Ъудни учителя

О выпуске подкаста Юрия Ээльмаа «Подростковая литература XXI века: от окна к зеркалу» Литература 21 века совершила огромный сдвиг: она больше не пытается быть бронзовым памятником или поучать с указкой у доски. В отличие от века двадцатого, который диктовал, как надо жить правильно, новая проза предлагает подростку безопасную зону для своей идентичности. Она спустилась с кафедры морализаторства и впервые заговорила с подростком на равных, прямо из окопа его реальных страхов, открыто сталкивая с темами травм, одиночества и растерянности, со всем тем, что классическая школа упорно пытается игнорировать. Почему советская классика, воспитывавшая поколения, сегодня вызывает у подростков скуку, а современные книги о буллинге, насилии и потерях панику у взрослых и маркировку «18+»? В этом выпуске Юрий Ээльмаа прослеживает путь от монументальных моральных абсолютов «Двух капитанов» до независимых издательств, заговоривших с подростком без купюр. Ключевая идея выпуска связана с метафорой исследовательницы Рудин Симс Бишоп (Rudine Sims Bishop), которая разделила книги на «окна» и «зеркала». Великая классика XIX–XX веков работала как окно: она открывала ребёнку незнакомый мир. Современная подростковая проза работает иначе: это зеркало, в котором подросток узнаёт себя, свой быт, сленг и свои ошибки. В период возрастного кризиса ему нужно честное отражение, а не идеальная картинка. Затрагивание «тёмных» тем имеет колоссальную ценность: это легализация реальности («ты не один, это не твоя вина»), тренировка эмпатии через безопасность и разрушение лжи взрослых о том, что мир идеален. Попытки спрятать эти книги под предлогом заботы автор называет чистым ханжеством. Современная литература не учит с указкой, она даёт право на голос и показывает, что выход есть, если называть вещи своими именами. Именно поэтому дети читают такие книги взахлёб. Книги современной подростковой литературы, которые упоминаются в выпуске (сохраняйте): Дина Сабитова «Где нет зимы», «Три твоих имени» Ольга Громова «Сахарный ребенок» Екатерина Мурашова «Класс коррекции» Евгения Басова «Подросток Ашим» Ислам Ханипаев «Типа я» Эдуард Веркин «Друг апрель» Юлия Кузнецова «Помощница ангела» Дарья Доцук «Голос» Захар Прилепин «Санькя» Дарья Вильке «Шутовской колпак» Кристина Гептинг «Сестренка» Ютта Рихтер «Щучье лето» 🎧 Слушать выпуск: https://vk.ru/wall703217_1793

#Минутка_грамматического_мема И воззвал автор к возвратному местоимению, но явилось ему притяжательное🥹

Пролистывала галерею после посещения музея. Смотрю на фотографию берёзового пространства, полного света, вспоминаю свои ощущения. Ловлю себя на мысли, что красоты света мне мало, что хочется расшифровки пространства. Присвоения что ли. Господи, зачем мне алгебра... Алгеброй гармонию поверить? Почему же меня беспокоит это пространство? И вдруг понимаю, что стволы берез, обернутые поэтическим текстом, не дают общей картины. На фотографии только фрагмент, стихотворение не помещается в кадр, оно уходит за край дерева. Пытаюсь разглядеть, но только могу угадывать. И это не блэкаут-поэзия. В классическом блэкауте мы сами закрашиваем лишнее, чтобы оставить редкие слова, мы агрессивные авторы нового смысла. Здесь же закрашивает сама реальность: объём, перспектива, мой единственный ракурс. Не зачёркивание, а оборачивание текста вокруг оси. И я не автор, я охотник за строчками. Что можно вытянуть из этого наблюдения? Во-первых, стихотворение перестаёт быть плоскостью. Оно становится ландшафтом. Читать его — значит обойти дерево, сделать шаг влево, присесть, встать на цыпочки. Каждое движение открывает новый набор слов, но закрывает предыдущий. Ты никогда не владеешь текстом целиком, только его тенью в текущий момент. Во-вторых, невидимые строки работают сильнее видимых. Там, где чернила исчезают за корой, я домысливаю ритм. Смысл просачивается сквозь пропуски, как вода сквозь пальцы. Иногда мне удаётся воспроизвести его целиком, потому что я помню стихотворение наизусть. В-третьих, фотография лжёт. Она фиксирует только один срез, а выдаёт его за свидетельство. В реальности стихотворение существует в четырёх измерениях: высота, окружность, время обхода и моя память. Кадр лишь случайная проекция. Делаю второй снимок с другого ракурса, но весь объём всё равно не виден. Почему так? Мы всегда читаем мир не целиком, а по кусочкам, склеивая смысл в голове. И ещё: искусство не объект, а событие встречи: между деревом и зрачком, между строчкой и дыханием. Это удивительное ощущение. И вот что происходит, когда его принимаешь: геометрия тюменских ковров и орнаменты на рушниках возвращают порядок. Всё сплетено. Стволы берёз — веретëна для нитей из поэтических строк, которые и рождают крону узоров. И последнее, что приходит в голову перед тем, как убрать телефон. Автор дал мне текст и узор, т.е. свою оптику. Я выбираю, как на них смотреть: сверху вниз, снизу вверх, в обход, сквозь просвет между ромбами. Каждый ракурс — это вопрос, который я задаю произведению. А произведение отвечает мне новым фрагментом. Так рождается диалог. Не между «я» и «он», а между двумя оптиками: авторской (что заложено в строчках и ромбах) и моей (что я выхватываю в движении). PS. Хм. Когда есть буковки-луковки, нам всем почему-то хочется их прочитать.

Александр Кушнер Быть классиком — значит стоять на шкафу Бессмысленным бюстом, топорща ключицы. О, Гоголь, во сне ль это все, наяву? Так чучело ставят: бекаса, сову. Стоишь вместо птицы. Он кутался в шарф, он любил мастерить Жилеты, камзолы. Не то что раздеться — куска проглотить Не мог при свидетелях — скульптором голый Поставлен. Приятно ли классиком быть? Быть классиком — в классе со шкафа смотреть На школьников; им и запомнится Гоголь Не странник, не праведник, даже не щеголь, Не Гоголь, а Гоголя верхняя треть. Как нос Ковалева . Последний урок: Не надо выдумывать, жизнь фантастична! О, юноши, пыль на лице как чулок! Быть классиком страшно, почти неприлично. Не слышат: им хочется под потолок. К слову, последнее время Гоголь вспоминается часто. Посмотрела выпуск «Сто вопросов к Гоголю» в рамках цикла «Сто вопросов мёртвому» с Иваном Ургантом (юмористические интервью с великими русскими писателями). Это второй выпуск. В роли Гоголя Мария Смольникова. —Фанаты Гоголя написали слово «Вий» с двумя ошибками —Вся парадная в Акакиях. — Пользуетесь ли вы общественным транспортом? Нет — Метро? Нет, под землю не люблю. У меня BMW тройка. Приятно ли классиком быть? Судя по тому, как Мария Смольникова иронично держится в роли Николая Васильевича: неприлично, страшно, но чертовски интересно. Потому что живой Гоголь всегда смешнее и страшнее мраморного.

Олег Булгак Папа, покажи, как правильно играть песню Сплина Про сгоревшую лампу и неправильные календари, Только не говори мне опять "выпрями спину", И про непрочитанного "Онегина" не говори, Не напоминай о том, что я бездарно сжигаю лето, Не нуди под вечерний чай про недописанный пейзаж, Может, у тебя уже никакого будущего и нету, А я всё успею, я только начинаю входить в раж! Начинать с нуля никогда не поздно, и всегда рано, Хотя, чем больше попыток, тем человек сильней. Но когда мне исполнится сорок, хочу на берегу океана Открыть небольшой бар, и жить там до конца дней. А ты сидишь, вращаешь глазами, как тормознутый барон Пампа, Не слыша, как моё сердце выстукивает SOS точками и тире, У меня из-за этого драйва даже перегорела настольная лампа, И сбились настройки на электронном календаре. Стихотворение Олега Булгака как рентгеновский снимок разговора, который происходит в тысячах домов за неделю до первого сентября. Когда родительская тревожность, как наша Тура этим летом, выходит из берегов. Герой, подросток, не просит совета. Он просит одного, чтобы его услышали, а не учили. Он сам прекрасно знает, что сжигает лето, и ему нужно, чтобы кто-то рядом просто принял этот огонь, не пытаясь залить его водой из ведра «правильных жизненных установок». В этой сцене отец вовсе не злодей. Он просто растерян. Он предлагает «Онегина» и прямую спину, собственно, то, что работало в его время. А ребёнок говорит на другом языке: на языке ламп, календарей и внутреннего драйва. Чтобы услышать своего ребенка, не надо настраивать его «календарь» на свой лад. Достаточно быть рядом. Как правило, за любой бравадой и мечтами о баре на океане часто стоит простое: «Я боюсь. Послушай моё сердце. Оно стучит SOS». И если ты давно хотела что-то мне сказать, то говори

#минутка_неловкого_мема На двенадцатый день стало предельно ясно: сандалии уже не отмыть 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🫣

Просто мысли, не знаю, может, на что-то натолкнут, если захочется дальше. Михаил Кукин Забрызган кровью и насквозь пробит ахейский щит. Троянский воин рядом в предсмертной муке тяжело хрипит, блуждая в небе помутневшим взглядом. Родные стены прячутся в дыму, и бродят кони в стороне понуро. Троянец мертв. И дела нет ему, что родилась античная культура. Стихотворение М. Кукина даёт вам тот самый голос земли, который никто не слушает. Безымянные герои, на их крови — архитектура. А Нолан, по сути, снял фильм «Одиссея» о том, как герой наконец услышал этот голос. Голос под щитом. И не смог с ним жить. Наверное, это и есть прорастание одного сюжета в другой. Не как реверанс культуре, а как боль совести перед историей. И поэт, и режиссёр говорят одно: «Античная культура родилась. Но тот, кто лежит под её стенами, не подписывался на это величие». Может быть, культура потому и жива, что каждый раз находится кто-то, кто останавливается у тела и смотрит. Не на стены Трои, не на триумф возвращения, а в мутный взгляд умирающего. И говорит вслух то, что никто не говорил до него. Может, поэтому меня трогает мандельштамовское: И не ограблен я, и не надломлен, Но только что всего переогромлен. Как «Слово о Полку», струна моя туга, И в голосе моем после удушья Звучит земля — последнее оружье — Сухая влажность черноземных га... настоящая культура не ставит точку. она даёт нам дышать там, где воздух уже кончился.

Я посмотрела «Одиссею» Кристофера Нолана. И рада, что не читала до просмотра отзывов и скандальная история об актёрском составе только краем уха коснулась меня и не повлияла на моё желание составить собственное мнение о фильме. (ниже будут спойлеры) Я понимаю, что каждый видит то, что хочет увидеть. Можно искать разночтения с первоисточником, можно сравнивать другие экранизации, и оставаться недовольными: и красоты эллинской недостаточно, и убедительности не хватает, и Афина не та, и Елена не такая, и что это за глаз у циклопа. Да, я про всякое почитала. Но автор имеет право на свое видение и это неотъемлемое его право. Если сместить оптику зрителя, то история Одиссеи, показанная в фильме, — это история о преступлении и наказании, история о возвращении через покаяние. История в духе Достоевского. Поэтому так невыносима и горька сюжетная линия Троянского коня. Чтобы хитрость удалась и «дар» был внесён в город, Одиссею нужен человек, который останется рядом и убедит троянцев, что греки уплыли. А конь – священный дар Афины, который нужно внести в город. Судьба воина-стражника заранее предрешена. Это жертва, посланная Одиссеем на гибель. Им стал юноша Синон, он вызвался сам. Но по своей наивности, он почти ещё ребенок, не понимает, что подписывает себе смертельный приговор. Мы видим, как его закалывают троянцы, а потом его дух на острове Аид приходит к Одиссею и упрекает его, почему ему не сказали правду, он сам добровольно принял бы смерть. Почему ему было отказано в праве выбрать собственную судьбу? Дух Синона просит Одиссея вернуть жребий (металлический стержень) Антиною. Дело в том, что граждане Итаки отправлялись на войну по жребию. Жребий вытянул Антиной, юноша из обеспеченной семьи, но передал его сыну своего слуги Синону, пообещав, что старый его отец будет на пожизненном содержании. Обещание своё Антиной не сдержал. Отец Синона умер в бедности. Так Синон оказался жертвой двух обманов: Антиноя, не выполнившего своего обещания и Одиссея, который посылает его на верную смерть. Одиссей все последующие годы несет в себе вину за обманутого и погубленного им юношу. Его мучает вопрос, можно ли ценой жизни человека оправдать великую цель, или объявленную таковой. Слезинка невинного ребёнка... Вернувшись на Итаку под видом нищего, он называет себя Синоном. Убивая Антиноя, он мстит не только за жену и сына, но и за Синона, возвращая Антиною жребий, заталкивая его ему в глотку. На протяжении всего фильма, Одиссей снова и снова возвращается к событиям Троянской войны. Переживает гнетущее состояние вины, не находя себе оправдания. И боги к нему не милосердны, заставляют его терять своих товарищей, предрекая их гибель — достаточно жестокое наказание для того, кто и так мучается чувством вины. Линия Синона–Одиссея авторская находка Нолана. Когда в финале Одиссей вместе с Пенелопой отплывает из Итаки, навстречу заходящему солнцу... на остров, чтобы почтить память погибших воинов, чтобы их души нашли успокоение. Он понимает, что нельзя просто «вернуться» и забыть прошлое. Искупление требует поступков, а не слов. Когда видишь эту линию, тебя не тревожит, что Елена какая-то не такая, понятно, почему именно Эллиот Пейдж в роли Синона. И ужасно жалко Аргуса, пса Одиссея. Признаться, на этом моменте я не сдерживала слёз.

Не могла не поделиться, до завтра ждать не стала, хотя мне несвойственно сразу несколько постов в день😄 От Трои до Итаки: литературный журнал «Смысловая 226» запустил интерактивный путеводитель по «Одиссее» Любопытный Да, кстати, вы уже сходили на «Одиссею» Нолана?

Когда берёшь готовый приём и он не идёт, это не про то, что ты плохой учитель. Это про то, что универсальных сценариев не бывает. Есть идеи, которые нужно докрутить под свой класс, свой голос, свою интонацию. Поэтому хороший урок и вызревает так долго. На пробах, ошибках и вот таких «сапогах». О любом начале — честное. А как ты начинал? - спросил один мальчик доброго волшебника. - Я начинал как мудак, - коротко ответил волшебник не задумываясь Виталий Пуханов Если всё сложится, у меня будет 9 класс. Давно не вела уроки в девятых. Надо постараться минимизировать своё неловкое «волшебство»😅

...камешек время улёгся мне в шаги подошв в шутки надежд в шорохи счастья Василий Бородин Не важно, что ты прошагал километры, вымеряя пространство, и даже не важно, сколько раз остановился, вытряхивая из обуви красную петербургскую гранитную крошку, — присваиваешь не так много. Горько, что в движении скользит взгляд по поверхности, немного вперед, немного вверх, и вот тебя уже несет людской поток, не до деталей. «Переход по Невскому проспекту разрешён». И только на ступенях эскалатора, благо он долгий в Петербургском метро, можно, перемещаясь, стоять наблюдая, и немного думать. И о том, что камешек в твоем ботинке – «здравствуй» от города, который напоминает о вечности, иронично, практически по-державински. Руина Чти. И что останется, если не фиксировать. Твоя история из фотографий исчезает через 24 часа. Слова кажутся мелкими, впечатления должны уложиться, да и не всё может стать объектом рассказа. И тогда я ловлю себя на том, что запоминаю не события, а их обломки. Пальто Пунина одинокое на вешалке в доме, в который он так и не вернется после ареста. «Иллиада» Гомера, которую отберут у Гумилёва при аресте. Кот, который смотрит в окно сада Фонтанного дома. Любительница абсента Пикассо на футболке, на картине, в инсталляции. Бюст Вольтера в ресторане «Гоголь». Всё это — осколки, которые не складываются в картину. Может, просто нет волевого вертикального стержня и композиция разваливается, как в «Культурном срезе» Сергея Пасухина и Александра Крамера. Не знаю. Лето не поместить в карман памяти, только его всполохи. Вытряхни камешек. Сядь на нагретые камни на берегу Невской губы Финского залива, подставь ладонь ветру — и ничего не запоминай нарочно.

ты не первый что пропал в этих водах мальчик с коленками и облаками август расчёсанная чешуя каникул а может мальчика-то и не было может просто попалась хорошая книжка и ты стал многоточием сороконожкой путаешь свои лапки как слова сидишь на месте читаешь об африке и может кто-то дышит тебе в макушку подсказывает как приготовить языком и губами самое вкусное блюдо маленькие прозрачные внутренности хорея ядовитая рыбка которой нельзя отравиться Егор Кирсанов Чтение как акт добровольного исчезновения. Когда не ты читаешь (а был ли мальчик?), а тебя читает текст. И всё это очень остро именно в августе, в расчëсанной чешуе каникул, на исходе лета. ччшшш... слышишь, как слезает пластами обгоревшая кожа, как шелестят страницы книги. И чем глубже ты входишь в текст, тем меньше от тебя остается, но именно в этом «пропадании» рождается самое острое чувство жизни, сравнимое с поеданием ядовитой рыбки «маленькие прозрачные внутренности хорея». Фугу языком и губами.

Меня разбудил истошный крик петербургской вороны. Сверила часы, в Питере пять, в Тюмени семь. Не могу понять, по какому времени я живу. Оба были чужими. За окном серело небо, колыхалась тяжёлая кленовая листва. Ворона не унималась. Я её не видела, но казалось, что кричала она у самой форточки. Ливень обрушился на город одним сплошным залпом. Запахло землёй. Я провалилась в сон. Проснулась от тишины, дождь ушёл, оставив мокрый асфальт и низкое пасмурное небо. Днём пошли на Смоленское к А. Балабанову. Читала могильные надписи, говорят, что так ты словно вызволяешь из небытия когда-то живших людей. И воробей на фонаре, И набережная с закатами, И размышленья о добре, О смерти, о любви, о фатуме, Вся жизнь с вопросами проклятыми, Всё, всё поместится в тире, Поставленное между датами… — вспомнились строчки Ивана Елагина А пока я думала об этом, по руке пробежал муравей, живой, суетливый, не знающий ни дат, ни тире. Смахнула его в траву. Я поняла, время, оно разное. Есть время часов и оно тикает, его сверяют, в нём ставят тире. Есть время памяти, оно нелинейное: там Балабанов всё ещё снимает, а Елагин всё ещё пишет. А есть время муравья, оно текучее, оно в движении лапок, в запахе земли после ливня, в крике вороны, который не вписывается ни в один часовой пояс. Я живу во всех сразу.

Стою рассматриваю стол со стрекозами, одна в зале. Тактильного контакта очень не хватает, но я послушно щупаю глазами ножки, которые пугают и одновременно завораживают. Ножки стола — большие стрекозы, и кого-то мне настойчиво напоминают, помимо крыловской с её коммуникативной неудачей перед муравьём. Ассоциативная память услужливо подсовывает вместо стрекоз самок богомолов, скорее всего, из пелевинского «Зала поющих кариатид». Не спрашивайте. Я зависаю над этим столом и думаю: сколько же глазастых тварей в старинной мебели, безмолвных наблюдателей за человеческой жизнью. Для чьих глаз это было отрадой? Тишина. И вдруг, тяжёлые шаги, в зал вваливается страж Эрмитажа. Ну разумеется: что здесь так долго делает эта странная женщина? Только ножки и откручивает. Взгляд у него был красноречивее слов. «Не оттопыривает ли мои карманы украденное? — читалось в нём. — А может, у меня внутри пиджака пришита петля, как у Раскольникова, — мало ли». Я почувствовала себя героиней рассказа Т. Толстой «Ложка для картоф.» (не читали — искренне вам завидую). Растопырила пальцы и расставила руки немножко в стороны, чтобы было видно, что я не сгибаю палец крючком, не подцепляю и не выдёргиваю вещи из витрин. Прижала сумочку к себе — и демонстративно перешла в следующий зал.

У Сергея Довлатова в «Заповеднике» есть эпизод о первой экскурсии. Методисты дают новичку свободу, и он, войдя в раж, вместо пушкинских строк о няне цитирует есенинское «Письмо к матери». Тут я на секунду забылся. И вздрогнул, услышав собственный голос: Ты еще жива, моя старушка, Жив и я, привет тебе, привет! Пусть струится над твоей избушкой… Я обмер. Сейчас кто-нибудь выкрикнет: «Безумец и невежда! Это же Есенин – „Письмо к матери“…» Я продолжал декламировать, лихорадочно соображая: «Да, товарищи, вы совершенно правы. Конечно же, это Есенин. И действительно – „Письмо к матери“. Но как близка, заметьте, интонация Пушкина лирике Сергея Есенина! Как органично реализуются в поэтике Есенина…» Но группа не замечает подвоха, лишь пожилой турист с чувством произносит: «Да, были люди…». Эта история вспомнилась мне в Питере, на трамвайной экскурсии по улицам города. Мы доехали до площади Тургенева, конечной остановки. Экскурсовод спрашивает, какие произведения написал Тургенев. И тут один из пассажиров бойко выкрикивает: «Бедная Лиза!». — Точно? Вы уверены? — Конечно! — голос звучит без тени сомнения. Мне видно, что экскурсовод старается, но ей не хватает ни академической уверенности, ни той довлатовской лёгкости, которая позволила бы красиво обыграть ошибку. Аудиогид иногда спасает, но не всегда. — Ну хорошо, «Бедная Лиза», — соглашается она. — А ещё? — «Отцы и дети»! — А ещё? Кто-то наконец вспоминает «Муму», именно его экскурсовод и ждала. А у меня из головы не идёт незаслуженно обиженный Карамзин. Вместе с ним весь школьный курс русской литературы. Бедная «Бедная Лиза»… единственное карамзинское произведение, которое проходят все. «Бедная Лиза» стала мемом сентиментализма и вытеснила из народной памяти даже «Историю государства Российского». Если бы экскурсовод была чуть смелее, она могла бы парировать с довлатовским изяществом: «Вы знаете, на площади Тургенева мы говорим о «Муму», но как трогательно, что вы вспомнили Карамзина! Если бы не его «Бедная Лиза», возможно, не было бы и той чувствительной прозы, которую позже развил Тургенев. И давайте вспомним: Лиза утонула в пруду, а Муму — в реке. Обе жертвы… но это уже совсем другая история». Но она сдалась. Согласилась. И этим окончательно «утопила» Карамзина в сознании группы. Что жжж...

Я открыла книгу «Вот именно так и никак по-другому» Д. Воденникова на стр. 227. Не знаю, с чем связано, но я всегда знакомлюсь с новой книгой не с аннотации, а наугад — открываю и, если первое прочитанное «забирает», то бесповоротно. На 227-й странице было стихотворение из цикла «Роман-стихотворение. Ангел в песочных часах»: Люблю, как пахнут собаки во время дождя. Люблю, как пахнет человек, пришедший с дождя (собаки и люди пахнут совершенно по-разному). Как пахнет ангел, попавший под дождь, никогда не нюхал. Мы попали под дождь, сидим на автобусной остановке, я незаметно (повернул влево голову, как будто высматриваю автобус) пытаюсь это понять. – Не надо пытаться понюхать мои крылья. – А мне и не надо. На самом деле мокрый ангел пахнет цитрусом, апельсином. Как птица конюга в период брачного ритуала – недалеко от Чукотки, у Берингова пролива. Или если по-русски, то ангел пахнет просроченным Новым годом. Ты мой подарок, говорю ему я. Ты мой новогодний подарок. Не говори «перепрыгнул», говорит он мне, пока еще не сказал «гоп». После презентации на Пикнике книг я подошла за автографом к Дмитрию Борисовичу. — Что вам важно в данный момент? Я ответила: — Чтобы было именно так и никак по-другому. Он на секунду задержал ручку, посмотрел внимательно и сказал: — А знаете, вы первая, кто попросил такой автограф. Я всегда теряюсь, когда мне говорят «вы первая». Стою в смешных круглых очках, с такими важными для меня диоптриями, господи, мне же к ним привыкнуть надо, и дико стесняюсь. Хотя, казалось бы... В голове сами собой всплыли строки Л. Аронзона, которые цитировал Воденников: Боже мой, как всё красиво! Всякий раз как никогда. Нет в прекрасном перерыва, отвернуться б, но куда? Оттого, что он речной, ветер трепетный прохладен. Никакого мира сзади — всё, что есть, — передо мной. Именно так и никак по-другому.