конференции. Ответственность. И не в высоком смысле, а в самом что ни на есть шкурном. Ответственность — это когда ты можешь бросить в человека задачу и дальше спать спокойно, потому что знаешь: сделает. Не «поковыряется». Не «будет в процессе». А сделает то, что нужно, а если не сможет — скажет заранее, а не поставит перед фактом за день до дедлайна. Всё. Вот весь мой запрос к мирозданию. И вот именно это — самый дефицитный ресурс на планете, редчайший, как совесть у коллектора. Расскажу свежую историю, с пылу с жару. Нужен был человек на объект — реально съездить, посмотреть, снять ситуацию и написать по ней документ: что есть, что делать, куда двигаться. Работа интеллектуальная и в какой-то мере творческая. Взял старого проверенного подрядчика, руки на месте. Берётся! С энтузиазмом, аж подпрыгивает — да, да, да, всё сделаю. И вот тут я лоханулся, потому что не расчитал главного: кажется, он был готов взяться вообще за что угодно. Голодный в моменте, хватал любую подвернувшуюся задачу, на лету, как чайка — не глядя, потянет или нет. Я ему русским по белому, несколько раз: результат твоей работы — документ, мы проектное обследование делали. Съездить это полдела, суть в бумаге. Он кивает: без проблем, я Васю подключу, Вася оформит. Мне-то похер, хоть Вася, хоть Петя, хоть Человек Паук — мне нужен результат на бумаге, а не поимённый список исполнителей. Ну, думаю, договорились, взрослые же люди. Итог, я думаю, ты уже угадал. Съездил. На объекте, надо полагать, лично убедился, что объект существует и стоит на месте — важное открытие. А документа нет. Ни строчки. Зато через недельку звонок: где деньги за выезд? Я ему - дружище, там твой Питер (Паркер) что ты взял в союзники, какой-то херни наговорил, Заказчик в ужасе, звонил и спрашивал - А товарищ то вообще в адеквате? Так наш герой отвечает - Так это я ездил, Питера по плану мы потом должны были включить. Но щас хочу денег за поездку. Ножками сходил, время потратил, а вы тут кобенитесь. И в этом весь номер — он на голубом глазу уверен, что поработал. В его картине мира работа — это движение тела в пространстве, а не результат. Пошевелился — молодец — заноси. Типа расходы, то были. Я предложил тогда возместить расходы обоюдно, я за бензин, он за просранный проект. Не договорились, больше работать не будем, жаль, чувак и вправду был с руками из нужного места. И вот тут — стоп, важное. Я сначала психанул на «безответственного мудака», а потом остыл и подумал: А виноват ли он вообще? Он монтажник. Мыслить проектно, писать документы, держать в голове образ результата — не его профессия и не его беда, это как обижаться на дрель за то, что она не забивает гвозди. Неумение — это не безответственность. Это просто неумение, разные вещи. Безответственность была раньше и в другом месте. В той самой секунде, когда он с горящими глазами сказал «да, да, да, берусь», прекрасно ощущая, что не тянет (а может и не ощущая). Вот он, момент преступления. Ответственный человек на этой развилке говорит короткое и неприятное «это не моё» — и всё, титры, никто не пострадал, все разошлись довольные. А сказать «берусь» в надежде, что как-нибудь рассосётся, Вася (ой, Питер) вывезет, звёзды сойдутся, — это и есть корень всей безответственности, замаскированный под похвальную готовность и энтузиазм. Самый безответственный поступок в этой истории случился в самом начале, когда все ещё улыбались и жали друг другу руки. А теперь самое главное, ради чего я вообще всё это затеял. Пока задача катилась ровно, мой парень выглядел безупречно. Улыбчивый, деловой, «сделаем-не-вопрос». И — вот ключевое — ответственный человек на его месте на этом этапе выглядел бы точно так же. Абсолютно неотличимо. Оба кивают, оба понимают, оба «в процессе». В том и подлянка: пока всё хорошо, святой и раздолбай на одно лицо. Разница вылезает наружу ровно в ту секунду, когда настает жопа. Вот тогда один говорит «я накосячил, вот как чиню», а другой ищет, на кого спихнуть, и репетирует, как половчее выставить счёт. Ответственность вообще не про то, как человек ведёт себя, когда всё хорошо. Когда всё хорошо — все, сука, молодцы. Ответственность — это исключительно про поведение в аварийном режиме. И засада в том, что протестировать её заранее нельзя: она проявляется только на аварии, когда чинить уже поздно. Отсюда и вечная человеческая мечта — найти способ измерить эту дрянь на входе, до катастрофы. Прибор бы, лакмусовую бумажку: приложил к кандидату, а она синеет — надёжный, краснеет — беги. И чего только не изобретали. В резюме в графе «ответственный, стрессоустойчивый» пишет каждый первый — толку с этой графы ноль, потому что её заполняет и святой, и клинический долбоёб, причём долбоёб обычно с большей уверенностью. Психологи шестьдесят лет клепали шкалы ответственности — американские, турецкие, китайские, с умными таблицами — и договориться между собой так и не смогли, каждая новая начинается с «все предыдущие кривые, поэтому вот моя». То есть даже мужики в белых халатах, посвятившие этому жизнь, тихо расписались в бессилии. Но лучший аттракцион человечество устроило в средневековье, когда ответственность решили не измерять, а вбивать. Через страх и публичное унижение. Розги на площади, колодки, позорный столб — вот это всё. Логика железобетонная: опозорь одного при всём честном народе, и остальные, глядя на его муки, преисполнятся сознательности. Красиво же. И знаешь, насколько это сработало? А никак. Публичные казни в Англии собирали толпы до сотни тысяч рыл, которые приходили не устыдиться и проникнуться, а поржать, попить пивка и купить пирожок. Полный аншлаг, атмосфера ярмарки. А в самой этой толпе, пока вешали вора, деловито работали карманники — обчищали зевак, пришедших поглазеть на казнь таких же карманников. Художник Хогарт зарисовал этот дивный парадокс ещё двести пятьдесят лет назад с прямым выводом: виселица не пугает ни одну живую душу, если воры спокойно чистят карманы прямо на показательной казни воров. Позор не воспитал никого. Он просто стал бесплатным развлечением. А теперь угадай, кто с чувством собственного морального превосходства реанимировал эту средневековую забаву в наши дни. Мы. Открой любую соцсеть — и вот они, те же колодки, только теперь площадь размером с планету. Провинился человек — толпа сбегается не разбираться, а линчевать: с гиканьем, репостами и запасом попкорна. И работает всё ровно как в восемнадцатом веке — то есть никак. Опозоренный либо ломается непропорционально своему грешку, либо, если ушлый, конвертирует позор в подписоту и делает на своём падении карьеру. Ответственности из этого цирка не рождается ни грамма. Потому что — и вот теперь мы у сути — ответственность живёт ровно там, где на тебя никто не смотрит. А любая порка, хоть розгами на площади, хоть тредом на три тысячи комментов, наоборот, требует полного зала зрителей. Это не просто разные вещи. Это прямые противоположности, и одно другим не лечится в принципе, сколько ни секи. Вот к чему всё сходится, и вывод получается не тот, которого ждёшь. Мы отчаянно хотим бирку — циферку, галочку, строчку в резюме, публичную порку для острастки, — любой внешний способ разложить людей на надёжных и ненадёжных, не приходя в сознание. А его нет. Не потому что мы плохо искали, а потому что ответственность в принципе не живёт снаружи, её нельзя ни измерить прибором, ни вбить страхом, ни считать по лицу. Она вообще проявляется только в один-единственный момент — когда всё уже полыхает, инструкции побоку, награды не светит, и рядом нет ни одной живой души, чтобы увидеть и похвалить. И вот тут человек либо тушит пожар, потому что это его пожар, либо ищет, на кого спихнуть ведро. Так что единственный работающий детектор ответственности — это, увы, сама катастрофа. Дешевле было бы методикой на бумажке. Но бумажка врёт, а горящий объект — никогда.

Не наебёшь — не проживёшь. Нобелевская премия 2001 года И вот честный ответ на вопрос «что делать». Честность как добродетель не работает — я пробовал, покупатель уходит. Враньё как у всех — дорога в никуда. Остаётся конструкция: устройство отношений, при котором обманывать технически сложно, а проверять легко. Только я тебе скажу неприятное — моя собственная конструкция пока проигрывает. Подробный договор, статьи, видео — всё это читают после трёх дней слёз, а не до. Конструкция без посредника упирается в то, что её никто не изучает. Поэтому остаётся последний фильтр — сама аудитория. Машину в итоге купил мужик, который сам когда-то продавал тачки. Посмотрел двадцать минут, кивнул: нормально следили. Цена окончательная? Окончательная. Берём. Не торговался. Уходя, объяснил почему: «Захочу поторговаться — пойду к тем, у кого не битая, не крашеная. Там точно есть за что снижать». Честный рынок сам не появится — структура не позволит. Но покупатель, который не ищет волшебную таблетку, существует. Он просто не ходит по осмотрам с микрометром. Это и есть твоя аудитория. Если, конечно, ты готов работать с теми, кто не верит в шейхов из пустыни.

Не наебёшь — не проживёшь. Нобелевская премия 2001 года Я продавал машину. Трижды. Каждый раз одно и то же — добровольный душ из помоев. Не потому что машина была плохая. А сам факт продажи делает тебя виноватым. Честно написал про бампер — чиркнули на парковке. Написал про стекло — прилетел камень. Думаешь, оценят. Первый приходит с микрометром. Это реальный жанр на YouTube — мужики, которые едут смотреть машину как на допрос. Измеряет покрытие, находит перекрас, который ты сам указал в объявлении, и хочет скидку двадцать процентов за это открытие. Второй с порога: «Почему продаёте?» — с интонацией, из которой следует, что ты был обязан ездить на ней до гроба. Третий пишет: «Реальная цена?» Да, реальная. «Ну сколько скинете?» Ноль. «НОЛЬ?» Да — потому что я сразу написал ту цену, за которую продаю, а не ту, за которую торгуюсь. У покупателя в голове живёт образ. Идеальная машина — ездила девочка, десять лет, десять тысяч километров, только на маникюр. Или, если машина дорогая, — досталась от арабских шейхов, которые дважды прокатились по пустыне, поленились мыть и бросили ее там. Перекупу скинули координаты: иди, забери. Красивый, логичный и полный пиздёж. Реальная машина — на которой ездил, обслуживал, про дефекты которой честно написал — в этот образ не вписывается. Поэтому ты по умолчанию жулик. А потом наступает вторая стадия. Если берут за наличные — надо бежать к банкомату держать за руки вместе с покупателем. Прямо сразу, не отпуская. Иначе — риск продать авто за билеты банка приколов, а машина уже уехала. Ты честно продал, честно описал, честно назвал цену — и финишируешь забегом до банкомата, как будто это ты сейчас кого-то обворовал. В 1970 году американский экономист Джордж Акерлоф написал статью на восемь страниц. Три журнала отказались ее печатать (мы тут с ним похожи) — слишком тривиально. Потом всё-таки опубликовали, а в 2001-м дали за неё Нобелевку. Статья называлась «Рынок лимонов». Лимон на американском — тачка, которая выглядит нормально, а если подойти к вопросу с эндоскопом, то не нормально. До Акерлофа экономисты жили с красивой галлюцинацией: рынок саморегулируется, цена отражает качество, невидимая рука всё расставляет по местам. Акерлоф показал, что саморегуляция действительно работает. Только в другую сторону. Механика такая. Продавец знает про машину всё, покупатель — ничего. Покупатель это понимает и требует скидку на случай, если попадется лимон. Владельцу хорошей машины эта цена невыгодна — он уходит с рынка. Покупатель снижает ожидания ещё сильнее, и с рынка уходит еще одна порция нормальных машин. По спирали вниз. Остаются — лимоны. Рынок регулирует качество — вниз. Без злого умысла, просто потому что одна сторона знает больше другой. За это и дали Нобелевку. Не за машины — за открытие, что асимметрия информации ломает саму логику рынка. И что честность в такой системе — проигрышная стратегия. Не мы такие, жизнь такая. Статистика в подтверждение: 57% российских покупателей столкнулись с техническими проблемами уже после покупки подержанной машины. При этом реально проверяют техническое состояние перед сделкой единицы. Все знают, что обманут. Никто не проверяет. Все надеются. Запомни слово «надеются» — оно нам ещё пригодится. Теперь смотрим шире, потому что машины — это только тренировочный полигон. Пытались подключить симку в далекой деревне, где массово водятся дроны и не водится хороший интернет. Оператор из альтернативных, обещание красивое: работаем без блокировок. Абонентка нормальная. Подключение — 8 500 рублей. Только тут выясняется деталь, которую никто не озвучивал: договор на подключение и договор на обслуживание — это два разных документа. Услуга подключения оказана, акт подписан. А то, что дальше ничего не работает — это уже к интересам национальной безопасности, техническим нюансам и высшим силам. Деньги остаются у оператора, симка — в ящике стола. Оператор, если называть вещи своими именами, продаёт не связь. Он продаёт подключение. И технически — не соврал ни разу. Или вот красный банк. Крупнейший в стране. Была у него рекламная кампания: «Честным быть выгодно». Красиво, убедительно. Я с этим банком соприкасался неоднократно, и каждый раз условия менялись после подписания — тихо, строчкой в уведомлении, которое прилетает в приложение в пятницу вечером. Другой процент, другая комиссия, другой пакет услуг. Всё законно: право менять условия по уведомлению прописано в договоре, страница 34 из 47. Банк прекрасно знает, что до страницы 34 никто не дойдёт. Семь процентов россиян вообще не открывают кредитный договор перед подписанием. Ещё десять читают — и подписывают, несмотря на непонятные пункты. По страховым договорам условия внимательно изучает лишь половина. Трудовой договор при найме читает в лучшем случае каждый второй, и то по диагонали. Так что «честность» на билборде — это не честность. Это использование доверия как рекламного инструмента. Высшая лига. А теперь неудобная часть. Покупатель в этой системе — не жертва. Он соучастник. Он ищет подержанную машину в состоянии новой — хотя понимает, что так не бывает. Платит 8 500 за симку «без блокировок» — хотя понимает, что так не бывает. Верит банку с честным слоганом — хотя понимает, что так не бывает. Вот она, та самая надежда. В маркетинге у неё есть имя — волшебная таблетка. Рынок таблетку не производит, но исправно продает перспективы ее появления. Себестоимость надежды — ноль. Логистика — не нужна. Возврату и обмену не подлежит. Самый маржинальный товар из существующих. А когда надежда заканчивается, покупатель переобувается на ходу — начинается охота на ведьм. Теперь любое улучшение — улика. Закрасил скол — значит скрываешь что-то хуже. Менеджер слишком вежливый — значит разводит. Слишком дёшево — подвох. Слишком дорого — наглость. Конвейер по производству параноиков из нормальных людей, и они возвращаются на осмотры уже с микрометрами. У меня ИТ-лагерь. Договор — максимально подробный, каждый пункт объяснён человеческим языком. Отдельно, крупно, много раз написано, что происходит в первые три дня смены: адаптация. Ребёнок скучает по дому, звонит, жалуется, просится обратно. Это норма, это проходит, вот статьи, вот видео. Мы сняли десяток роликов и написали десяток текстов на эту тему. Договор не читает никто. Ролики не смотрит никто. Поэтому первые три дня каждой смены — это стабильный поток эмоциональных звонков от наших же клиентов. Тех, кто выбрал, оплатил и подписал. Претензии сводятся к одному: ребёнок хотел, чтобы было как дома, а у вас не как дома. Да. Это лагерь. Ровно это и было написано. Половина этих родителей потом молчит. Вторая половина пишет восторженные отзывы с формулировкой «всё произошло ровно так, как вы предупреждали, и мы прошли адаптацию гладко». То есть информация дошла — просто не через договор и публикации, а через личный опыт. Инструкция от жизни отличается тем, что жизнь сначала ставит двойку, а потом объясняет материал. В голове потребителя поставщик услуг по умолчанию говно. Не оскорбление — заводская настройка. Тот же механизм, что и с машинами: раз ты что-то продаешь — значит, что-то скрываешь. Акерлоф нашел болезнь, но не выписал лекарство. И продавец с покупателем тоже не справились. Пилюльку нашел третий. Когда покупатель и продавец системно пытаются наебать друг друга, появляется посредник, который зарабатывает на их взаимном недоверии. CarFax не сделал американских продавцов честнее — он просто показал покупателю историю машины, и почва для подозрений исчезла. Booking не делает отели лучше — он продаёт уверенность, что бронь можно отменить. Российские маркетплейсы продают не товары — они продают знание, что товар можно вернуть, если не подошёл. Любой успешный посредник на рынке с асимметрией информации торгует одним и тем же продуктом — спокойствием. Обрати внимание: не качеством, не ценой. Спокойствием. За снятую тревогу люди платят охотнее, чем за товар.

Говорить умеем. Разговаривать — разучились. Молчание — огромная сила. Надо его запретить, как бактериологическое оружие… / С.Д. Довлатов “Наши” В разговоре нельзя — «Не знать!» Такой вот негласный договор. Пауза — это некомпетентность. Поэтому «не знаю, давай разберёмся» заменяется потоком сознания, уверенным, гладким и бесполезным. Тема меняется, слова произносятся умные и правильные. Движение, при этом, нулевое — потому что никто не признается, что не понимает. Мы запутываемся в собственной некомпетентности и называем это дискуссией. Раньше люди умнели об друг друга. Буквально — два человека с незаконченными мыслями сталкивались, и получалось что-то третье, чего не было ни у кого до разговора. Что-то хорошее делается из ничего — именно поэтому оба должны признавать, что мало что знают, прежде чем начать копать совместно в эту сторону. Книги, лекции, подкасты — другое. Там умный говорит, ты слушаешь. Симплексная коммуникация, односторонняя. Потреблять готовое чужое — не то же самое, что производить новое вместе. Я бы обсудил — Когда именно мы договорились, что признавать незнание запрещено? А поговорить-то не с кем. Кажется, началось с телевизора. Кашпировский проводил сеанс 60 минут. Чумак — 8-10, ему хватало. Он заряжал воду, крем, даже для обуви. Свидетели рассказывали: порезы на ботинках затягивались. Сейчас экспертному рилсу нужно 90 секунд, что пояснить как заработать миллиард в три шага. И то много — не все досматривают. Скорее всего после первого, деньги рекой. Эксперт в кадре не может сказать «я не уверен» — он должен заполнить время смыслом. Неважно каким. Похрену, правда это или нет. Главное — уверенно. Настоящий специалист тот, у кого всегда есть ответ, главное чтоб паузы и колебаний. Ну хрен с ним, с телеком— пришли корпорации с тем же самым, только в другой упаковке. Там «берут на себя» и «прорабатывают вопрос». Там говорят «движемся в правильном направлении» — когда направления нет. Слышал байку про IBM? В какой-то момент сотрудники перестали задавать вопросы после общих презентаций. Сначала решили — хорошо, всё понятно. Потом поняли — народ боится казаться тупым. И стали проводить обязательную презентацию, объясняющую, что было на предыдущей. Выдумка? Возможно, но звучит узнаваемо. Хочется спросить кого-нибудь — Как так вышло, что признать незнание стало опаснее, чем нести уверенную чушь? А поговорить-то не с кем. Соцсети добили. Там нет кнопки «не уверен». Осторожная мысль не вирусится. Предположение = дизлайк. Зато уверенная хрень с интонацией откровения — летит. «Британские учёные» (на самом деле исследователи MIT Media Lab) выяснили: ложь достигает первых 1500 человек в 6 раз быстрее правды. 126 000 цепочек, 3 миллиона аккаунтов, данные с 2006 по 2017 — не пальцем сделано. И главное: боты тут ни при чём. Боты распространяли правду и ложь одинаково. Люди — нет. Сами люди репостят бред на 70% активнее. Кстати, сам так делал. Однажды попросили экспертный комментарий — стоимость выгорания разработчиков для российских IT-компаний. Я придумал цифры похожие на правду. Джун — 200-300 тысяч, мидл — до миллиона. Никто не спросил откуда. Звучало уверенно — значит, подсчитал. Напечатали, статья до сих пор висит на Компьютерре. Алгоритм просто ускоряет то, что мы сами выбираем. Реакцию вызывает не истина, а уверенность. Вакуум заполняется говном, под присмотром ИИ. Я вот хотел бы найти кого-то и пообщаться — А возможен ли вообще честный разговор в такой среде? А поговорить-то не с кем. Пишу этот текст — и понимаю, что сам в той же ловушке. Пишу не потому что есть что сказать прямо сейчас. Пишу потому что алгоритм любит регулярность. Типа охват. Потому что «нужен контент». Я такой же эксперт с 90 секундами эфира. Все мы немного «Кашпировский» — версия 2.0, вместо крема заряжаем вопросы во вселенную. По исследованиям (хрен знает каким), около 10% людей умеют по-настоящему слушать — то есть присутствовать так, чтобы слова другого реально меняли то, что думаешь ты. Остальные ждут своей очереди, сидя одним глазом в телефоне. Разговор превратился в очередь на трансляцию. Однообразно. Примитивно. Скучно. Напоследок — старый баян: «у современного человека концентрация внимания 8 секунд — у золотой рыбки 9 секунд». Цитировали все. Ссылались на Microsoft. Звучало убедительно и объясняло сразу всё. Одна проблема: исследования не существует. Придумали. Разошлось на миллионы — именно потому, что было сформулировано уверенно. Фейковое исследование о деградации внимания стало вирусным. Лучшей иллюстрации не придумать. Я столько слышал умных слов. И много раз кивал в ответ. Я ждал — появится таков, С кем говорить? Такого нет!

Нет, ты не понял. Дорого — это не всегда про деньги. Ублажая недовольных, взращиваем неблагодарных. Все говорят: продавай дорого. Маржа выше, клиент серьёзнее, бла-бла-бла. Никто не объясняет почему на самом деле. Я объясню — на примере своего лагеря. Потому что нигде контраст не бьёт так больно и так наглядно. Один ребёнок. Две недели. Комната под ремонт. К нам в АйДаКемп попал ребёнок. Обычный парень. Но из другой среды, с другими моделями поведения, специфичным отношением к правилам и своим пониманием того, что нормально, а что нет. Он не ломал намеренно — не было злого умысла, не было плана. Он просто не понял среду. И не попытался понять. Вместо этого начал переделывать её под знакомое — под то, как было дома. Сломанная мебель, содранные обои, остатки еды и мусор под кроватью — просто скидывал туда, и всё. Так было нормально. Дисциплина поехала первой, потом мелкие инциденты, потом комната отправилась под ремонт. Групповая динамика тем временем тихо смещалась — дети губки, а не фильтры. Впитывают всё подряд. Особенно в закрытой среде. В итоге мальчика отчислили. Решение принималось не единолично — у нас есть совет лагеря, который такие вещи разбирает коллегиально. По договору мы были абсолютно правы. Папа об этом, впрочем, не знал — он же не читал. Пассажир, которого взяли бесплатно Он попал к нам случайно. Друг позвал, мама друга заплатила за обоих — молча, без вопросов, полную стоимость и подписала договор. Адекватнейший человек. Как только приехал папа — всё встало на места. Человек, который не потратил ни рубля возмущался громче всех. «Я же Заказчик». Я спросил: Договор хоть читал? В ответ — молчание. Он его даже видел. А мама, молча оплатившая две путёвки, получила все претензии на себя — юридически она заказчик. По факту — крайняя. Как они теперь будут разбираться с ремонтом между собой — я искренне не знаю. Жалко её. Попробовали поговорить с папой нормально, объяснить что произошло и почему — и получил ровно то же самое, что видел в сыне. Те же реакции, та же логика, та же попытка переформатировать разговор под привычную схему: я главный, вы должны, мне не нравится. Дети — точная копия среды, которая их окружала до тебя. Шаблоны они не генерируют — привозят с собой. И никакой лагерь за две недели это не перепишет, особенно если родитель считает, что переписывать нечего. Это не история про плохого папу и странного мальчика. Это механизм. И у него есть цена. Цена — это не про маржу. Цена — это фильтр. Вот тут и начинается то, о чём никто не говорит, когда советует «продавай дорого». Когда человек платит осознанно — он уже принял решение. Изучил, сравнил, выбрал, вложился психологически до того, как отдал деньги. После оплаты ему важно, чтобы всё получилось. Он не разрушает среду — он её защищает. Потому что это его среда. Он за неё заплатил. Когда человек попадает к тебе бесплатно, по блату, в подарок, «ну раз уж всё равно» — у него нет этой связки. Получил продукт, не неся издержек за вход. Психологически он получатель, а не покупатель. А получатель всегда немного чувствует себя не на своём месте — и есть два способа с этим справиться: вписаться или начать доминировать, доказать себе, что среда не такая уж крутая, что тут всё фальшивое, что он ничуть не хуже. Угадай, какой выбирают чаще? Ницше называл это ресентиментом. Похоже на зависть — но другое. Человек не может получить то, чего хочет (вещь или эмоцию), и начинает убеждать себя, что оно плохое, а те, у кого оно есть, — дураки или жулики. В бизнесе это клиент, пришедший по скидке 70% и написавший гневный отзыв. Или партнёр, которому сделали уступку, а он годами давит на ту же точку, считая уступку слабостью. Ты думал, что делаешь одолжение — а создал человека, которому незачем ценить то, что ты делаешь. Среда и есть продукт Для трансформационных продуктов это особенно критично — лагерь, коучинг, мастермайнд, закрытый клуб, образование. Здесь среда и есть продукт. Программа, оборудование, вожатые, методология — это упаковка. Содержание — это кто сидит рядом с твоим ребёнком, какие у этого человека привычки, реакции, отношение к правилам. Именно это формирует опыт, референсные точки, модели поведения — то, что человек увезёт с собой. Один человек не из своей среды — и всё смещается. Поэтому когда мне говорят «продавай дорого» — я теперь всегда уточняю: маржу имеете в виду или фильтр? Это две разные цели. Маржа — деньги сейчас. Фильтр — это кто к тебе придёт, а это определит, каким будет продукт, а продукт определит, кто придёт в следующий раз. Петля. Раскручивается в обе стороны. Чувствовать себя умным Есть ещё момент, о котором вообще не говорят. Цена должна быть такой, чтобы заплативший чувствовал себя умным — не ограбленным и не халявщиком. Именно здесь возникает то, что гуру-маркетологи называют лояльностью, а нормальные люди — «порекомендую всем знакомым». Ограбленный уходит и молчит — или пишет отзыв. Халявщик уходит и молчит — неловко хвалить то, за что не платил. Умный рассказывает всем, потому что это подтверждает его выбор. Не призываю задирать цену до потолка — я о том, что цена это не только строчка в P&L. Это фильтр на входе. Думай о том, кто придёт за эти деньги, как будет относиться к среде, которую ты строишь. Будет ли он её защищать — или разрушать? Потому что среда — это самое хрупкое, что есть в любом продукте. И самое дорогое.

Кого ты реально наказываешь негативным отзывом? Я не большой любитель больниц. Но давеча совпало — два раза за один день. Утром детская, вечером взрослая. Обе плановые, обе по записи. Обе закончились одинаково. Утром — педиатр. Пришли вовремя. Сели ждать. Полчаса. Врача пару раз выглянула с дежурным «Щас-Щас». Почему «Щас» а не вовремя? — Никто не объяснил. Потом было что-то про срочного пациента. Может правда, я не знаю. Когда время уже вышло за любые разумные рамки, встали и ушли. Администратор догнала в коридоре. Пообещала. Перезаписала — формально, через два часа. Мы уже не планировали приходить, и она это, кажется, понимала. Но запись оформила. Для галочки. После чего вернулась к своим делам. Вечером — взрослая. Гарантийный случай, мелочь, буквально на пятнадцать минут. Позвонил, записался, пришел вовремя. А врач ушла на обед. Подождал семнадцать минут. Никаких признаков жизни. Встал, передал через ресепшн пожелание приятного аппетита и ушёл. Насовсем. Два события в один день. Оба заслуживают длинного, ядреного, сочного негативного отзыва. Писать я умею. Мог бы сделать красиво. Но не пишу. И не потому что добрый. Причин несколько. Раньше хотелось менять мир. Казалось — если достаточно громко и доходчиво объяснять каждому мудаку что он мудак, что-то изменится. На самом деле нет, он и потому мудак что даже этого не понимает. Прокричишься, успокоишься, мудаки останутся мудаками, а у тебя просто першащее горло и некое внутреннее удовлетворение — типа попытался. Кстати, исследования говорят что таких «попытавшихся» единицы. Только 1 из 26 недовольных клиентов вообще оставляет какую-то жалобу. Остальные 25 просто молча уходят. И больше не приходят. Тихо, без отзыва. Это, если подумать, куда страшнее одной звезды в Яндексе. Второе — я сильно пересмотрел отношение к отзывам когда оказался по другую сторону баррикады. Об этом ниже. Третье — где-то в поздних дневниках Толстого — он тогда уже разменял пятый десяток и переживал что-то вроде личного переворота (тогда кризис среднего возраста еще не придумали) — встретил мысль о том, что дал себе слово ни при каких обстоятельствах не пускать зло дальше. Не отвечать злом на зло. В «Исповеди», начатой в 1879 году, он впервые изложил эти убеждения — они стали основой его учения о непротивлении, которое он потом развивал до конца жизни. Зло это или не зло — стоять у закрытой двери педиатра — вопрос отдельный. Но мысль мне близка. Отзыв стал оружием У нас сложилась интересная информационная безнаказанность — можно гадить абсолютно анонимно в любом доступном поле для ввода текста. Неважно, релевантна информация или нет. Набрал буквы, нажал отправить — и ты уже глас народа. Это дает некую псевдовласть, и граждане делают такое с поводом и без, особо не разбираясь, возможно надеясь что количество перейдет в качество. Кто они вообще такие? Авторов негативных отзывов примерно пять видов. Можешь встретить гибрид, но чистые типы опознаются сразу. Обиженка. Её не столько не обслужили, сколько не заметили. Не поздоровались первой. Не улыбнулись достаточно тепло. Не спросили как дела. Ущерб — нулевой. Рана — смертельная. Пишет три абзаца о том что «атмосфера была недружелюбной». Говносталкер. Идёт в любое место как в экспедицию. Задача — найти говно. Находит. Испытывает профессиональное удовлетворение. «И все поймут какой я умный.» Тарковскому такое и не снилось — человек ищет комнату желаний, а видит одно говно. Потому что настроен именно на это. Изменитель мира. Искренне верит что его отзыв — это аудит, контрольная закупка и прокуратура в одном флаконе. Пишет подробно, с пунктами. Ждёт что виновные будут наказаны. Они не будут. Халявщик. Не обиделся. Посчитал. Прикинул что за отзыв можно получить скидку, компенсацию или хотя бы извинение с промокодом. Иногда это работает — и он возвращается. Случайный пассажир. Ошибся адресом. Перепутал дату. Пришёл не туда. Написал отзыв туда куда надо было прийти — то есть не сюда. Претензия реальная, адресат неверный. Яндекс засчитал. На самом деле оно работает не так Ни один собственник не пытается сделать хуйню. Он выбрал этих людей потому что это лучшее что он может себе позволить. Он не может залезть им в голову. Бирюзовые организации где все хотят работать — миф. Заряженные люди — тоже миф. В принципе всегда идёт выбор лучших из худших, увы, оно так. И чем проще персонал по своему функционалу — тем это более явно проявляется. Особенно в линейной деятельности где нет творческой составляющей, где нет необходимости что-то придумывать и выстраивать схемы. Люди работают по регламенту, а регламента как не делать херню — нет. Ирония в том, что отзыв сильнее всего бьёт по собственнику. Не по администратору. Не по регламенту. По тому единственному человеку, которому на самом деле не похрену. Цель-то была какая? Урегулировать конфликт, получить услугу с ожидаемыми параметрами. Но от этих нашкодивших товарищей ты этого уже не получишь. И объяснить им косяк — тоже не можешь (см выше про мудаков). До собственника в моменте не достучаться, тебе просто не дадут контакт. Контроль качества и прочее — не работает. Кстати, если дать прямую точку входа к первому лицу — у него будет огромная очередь, и функции личного психотерапевта по поводу и без. Понимая что есть место куда жаловаться — будут прибегать абсолютно по каждой херне, искренне считая что улучшают работу бизнеса. На самом деле нет. Вопрос не в отсутствии ошибок — а в шансе на своевременное их исправление. Единственный подход который может сработать — это когда есть шанс исправить ошибку в момент когда она происходит, и он используется. Канала который это обеспечивает — пока не придумали. Хотя пытались. В Японии есть концепция genchi genbutsu — «иди и смотри сам». Toyota строит на ней всю культуру качества: если что-то идёт не так, менеджер обязан физически стоять там где происходит проблема. Не читать отчёт — стоять. Samsung пошёл дальше. В 1995 году председатель Ли Кун Хи собрал 150 000 бракованных телефонов и сжег их на заводском стадионе в присутствии 2000 сотрудников с повязками «Качество прежде всего». Уничтожили продукции на 50 миллионов долларов. После этого Samsung стал Samsung. Красивые истории. Где-то далеко. Нам не завезли. А что завезли? В вино-водочной торговле есть понятие «норма боя». Везешь 10 ящиков — закладываешь процент потерь. Одна разобьётся - бывает. Это не катастрофа, а модель. Система изначально признает что идеального не бывает. Те кто жалуются и скандалят — становятся нормой боя. Разбитые бутылки водки. Хорошо если это была Белуга — хоть приятно. Большой бизнес думает про сервисные сбои так же — считает и управляет. Маленький — не считает. Не знает сколько у него «боя». Узнает случайно из отзыва — когда поезд уже ушёл. Сегодня я не написал ни одного отзыва. Не потому что всё окей. Не потому что простил. Просто понимаю кого пострадает когда напишу. А ответа на «А зачем?» у меня нет. Человек у которого совпало два раза подряд.

Часть 3. Доля как решение? И кто вообще рискует? В комментариях и в жизни мне не раз предлагали красивый выход: дай человеку долю — и он начнет думать как собственник. Загорится. Будет оптимизировать. А я каждый раз спрашиваю одно и то же: Что ты занесёшь кроме времени и компетенций? Тишина. Время и компетенции я покупаю за зарплату. Это честная сделка. Но доля — это про симметрию риска. Ты рискуешь чем-то что тебе больно потерять. Иначе это не партнерство — это отложенная зарплата с красивым названием. Вот конкретный пример. В этом году я взял в два раза больше мест под лагерь — ради роста. Ставка — восемь миллионов. Мои деньги, моя шкура. Все вокруг знают что каждое лето планируется лагерь — в этом году больше чем в прошлом. Но никто не подходит и не спрашивает: чем могу помочь, что продать, какую часть ответственности могу забрать, где могу вложиться чтобы заработать. И это норм, смотри пункт про инициативу — любую. Я давно перестал выходить с такими предложениями сам. Потому что в ответ мне предложат купить время. А конвертация этого времени в результат будет очень сомнительного качества. Проще декомпозировать задачу и отдать стороннему подрядчику под жесткий договор, чем своей команде. Горько, но честно. Работа для текущей команды в лагере сдельная — особо ничего не теряют в любом случае. Если я продал — едут работать. Если не продал — идут отдыхать. Зато вопрос «Почему так мало платишь?» возникает всегда и у всех. Риск мой. Деньги мои. Провал если что — тоже мой. А претензии — общие. Один из комментаторов сформулировал точно: многие собственники хотят купить результат собственника по цене сотрудника. Да. Виноват. Тоже так хотел. Двадцать лет. Куда это всё ведёт? К тому же выводу что и в прошлый раз — только теперь с данными Всемирного банка в руках а не только с личным опытом. Менять поведение людей убеждением не работает. Работает либо изменение уравнения их личной выгоды — либо снятие зависимости от их мотивации вообще. Норвегия решила первое. Государство поменяло уравнение на уровне страны. Дорого, долго, нефть помогла. У меня нет нефти и я не государство. Значит второе. Автоматизация, стандарты, протоколы которые работают без героизма. Не потому что не верю в людей — а потому что я реалист с двадцатилетним стажем. Предприниматель в России структурно одинок. Институциональная среда не на его стороне. Это не трагедия — это условия задачи. Принял условия — строй систему под них. Мотор один. По-прежнему мой. Просто теперь я знаю почему — и это почему-то не так одиноко как раньше. Но дружбы нет и той меж нами; Все предрассудки истребя, Мы почитаем всех нулями, А единицами — себя; Мы все глядим в Наполеоны; Двуногих тварей миллионы Для нас орудие одно; Нам чувство дико и смешно. Евгений Онегин (Пушкин)

Часть 2. Профсоюзы? Нет, не те! Прозрачный рынок труда не возникает сам по себе — это инфраструктура. В Норвегии её строили через профсоюзы. Но не те профсоюзы которые мы знаем. В СССР профсоюзы были — советские. Путёвки в санаторий, идеологические собрания и борьба против всего хорошего за всё ещё более лучшее. Репутационной инфраструктуры это не создало. Скорее наоборот — привило стойкий иммунитет к самому слову. Скандинавский профсоюз это другое. Прежде всего — репутационная система. Реестр кто как работает, кто надёжен, кто нет. Репутация работника передаётся между работодателями через отраслевые структуры. Плюс коллективный договор который определяет что входит в функцию, что не входит, как измеряется результат. Это снижает конфликт ожиданий — работодатель и работник говорят на одном языке потому что язык стандартизирован. Плохие профсоюзы в слабой экономике — отдельная катастрофа, это правда. Невозможно уволить, невозможно требовать стандарт. Но полное отсутствие любой отраслевой инфраструктуры это еще хуже, правда не так заметно. У нас каждый работодатель изобретает колесо в одиночку. Каждый работник начинает с чистого листа на новом месте. Репутация не передаётся. Круг замкнулся. Почему моему сотруднику невыгодно? Обратная арифметика. Разница в деньгах между «работаю хорошо» и «работаю нормально» — минимальная. Рынок труда непрозрачный — репутация между работодателями не передаётся. Горизонт короткий — компания может закрыться, сократить штат, поменять профиль. Инициатива исторически наказуема. И вот что важно — наш рынок труда устроен так что сменить работу выгоднее чем расти на месте. Сам так делал в найме. Остался на три года, старался, показывал результат — получил плюс десять процентов если повезло. Ушёл к конкуренту — получил плюс тридцать на старте просто за факт перехода. При том что ты тот же человек с теми же навыками. Рациональная стратегия очевидна: не расти — мигрировать. Система сама так устроена. Это не цинизм сотрудника — это ответ на правила игры которые придумали не они. Я объясняю своим: уделишь чуть больше внимания сейчас — вернётся через два месяца. Больше денег, лучше условия, общий рост. Он кивает. Ничего не меняется. Потому что в его модели мира так не работает. Инициатива в его опыте либо игнорируется, либо добавляет работы за те же деньги. Институты репутации, честности, базовых человеческих договорённостей деградировали очень сильно. Смотришь человеку в глаза, объясняешь, он кивает — и идёт делает совсем другое или не делает вообще. Это не его личный порок. Это среда которая его так воспитала. Возвращаясь к хирургу Так вот. Пойду ли я к хирургу без огонька. Во-первых — я не знаю есть у него огонёк или нет. Это внутренняя штука. Снаружи не видно. Я вижу отзывы, регалии, результаты. Огонёк мне недоступен как клиенту. Во-вторых — чем профессиональнее врач, тем он как правило циничнее. И это не баг, а фича. Цинизм - защитный механизм который позволяет делать работу холодной головой. Эмоция мешает скальпелю. Родственники пациента в истерике в коридоре — это помехи. Его кайф в другом месте: в уровне мастерства, в сложности задачи, в том что коллеги после операции скажут - Слушай, сделал невероятно! Пациент скажет просто спасибо ничего не понимая. А хирург уже переключился на следующего. Это и есть настоящий огонёк профессионала. Он не снаружи — он внутри и направлен не на публику а на мастерство. Клиент его не видит и видеть не должен. Так что вопрос про хирурга — это вопрос про то можно ли доверять функции без видимого энтузиазма. Можно. Если функция выполнена по протоколу написанному кровью предыдущих ошибок.

Почему норвежец работает, а мой сотрудник — нет. И при чём здесь я Продолжение предыдущего текста Прошлая статья неожиданно вызвала живую дискуссию. Не формата «увидел пропущенную запятую, всё понятно, дальше читать не стал» — а реальные позиции, возражения, местами едкие, местами неудобные. Это приятно. Значит зацепило что-то настоящее. Параллельно вернулся в топ VC. Как в старые добрые времена. Один вопрос из комментариев засел. Звучал примерно так: окей, покупаешь функцию, работа по списку (функция это мой способ упростить и формализовать рабочие отношение) — но представь больницу где все так работают. Хирург продаёт время, контролёр продаёт время, главврач терпит за деньги. Вся система из людей без огонька. Пойдёшь к ним на операцию? Отправишь близких? Хороший заход. Подумал над ним. И пока думал — полез в цифры. И цифры завели меня совсем не туда куда я ожидал. Часть1. Смотри что происходит в мире Есть показатель — ВВП на одного занятого по паритету покупательной способности. Сколько экономической ценности производит один работающий человек в год. Не население в целом — именно тот кто вышел на работу. Норвегия — $173 777 долларов на занятого, топ-10 мира. США за ней — около 154 000 долларов. Россия — 86 000 долларов. Данные Всемирного банка, 2024 год. Формально выше Норвегии — Люксембург, Ирландия, Гайана, Сингапур, Макао. Но это технические артефакты: Люксембург и Сингапур это офшорные финансовые хабы где прибыль транснациональных корпораций оседает на бумаге, Гайана — нефтяной шок последних пяти лет, Макао — казино. Реальной экономики с реальным рынком труда в том масштабе который можно сравнивать — там нет. Норвежский работник производит в 2 раза больше российского. При одинаковом количестве часов. При одинаковом желании добраться до пятницы. Первый рефлекс — ну это же менталитет. Авось, не моя проблема, зачем напрягаться. Мы все это чувствуем каждый день в своих бизнесах. Я точно чувствую. Но подожди. Русский в Норвегии Русскоязычные специалисты в США, Германии, Израиле работают продуктивно. На уровне местных, часто выше. IT, медицина, наука, инженерия. Тот же менталитет уехал вместе с ними в чемодане. А производительность резко выросла. Значит дело не в голове. Дело в среде. Тот же человек, другие условия — другой результат. Это неудобный вывод потому что убирает простое объяснение и требует сложное. Почему норвежцу выгодно напрягаться? Без романтики про протестантскую этику. Просто экономика. Один норвежский работник производит в год больше чем американский — и в два раза больше российского. За этой цифрой стоит нефтяной фонд $2,2 трлн на пять миллионов человек — $283 000 накопленного богатства на каждого норвежца включая младенцев и стариков. Есть с чего финансировать условия при которых работать незатруднительно. Но деньги это только часть. У норвежского наёмного другое уравнение личной выгоды. Рынок труда прозрачный и маленький — все знают всех, репутация конвертируется в деньги не метафорически а буквально. Горизонт планирования длинный — значит инвестиция в себя окупится. Норвежец старается не потому что духовно богаче. Он старается потому что ему лично выгодно стараться. Уравнение сложилось. Честно говоря, я бы с удовольствием нанял викингов. Даже пересмотрел одноимённый сериал — исключительно в целях реконструкции подходящей системы мотивации персонала. Люди целеустремленные, к результату относятся серьёзно, халтуры не терпят. И бонусная система железная — погиб с мечом в руках, попал в Вальхаллу. Никаких KPI, никаких квартальных ревью. Но тут две очевидные проблемы. Первая — Драккар занимает четыре парковочных места, а у меня их нет. Вторая — Роспотребнадзор закрыл нашу комнату для жертвоприношений (кто-то пожаловался на качество услуг), теперь там склад с мебелью. Так что с викингами не сложилось, работаем с тем что есть.

Часть 3. Хороним мечту о «команде мечты» Главное, самому себе не лгите. Ф. М. Достоевский Я ведь делал ровно то же. Строил людям систему: чек-листы, портал, регламенты, сценарии. Называл это «дать инструменты, чтобы было удобно». А на самом деле просил их тщательно готовить мой полет. Не их. Контент, который приводит клиентов мне через три месяца. Отчётность, по которой родитель продлит абонемент на следующий год. И при этом искренне втирал, что это и для них тоже, ради общего дела, ради качества, ради красоты процесса. Хрена с два для них. Это моя печенька. Только не в виде латте, а в виде «смотрите, какой я вам удобный портал сделал, ну полюбите же его». И когда не полюбили — я, как все, расстраивался. Хотя люди вели себя абсолютно нормально. Никто не драит чужую машину так же, как свою. Так есть она или нет? Короткий ответ, к которому я шёл двадцать лет и четырёх просранных управленцев - Заряженной команды, о которой я мечтал, не существует. Не потому что мне не везло. Просто людей с внутренним мотором в природе единицы, и все они уже строят своё, а не бегут ко мне за окладом. Я искал предпринимателя на зарплату. Это всё равно что пытаться купить ветер в коробке. И мотивация — в смысле «зажечь человека снаружи» — миф ровно по той же причине. Нельзя завести чужой мотор со своей кнопки. Он либо есть, либо нет. Никакие печеньки, штрафы, лозунги и «давайте все ухнем» этого не меняют. Можно только выбрать на входе, кого впустить, — но и тут выбор небогатый, потому что заряженные не продаются. Звучит как приговор. На самом деле это облегчение. Потому что отсюда есть выход, сволочной, но честный. Большой мир — это про продажу времени. Человек пришёл прожить смену за деньги, отдать своё время и выкупить ими свою настоящую жизнь, которая начинается в пятницу. Он ничего не должен любить в рабочее время. Подписался выполнять функцию за оплату — пусть выполняет. Ровно. Стабильно. Без огонька. А я перестаю покупать то, что не продаётся. Не покупаю горящие глаза и команду из кино. Покупаю функцию. Вот объём работы, вот стандарт, вот деньги, вот приемка. Сделал по стандарту — принято, оплачено. Не сделал — это не «оштрафован», это просто работа ещё не закончена, доделай. Так работает завод. И знаешь, что в этом самое ценное? Я наконец перестал злиться. Раньше меня бесило не то, что плохо делают, — а что делают без души, не ценят, не загораются. Я бился за то, на что повлиять не могу в принципе. А теперь мне всё равно, что они чувствуют. Чувства в сделку не входят, я их не оплачиваю — значит, это не моя забота. Контролирую сделанное. Отношение оставляю им — пусть несут в свою пятницу. Форд сто лет назад платил выше рынка, чтобы люди терпели работу, которую невозможно полюбить. Я двадцать лет считал, что найду тех, кому будет кайфово. Не нашёл. Видимо, нигде никому не кайфово. Так что — функцию. По списку. За деньги. А мотор пусть будет один. Мой. На том и стоим.

Часть 2. Гудок, булавка, Форд — и почему смысл проще всего мерить печеньками «Никто никогда не мыл с любовью взятую напрокат машину.» — Лоуренс Саммерс Откуда вылез весь этот цирк? До большой индустриализации, работы в текущем смысле не было. Был сапожник, который жил над мастерской и делал сапоги — от куска кожи до готовой пары на ноге заказчика, которого знал в лицо. Тяжело, бедно, но видел результат. Смысл не надо было «доносить» — он был встроен. Потом пришла фабрика и всё это разватила. Произошли две вещи. Первая — разделение труда. Адам Смит восхищался производством булавок: один тянет проволоку, второй режет, третий точит. В сто раз производительнее, чем мастер, делающий все целиком. Гениально для экономики. Только человек теперь не делает булавку. Он делает десятую операцию из восемнадцати и ни разу не держит результат в руках. Маркс назвал это отчуждением, и неважно, как ты к Марксу относишься — суть он поймал точно. Ты больше не делаешь вещь. Ты приставка к станку. Вторая — время. До фабрики никто не работал «с девяти до шести». Работали, пока есть работа, по солнцу и по сезону. Фабрике понадобилась синхронизация — все включают станок одновременно. Появился гудок, табель, штраф за опоздание. И вот тут, под этот гудок, родилась сама идея: это время я продал хозяину, а это — моё, настоящее. Пятница вечером, как граница между проданным и своим — правнук фабричного гудка. До сих пор живем по нему. Дальше тему только шлифовали. Тейлор разложил движения рабочего на секунды, чтобы выжать максимум. Форд посадил всех на конвейер, где деталь едет к тебе, а ты делаешь одно движение тысячу раз в день. Кстати, Форд платил вдвое выше рынка. Не от доброты — у него была дикая текучка, люди сбегали от тупости работы, и деньгами заткнулась невыносимость. Запомни этот ход, мы к нему вернёмся. А теперь — самое смешное. Откуда печеньки? В двадцатые на одном заводе ставили эксперимент: меняли освещение и перерывы — производительность росла. Вывод: людям важно внимание. Потом пришёл дядька по фамилии Герцберг и сказал важную вещь, которую все немедленно переврали. Он разделил факторы на два сорта. Есть гигиена — зарплата, условия, нормальный начальник. Нет их — человек страдает. Есть — он не загорается, а просто перестаёт страдать. А есть мотиваторы — рост, признание, ответственность, смысл. Вот они зажигают И ключевой вывод Герцберга: гигиена не превращается в мотивацию. Сколько ни добавляй. Так вот. Печеньки, кофе, фитнес, пуфики, настольный футбол — это всё гигиена. По науке они никак не способны мотивировать. От слова никак. Но продавать их легко, ставить дёшево, а главное — они не требуют ничего отдавать. И целая индустрия HR, тренингов и мотивационных спикеров строится на том, чтобы впаривать гигиену под видом мотивации. И это не ошибка, а бизнес-модель. Добил всё Google. Капсулы для сна, массажисты, вагоны бесплатной еды — и они гремели. Весь мир скопировал печеньки. И забыл, что у Google работала не жратва, а бешеная свобода, отбор умнейших и реально сложные задачи. Обёртку скопировали. Содержимое выбросили. Так фитнес-зал в офисе стал считаться заботой о людях. Почему печенька — это фокус? Смысл в работе растёт из трёх вещей: когда тебе доверяют решать, когда ты видишь, что растешь, и когда дело хоть отчасти твоё. Все три — дорогие. Доверять значит отдать контроль. Растить — вложиться и терпеть чужие ошибки. Делать дело общим — поделиться кусочком власти и денег. А печенька стоит двести рублей. Вот и весь фокус. Подменить три дорогие вещи одной дешёвой и надеяться, что человек не заметит разницы между «мне тут доверяют» и «мне тут оставили корм». Он замечает. Всегда. Поэтому печеньки в лучшем случае никак, а в худшем бесят — читаются как «настоящего нам для тебя жалко, держи символ». И тут я должен сказать гадость про себя, иначе всё это враньё.

Мы построили работу так, чтобы её невозможно было полюбить — и удивляемся, что её не любят Я люблю работу. Она завораживает меня. Я могу сидеть и смотреть на неё часами. Джером К. Джером Часть 1: Сначала я не понимал, зачем людям отпуск. Мне почти всегда было интересно работать. Это «почти» раскрою позже. Но в целом — да, интересно. И из-за этого я двадцать лет совершал одну и ту же дорогую ошибку. Первая работа — сборка компов. Первый год вообще искренне не понимал, зачем людям отпуск и выходные. Я попал в другой мир, каждый день узнавал что-то новое, ковырялся в железе, и за это ещё и платили. Какой, к чёрту, отпуск. От чего отдыхать? От самого интересного, что со мной происходило? Дальше карьера. В России начала нулевых она строилась ровно одним способом: раз в год меняешь контору. Это был единственный способ растить себе бодрую зарплату. Прыгаешь — растешь. Я прыгал. Допрыгался до западной конторы. И там закис. Хорошие деньги, мягкое кресло, всё стабильно. И слава богу, что меня оттуда выпездили. Потому что оторвать жопу самому от этого сладкого, липкого, вкусного, но всё же говна — почти невозможно. Болото с подогревом и гидромассажем: сам не вылезешь, можно только провалиться глубже. А тут действительность позаботилась — отвесила хороший пендель. Спасибо ей. К чему это? Мне правда сложно понять, как может не нравиться твоя собственная работа. Умом — понимаю. У самого бывают дни, когда не прёт и хочется всё закрыть. Но это «временами». А есть люди, у которых работа — это то, что нужно пережить, чтобы добраться до пятницы. Такое было непонятно. И конечно у меня была розовая мечта, как в кино: заряженная команда, все бегут, горят, кайфуют от процесса и результата. Чтобы не один тащил, а рядом такие же двинутые, которым тоже интересно. За двадцать лет такого не получил ни разу. Были прилипалы. Сидят на тебе в роли спутника, ни шатко ни валко исполняют обязанности, продают своё время — иногда дорого, иногда дёшево. И живут какими-то другими интересами, о которых не докладывают. Принципиально. А значит, синхронизироваться невозможно: ты не знаешь, чего человек хочет на самом деле, и потому не можешь ему это дать. Карты под столом, а ты должен угадать игру. Долго я считал, что это я не тех нанимаю. Что где-то ходят правильные люди. А дело то в другом… Заряженных и мотивированных в природе примерно столько же, сколько метеоритов. И все они уже либо строят своё, либо упали где-то в тайге. На зарплату не придут — у них своя орбита. Говорят что можно таких вырастить, переопылить или вколоть какой-то специальный мутаген, с черепашками ниндзя же сработало! Но прежде чем я окончательно дойду до хренового вывода — давай копнем про мотивацию. Про печеньки. Про то, откуда вообще вылезла вся эта индустрия «зажги своих сотрудников».

Факап №0. Если бы Чкалов был зумером 18 июня 1937 года. Аэродром Щёлково. Три человека садятся в самолёт, чтобы лететь через Северный полюс в Америку. Без отопления. Без герметичной кабины. На одном моторе. Маршрут, который никто не проходил. 63 часа 16 минут. Давай переиграем. Взлёт. Самолёт был настолько перегружен топливом, что еле оторвался от земли и задел провода на краю аэродрома. «Я сразу говорил, что нагрузка нереалистичная. Меня не услышали. Это классический пример, когда команда игнорирует обратную связь снизу.» Час пятый. Утечка масла. Серьёзная. Предыдущий экипаж, который летел этим маршрутом годом раньше, из-за такой же утечки развернулся и сел. Разумно. Чкалов не развернулся. «Слушайте, я считаю важным сделать паузу. Я чувствую тревогу, и мне нужно, чтобы её услышали. Продолжать в таких условиях — это насилие над собой. Я не готов обесценивать свои ощущения ради результата.» Утечка через несколько часов замедлилась сама. Они этого не знали, когда принимали решение лететь дальше. Всю дорогу — обледенение. Лёд нарастал на лопастях, на корпусе, на стёклах кабины. Лёд со стёкол срезали финкой. Пока один пилот держал штурвал, второй почти непрерывно качал антиобледенительную жидкость вручную. Не час. Не два. Всю дорогу. «Подождите. Это вообще входило в мой функционал? Я второй пилот, а не техник. У меня ощущение, что меня используют. Давайте зафиксируем зоны ответственности, потому что размытые границы — это прямой путь к выгоранию.» Температура в кабине — ниже нуля. Негерметичная. Арктика снаружи. «Это называется "некомфортные условия труда". Я не могу быть эффективным, когда мои базовые потребности не закрыты. Это не каприз — это физиология. Работать в таких условиях значит работать в ущерб себе, а это не устойчивая модель.» Чкалов проспал Северный полюс. Буквально. Заснул от истощения, пока Байдуков вёл машину. «Я взял микросон. Это доказанная техника восстановления. Я забочусь о своей продуктивности.» Кислород кончился. На большой высоте его и так не хватало. Потом кончился совсем. Остатки отдали Байдукову — тому, кто держал штурвал. Чкалов и Беляков легли на пол кабины и лежали без движения, экономя дыхание. «Я сейчас не в ресурсе. Это важно признать вслух. Форсировать через истощение — значит навредить и себе, и команде. Мне нужно время на восстановление, прежде чем я смогу снова вносить вклад.» У Чкалова кровь из носа и ушей. Отказала нога. Кислородное голодание. Над Скалистыми горами. До посадки ещё долго. Байдуков взял штурвал и не отпускал 13 часов подряд. «Я сейчас скажу, и прошу не обесценивать: у меня симптомы стресса. Моё тело говорит "стоп". Я обязан его слушать — это не слабость, это зрелость. Продолжать было бы безответственно по отношению к себе.» Охлаждающая жидкость кончилась. Мотор начал перегреваться. Чкалов принял решение: залить в систему охлаждения чай и кофе из термосов. Всё, что было на борту. «Секунду. А это вообще протестировано? Какие гарантии? Я не готов брать на себя ответственность за решение, которое не прошло нормальное согласование. Нам нужно больше данных.» Мотор не заглох. Долетели. Я не издеваюсь. Серьёзно. Но где-то между «терпи и не жалуйся» и «слушай своё тело» исчезло кое-что важное. Навык, который не имеет красивого названия. Но звучит примерно так: я понимаю, что тяжело, мне действительно плохо, и я продолжаю. Просто цель важнее комфорта прямо сейчас. Чкалов не был супергероем. Он лежал на полу, дышал через раз и думал не о том, как плохо, а о том, сколько ещё лететь. Разница не в физиологии. Одни заканчивают, когда стало плохо. Другие — когда сделано. Третьи не начинают вообще — от одной только мысли, что будет некомфортно. Последних все больше. Беляков — в 40 лет, стал доктором географических наук, профессором. Дожил до 84. Байдуков — в 35 лет, стал генерал-майором, потом одним из создателей системы ПВО СССР. Тот, кто 13 часов не выпускал штурвал из рук — умер в 87 лет, упав дома. Чкалов погиб в 34 года. Полтора года после перелёта. При испытании нового самолёта. Сел и не вернулся. Он это понимал. Сел.

Вы не хотите отдыхать. Вы хотите не работать. Потому что не понимаете зачем. — Ради кого идете на смерть? Ходите подарить им свободу? А что они с ней будут делать? Зачем она им, не думали? Фридрихсен, тебе нужна свобода? — Мне? Ну зачем? — А может вам, сударыня? — Зачем мне свобода? Я замужем! Убить дракона (фильм) Ненавижу майские праздники. Не конкретный день — май целиком. Выручка падает, люди расползаются по дачам, входящих платежей нет. Казалось бы — радуйся, отдохни. Но я работаю от результата. А значит чужой выходной это мой убыток. В этом мае была четырёхдневная рабочая неделя. Каждый год власти поднимают вопрос о переходе именно на такую, обсуждают, кивают в сторону Исландии, в этом году тоже мелькало. Потом затихает до следующего мая. А между тем пятидневку придумал Генри Форд в 1926 году. Не из любви к рабочему классу — из холодного расчёта. Людям нужен был день, чтобы тратить деньги. Потреблять. Покупать то, что они сами же и производили. Прошло сто лет. Мы взяли выходной для потребления и превратили его в день употребления на даче с мясом и пивасом. Форд бы не одобрил. Хотя пиво тоже кто-то производит. Пока мы каждый май обсуждаем одно и то же, мир давно пошёл дальше. Нидерланды работают 29 часов в неделю и не обсуждают это как реформу — они просто так живут. Исландия к 2022 году перевела больше половины страны на четырёхдневку. Япония законодательно занялась тем, что у них называется «кароси» — смерть от переутомления. Буквально борются с этим через выходные. Минтруд России отвечает: нам не надо. И он прав, но не по той причине, которую называет. Официальная версия: россияне работают столько же часов, сколько американцы, но производят вдвое меньше. Сначала разберитесь с этим, потом говорите про выходные. Но вопрос глубже, и его никто не задаёт вслух: - А что ты будешь делать в лишний выходной день? Исландия знает что. Нидерланды знают что. Они живут так, что работа стоит там где ей место, а не занимает всё. У нас не так. У нас «я очень занят» — это не жалоба. Это визитная карточка. Пока ты заебан — ты нужный человек, у тебя есть оправдание, тебе не надо отвечать на неудобные вопросы. Занятость это броня. Дай такому человеку лишний выходной — и броня слетает. Остается пустота, которую он раньше не замечал. Пустота не исследуется — она затыкается. Немедленно. Телефоном, сериалом, алкоголем. Но давай честно. Большинству работа не нравится. Не ненавидят — просто не хотят. Когда-то выучился на что-то терпимое, согласился на деньги которые более-менее устраивают, и теперь ходишь. Не горишь, не страдаешь — просто при первой возможности сваливаешь и делаешь что-нибудь приятное. Таких, кто реально ничего не хочет делать — единицы. Большинство просто хотят делать другое. Если спросить — мало кто может дать чёткое определение этого «другого». Говорят «хочу своё дело», «хочу творить», «хочу путешествовать» — но это не желания, это Pinterest. Конкретного ответа нет, потому что его никто никогда не искал. И вот лишний выходной в этой истории — это не свобода и не реформа. Это дополнительный укол обезболивающего для болезни, которую никто не хочет лечить. В армии все смеются над выравниванием сугробов под прямым углом и покраской травы. Но это не маразм — это система. Боец должен быть занят. Потому что незанятый боец начинает фантазировать. А разгребать его фантазии потом приходится всем остальным. Занятость — это не про эффективность. Это про управляемость. Четырёхдневка не изменит ничего глубокого. Она просто сделает видимым то, что уже есть: кто продаёт время, а кто результат. Для одних это угроза — вдруг окажется, что платить не за что. Для других — наконец-то можно делать меньше, но то что реально стоит денег. Хотя я знаю какая будет самая нестандартная реакция. Часть людей в оставшиеся три дня устроится на вторую работу. Единственное, что точно придётся переписать — одну старую песню. Будет - Каждый четверг я в говно!