Слова и Конфликты

Хотя Соединённые Штаты отказывались признавать существование войны в смысле международного права, они тем не менее обращались с побеждёнными солдатами Конфедерации на суше как с военнопленными. Союз на протяжении всей войны утверждал, что, предоставляя эти права лицам, которые в конце концов были его же согражданами, он делает это по своему усмотрению в расчёте на то, что эти лица будут уважать их в ответ. Мнение о том, что с каперами Конфедерации следует обращаться как с комбатантами наравне с солдатами, вскоре широко распространилось на Севере, переплетаясь с общественными дискуссиями о цивилизованных законах ведения войны в целом. В конце 1861 года судья Чарльз Дэли поднял этот вопрос в красноречивом открытом письме под названием «Являются ли южные каперы пиратами?». В нём он утверждал, что капер Конфедерации не является морским разбойником, поскольку он действует под властью и под контролем того, что он, по крайней мере, сам считает правительством. Он напомнил, как Эдмунд Бёрк защищал каперов колониальных повстанцев во время Американской революции, и утверждал, что у Союза нет причин жаловаться на европейское признание воюющего статуса Юга, поскольку сам Союз в предыдущие десятилетия действовал точно так же по отношению к испано-американским республикам. Следуя за газетными сообщениями о нью-йоркских процессах над каперами с «Саванны», Джефферсон Дэвис пригрозил ответными мерами в отношении пленных солдат Союза, если кто-либо из каперов будет повешен. Это давление, наряду с общественным мнением на Севере, в конце концов принесло плоды: Союз воздержался от казни каперов как изменников и вместо этого пощадил их, сохранив для начинающихся обменов военнопленными

Проблема признания воюющих сторон во внутреннем конфликте Я уже как-то затрагивал проблему признания гражданской войны в США на примере кейса Джефферсона Дэвиса. Как пишет Виле Кари, Гражданская война в США стала окончательным ориентиром в вопросе о пределах нейтралитета и признания воюющей стороны во внутренних конфликтах в XIX в. Союз настаивал на том, что может обращаться с мятежниками как с изменниками или бунтовщиками, если потребуется, и в то же время блокировать их порты. Как выяснилось, Союз постепенно согласился на применение законов войны в своём конфликте, кодифицировал их для собственного использования и, когда это было необходимо, ссылался на авторитет международного права в защиту своих интересов. Блокада как явление вещь присущая исключительно международному праву в контексте ведения открытой войны, но Союз отвергал наличие войны, апеллируя к борьбе с мятежниками. Это размывало характер Конфедерации: были ли южные порты заняты бандой преступников или законным противником? Если они были преступниками, то как Союз мог применять к ним военные меры по международному праву? А если они были противниками, то по какой логике Союз мог объявлять их пиратами и игнорировать защиту, на которую они имели право по международному праву (каперство)? Прошло не так много времени, и война породила первые судебные дела. В июне 1861 года каперская шхуна Конфедерации «Саванна» захватила бриг Союза «Джозеф», а затем была захвачена сама. Команду предали суду за пиратство в Окружном суде Нью-Йорка, где это дело вызвало значительный общественный интерес. Предъявив каперское свидетельство, выданное президентом КША Джефферсоном Дэвисом, подсудимые утверждали, что они являются законными каперами, а не пиратами. По их мнению, захват «Джозефа» был морским призом в соответствии с международным правом, а не актом вооружённого грабежа на море. Их точка зрения не встретила сочувствия у суда Союза: судья Нельсон поручил присяжным решать дело на основании старых американских Законов о пиратстве, согласно которым граждане, занимающиеся грабежом американского имущества на море, могли быть осуждены как пираты. Хотя Нельсон признавал, что международное право защищает каперов в случае международной войны, он категорически отказался признавать конфедератов законными воюющими сторонами. Основываясь на общеизвестной позиции, что международное признание является прерогативой правительств, а не судов, он постановил, что, поскольку правительство Соединённых Штатов никогда не признавало Конфедерацию, международное право не может прийти им на помощь. Несмотря на эти указания, присяжные с трудом принимали эту логику. Через несколько часов после ухода на совещание присяжные вернулись, чтобы получить дополнительные разъяснения относительно того, идёт ли гражданская война или нет. Им снова было предписано ограничить своё обсуждение внутренним законодательством о пиратстве. Однако они не смогли заставить себя сделать это: после двадцати часов безрезультатного совещания присяжные были распущены, так и не вынеся вердикта. Аналогичное дело возникло в Пенсильвании. Это дело касалось каперов с конфедеративного капера «Джефферсон Дэвис». Как и в деле «Саванны», судья окружного суда Грир поручил присяжным рассматривать участь конфедератов исключительно с точки зрения внутренних законов о пиратстве. В конечном счёте команде «Джефферсона Дэвиса» повезло меньше, чем людям с «Саванны»: после трёх четвертей часа обсуждения присяжные вынесли обвинительный вердикт в отношении капитана и некоторых членов команды.

Оружие слабых Константин Тарасов публиковал недавно замечательный пост про «трещотки» (самое главное – это фотографии). Трещотки – это такие деревянные изделия, которые должны были имитировать пулемётную стрельбу, чтобы деморализовать противника. Понятно, что активно их использовали крестьяне уже на заключительном этапе Гражданской войны. В большевистских отчётах о событиях в Поволжье в 1919–1920 годах содержится множество упоминаний и описаний самопального крестьянского оружия. Вот, например, источники из ЦГАОО РБ, которые, так уж получилось, я читал буквально друг за другом: Вооружение повстанцев Шешминки было примитивным. Вместо пулемётов у них была трещотка и ствол от пушки времен Пугачева, которую заряжали картечью и зажигали фитиль. В результате ствол разорвался и убило 6 человек. Во многих местах (Карабаш, Ниж.-Чершилы, Акташ и т.д.) повстанцы для устрашения красноармейских отрядов устраивали деревянные трещотки, стуком своим отчасти напоминавшие стрельбу из пулемета. Повстанцами из водопроводной трубы была сделана фитильная пушка, стрелявшая гвоздями и кузнечным ломом. Но в ход её пустить не пришлось, поскольку «картечь» летела на очень близкие расстояния (проба была сделана), а, главное, эта пушка грозила разорваться в руках стрелявших. Отряд тов. Федорва был вынужден отступить за реку под неприятельским пулемётным огнём… уже после разгрома Игнатьева оказалось что кулаки использовали в качестве обмана деревянные трещотки нагруженные (sic) в телеги.

Правосубъектность государств в условиях гражданской войны Я уже как-то затрагивал проблему внутренних войн в современном международном праве, теперь пришло время ретроспекции. Конспектирую недавно вышедшую «The Classical Doctrine of Civil War in International Law», узнал много интересных деталей. К примеру, ваттелевский принцип рассмотрения гражданских войн как обычных войн (подробнее об этом на PONTVS) был куда более старым. Собственно, «О праве войны и мира» Гуго Гроция важным оказывается право посольств, то есть право на дипломатические сношения путём отправки и приёма посланников или заключения договоров. Исходным пунктом права народов, таким образом, является вопрос о международной правосубъектности. Хотя главное правило оставалось неизменным (право посольств принадлежит только суверенам), Гроций делает некоторое исключение в случае «истинной гражданской войны» (bellum vero civilibus): «Однако в гражданских войнах необходимость порой открывает путь для осуществления этого права [посольства], хотя и в необычной форме. Так бывает, когда народ разделён на части, столь близкие по силе, что остаётся неясным, какая из двух сторон обладает суверенитетом; а также когда два претендента с практически равными правами оспаривают наследование престола. При таких обстоятельствах единый народ на время рассматривается как два народа» В то же время Гроций подтверждал сохраняющееся право изгнанных королей "удерживать свои престолы" и заключать действительные договоры, а также считал допустимым, чтобы иностранные монархи оказывали им помощь против узурпаторов. Карл II, в частности, напрямую извлёк выгоду из подобных положений, которые позволили ему предоставлять своим сторонникам действительные полномочия. Но они использовались и режимом Кромвеля в его поисках правовых обоснований для перехода от повстанческого правительства к новой легитимности. Представить короля тираном – это одно дело, но признать Парламент легитимным и заставить магистратов приносить присягу на верность – совсем другое. Энтони Ашем писал: «Чтобы наша совесть была спокойна относительно того, можно ли законно повиноваться во время смут или революционных войн, нам вполне достаточно выяснить одно: находится ли вторгающаяся сторона (по праву или без оного) в фактическом владении нами и тем, чем мы живём». Иными словами, он применил принцип «uti possidetis» во французских религиозных войнах (норма, согласно которой новые независимые государства сохраняют свои колониальные административные границы на момент обретения суверенитета) и рекомендовал применять аналогичную логику, основанную на фактической власти и владении, внутри королевства после гражданской войны. По этому вопросу он прямо ссылался на гроциевское признание за восставшими права посольства во время войны, добавляя, что «в разделённом королевстве единый народ на время рассматривается как два народа». Заканчивает эти размышления уже в XVIII в. как раз Ваттель: «Гражданская война разрывает узы общества и правительства или, по крайней мере, приостанавливает их силу и действие; она порождает в пределах Нации две независимые стороны, которые относятся друг к другу как к врагам и не признают над собой общего судьи. Поэтому по необходимости обе эти стороны должны рассматриваться отныне, по крайней мере на время, как два отдельных политических тела, две различные Нации. Коль скоро это так, совершенно ясно, что установленные законы войны, те принципы гуманности, сдержанности, правдивости и чести, которые мы изложили ранее, должны соблюдаться обеими сторонами в гражданской войне».

Касательно Русско-турецкой войны японские журналы полнились иронией и сарказма. Один из авторов, в самый разгар Сацумского восстания, писал, что долгом русских как сильной нации было помогать в войне против злого тирана. Пройдет недолго, прежде чем Россия водрузит свой флаг над Турцией, «но в нашей стране, в отличие от Турции – мудрые правительственные министры», которые «полностью завоевали сердца народа». Русские «напуганы величием нашей официальной армии». Но народ, – зловеще добавил комментатор, – не может полагаться только на величие государственной армии: он должен быть готов сражаться сам: «Если русские пойдут на нас, то как мы будем им отвечать?». Когда «Обозрение» получило информацию о том, что султан Абдул-Азиз покончил жизнь самоубийством, оно тут же опубликовало сообщение: «Услышав сообщение о самоубийстве низложенного императора Турции, наши слёзы текут непрерывно, и мы невольно поднимаем взгляд к небу и испускаем глубокий вздох». Турецкий монарх «долгое время установил тираническое правление и заставлял свой народ страдать в муках. То, что он умер неестественной смертью, не вызывает жалости». Затем журналист обратился к японскому монарху: грядущая судьба Турции «должна заставить развращенных правительственных чиновников содрогнуться». «В каждой стране существует нечто, называемое правительством, которое устанавливает законы, издает указы и тем самым наказывает людей за акты зла и насилия», – писал один из авторов в письме редактору. Он требовал создания глобального правительства, которое делало бы в то же самое для стран по всему миру. Этому «единому великому правительству» каждая страна «избирала бы членов комитета всенародным голосованием», и этот комитет взял бы на себя управление миром. Его цель была бы двоякой: во-первых, наказывать национальные правительства, которые принимают «злые законы и осуществляют жестокое управление по отношению к своему народу», и «помогать народу» свергать угнетательские режимы и устанавливать вместо них «хорошие правительства»; во-вторых, выступать посредником между нациями, разрешая конфликты и не позволяя «большим странам» угнетать меньшие. Ибо международное право ныне применяется лишь к ограниченному числу «западных» стран и не стало «общим законом для всей вселенной»: «мощь» России и «величие» Америки угрожают меньшим странам, таким как Польша и Япония.

Западный революционный дискурс и Русско-турецкая война в японской печати Сацумское восстание 1877 года стало последним и самым крупным выступлением самураев против правительства императора Мэйдзи. Это был финальный акт сопротивления уходящей эпохи самураев, ознаменовавший собой окончательный переход Японии к современной армии и государству. Японская оппозиция, вопреки распространённому мнению, не была консервативна, она активно обращалась и к либеральному политическому языку. Более того, чтобы доказать необходимость революционных перемен, японская оппозиция обращалась к политическому опыту не только Американской и Французской революций, но и к соседней Русско-турецкой войне. Разговоры в оппозиционной японской прессе о шатком правительстве в Турции были бы довольно безобидными, если бы то же самое время они не обвиняли японское правительство в тех же самых грехах. В статье «О необходимости свержения угнетательских правительств», опубликованной в «Обозрении» в январе 1876 года, авторы приветствовали прогресс, которого Япония добилась в отходе от деспотизма, ведь цель правительства – позволить людям наслаждаться своей «естественной свободой». Но угроза деспотизма всё ещё сохранялась. «Если случайно в будущем появится автократ, который беззаконно будет использовать тиранию и ущемлять свободу и счастье народа», - быстро добавили авторы, - «то мы не можем не сказать, что для тех, кто является людьми, подчиняться приказам этого автократа — значит нарушать свой долг как свободного народа». Японские журналисты апеллировали к Декларации независимости США (где долг граждан – строить свободные правительства и свергать режимы, которые препятствуют их свободе) и к манифесту Французской революции, где также оправдывалось насильственное восстание против государства. В этой публичной культуре пересоздания европейского и американского прошлого в японском будущем османское настоящее выступало примером восточной деградации и деспотизма, знаком опасностей, с которыми сталкивается Японская империя как азиатская нация. Французское и американское прошлое предлагали прецедент и историческое оправдание революции с целью свержения режима Мэйдзи. Турецкое настоящее добавляло степени срочности. Одна из статей заявляла, что если монархии падут, то «это не значит, что нация будет уничтожена». Затем приводилось ряд статей о революции. Первая гласила, что «ради свободы масс» необходимо совершить революцию, когда одной лишь «реформы» недостаточно. А когда правительство «противодействует требованиям о свободе народа, гражданам надлежит использовать военную силу, чтобы упразднить это правительство». Особо подчеркивалось, что только нация имеет право свергнуть свое правительство, поскольку право казни, законодательства и сам суверенитет пребывают в нации. Журналисты и редакторы, связанные с публикацией статьи, были арестованы и заключены в тюрьму за угрозы революции. «Обозрение» сообщило о заключении Сэки Синго, который был осужден по тринадцатой статье газетных указов 1875 года, запрещавшей «подстрекательство к мятежу». Осужденный настаивал, что дух «национализма» требует, а «нравственность» позволяет народу свергнуть правительство и «учредить новое правительство свободы», если режим использует «жестокую тиранию». То, что он назвал «революцией Босин» 1868 года, свергнувшей правительство Токугавы, было одним из примеров того, как тиранический режим был свергнут народом. Судья упрекнул его: «Ваше сердце опьянено западной наукой, и вы убаюканы теориями гражданских прав, свободы… Вы стали ненавистным мятежником, забывшим нашу японскую национальную сущность».

​​«Волчонок»: повесть, которую не читали сто двадцать лет Повесть Петра Петровича Гнедича «Волчонок» вышла в апреле 1905 года в иллюстрированном журнале «Нива» и с тех пор не переиздавалась ни разу. Текстов с такой судьбой много: они забываются не потому, что плохо написаны, а потому, что не вошли в школьные хрестоматии и собрания классиков, по которым мы потом и судим об эпохе. То, что «Волчонок» вообще до нас дошёл, во многом дело случая. Полный комплект всех нужных номеров нашёлся на книжном развале – одном из тех, что ещё встречаются на просторах бывшей империи, где старая Россия иногда даёт о себе знать самым неожиданным образом. Между тем повесть стоит прочтения. Написанная в год Первой революции, она хорошо передаёт атмосферу петербургского fin de siècle: богемная жизнь художников рядом с нищетой городских окраин, причём встреча сытого и любующегося собой мира с миром голодных и бездомных подана предельно трезво и без капли умиления. Правила простые! Каждое воскресенье на платформе PONTVS выходит новая часть забытой повести, ровно в том объёме и формате, в каком её получали читатели «Нивы» в далёком 1905 году. Всю неделю новый «эпизод» будет доступен абсолютно каждому, а в следующее воскресенье скроется за пеленой пэйвола… но выйдет следующий! А по субботам, накануне нового выпуска, вас ждёт тематический пост от наших авторов – о жизни и нравах эпохи русского fin de siècle! Подписывайтесь, чтобы держать руку на пульсе и ничего не упустить! PONTVS

Полная статья:

До недавнего времени это всё что было нам известно. Просматривая китайские эмигрантские газеты (Боже храни Гуверовский ин-т) я наткнулся на несколько статей членов этой организации, которые раскрыли множество деталей. Итак: 1) Организация была коалиционной. Помимо офицеров в организацию входили земцы, торгово-промышленники и профессура Казанского ун-та. Казанская группа каким-то чудом добралась до Дона, где она организовала встречу с «триумвиратом», получив официальное название ««Волжская организация ген[ерала] Алексеева»» 2) На удивление профессура отрицательно относилась к привлечению студентов в подпольную организацию с целью их подготовки к вооруженной борьбе. 3) В городе, помимо алексеевского и эсеровского подполья, действовала артель грузчиков и перевозчиков, состоявшая из бывших солдат «Бессмертных гусар» («5-й гусарский Александрийский Ее Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полк») во главе с ее последним командиром полковником А.Н. Козловым. 4) В начале лета 1918 г. ЧК устраивает облаву арестовывая бывшего лидера организации ген. И.И. Попова и ещё с десяток офицеров. Все они были приговорены к расстрелу. Хотя мне уже было известно, что большинство членов организации сумели скрыться, я не знал, что бежали офицеры зачастую прямо из тюрьмы. Так сбежал сын покойного лидера организации – Б.И. Попов, впоследствии активный участник боев за Казань. Можно предположить, что побеги были организованы самой организацией: офицеры рассматривали возможность штурма казанской тюрьмы с помощью своего агента, служившего в учреждении. 5) Алексеевцы сумели установить контакт с французскими представителями, сыгравшими впоследствии важную роль в саботаже Северной группы Народной армии. Организация направила на самолете к А.П. Степанову (руководителю Северной группы армии Комуча) офицера французской военной миссии капитана Ф.Борда, который и вынудил штаб изменить свои планы и двинуться к Казани. Позднее французская миссия и алексеевцы выступали за объединение фронтов с Добрармией А.И. Деникина. 6) Под страхом быть влитым в ряды Красной Армии командир сербского революционного батальона (расквартированного в казанском кремле) обратился к Романовскому с просьбой разрешить ему использовать склад организации для осуществления прорыва: «Когда нас придут разоружать, мы выбросим ручные гранаты, прорвемся к складу, вооружимся и уйдем из города». Несмотря на начатую подготовку, совместной акции помешало внезапное вскрытие оружейного тайника и потеря связи с двумя подпольными отрядами. 7) Долгое время было непонятно, почему алексеевцы не подготовились к подходу долгожданной Народной армии. Источники проливают свет на эту историю: Ф.Борд, направленный на юг, после встречи со Степановым должен был на аэроплане вернуться в Казань и сбросить пакет с данными о сроках прибытия народоармейцев в условленном месте – у кирпичных сараев за городом. Там его ждал тайный агент, который должен был подать сигнал белой простыней. Несмотря на простоту плана, погода внесла свои коррективы: в нужный момент ветер унес пакет, и найти его не удалось. 8) Капитуляцию латышей в казанском кремле принимали также алексеевцы, шедшие совместно с частями Чехословацкого легиона.

Вышла моя статья «Подпольная деятельность «Волжской организации генерала Алексеева» в Казани в 1918 году», где я на основе ранее не публиковавшихся эмигрантских статей реконструирую деятельность донского подполья в Казани. Многие уже знают, что Добровольческая армия до своего оформления носила совершенно иное название, в честь бывшего начальника штаба Верховного главнокомандующего, Михаила Васильевича Алексеева. Во второй половине октября 1917 года генерал начал составлять план по формированию военных пятёрок-звеньев, состав которых определяли офицеры по собственным убеждениям на основе лояльности солдат («10 солдат своей части, георгиевских кавалеров», «исключительно добровольцев»). Звенья объединялись в роты, а роты – в полк. Алексеевская организация должна была стать опорой сопротивления возможному выступлению большевиков. Показательно, что ударные батальоны ещё в дни «корниловского мятежа» были готовы к выступлению и защите Ставки, эти части настаивали на организацию «съезда командиров всех ударных частей и частей смерти». Организация носила исключительно «военную» подоплёку, но не «политическую» провозглашая принцип «непредрешения». 30 октября генерал Алексеев вынужден отдать приказ о переброске своей организации в Новочеркасск. По прибытии 2 ноября, с разрешения донского атамана, была распространена информация о призыве офицеров и юнкеров вступать в сопротивление. На основе Алексеевской организации впоследствии создаётся Добровольческая армия Юга. В 2019 г. я впервые узнал, что руки Алексеевской организации простирались куда дальше Юга России. Многоуважаемый А.В. Ганин опубликовал найденные письма генерала Ю.Д. Романовского, лидера казанского офицерства, который рапортовал Алексееву о положении своей группы в городе. Что любопытно, в отличие от Алексеевской орг-ции и Добрармии, казанская группа не спешила утверждать принцип непредрешения, признавая «единственно приемлемой формой правления для России – конституционную монархию, основанную на признании принципа неприкосновенности собственности и равноправия всех граждан», «75 % казанского офицерства исповедует идеи нашей организации и, насколько нам удалось выяснить, тех же взглядов придерживаются чехи, сербы и самарская Народная армия». Хотя Романовский, мягко говоря, критично относился к социалистам и правительству Комуча, под давлением эсера В.И. Лебедева, он всё же принял на себя обязанности начальника штаба Северной группы армии.

Кстати, прогрессивность времени и появление нормативной исторической цели – это очень важный момент для Козеллека по нескольким причинам: Во-первых, Козеллек не просто так использует аналогию с эсхатологией, не стоит забывать, что утопические идеи прогресса привели человечество к ужасам XX века: тоталитарные идеологии, массовый террор и мировые войны. Во-вторых, Козеллек как исследователь оформляется в очень в специфичный период. Свою диссертацию «Kritik und Krise» (1959) Козеллек начинает словами: «Современный мировой кризис, определяемый полярной напряжённостью между американской и российской мировыми державами, если смотреть исторически, является результатом европейской истории». Вчерашнему военнопленному, чудом пережившему бои на Восточном фронте и Карагандинский ГУЛАГ, только и оставалось наблюдать раскол Европы и всего мира. Во время своей учёбы в Гейдельбергском университете в 50-х гг. Козеллек часто посещал Карла Шмитта. Социолог Николас Зомбарт (тоже побывавший в плену, но только у британцев) с ностальгией вспоминал напряженную атмосферу, царившую вокруг Шмитта, а также общую убежденность в том, что Холодная война представляет собой гражданскую войну в мировом масштабе между двумя ответвлениями Просвещения – либерализмом и коммунизмом. Универсальным ключом к этому общеевропейскому событию и была, разумеется, Французская революция. В свою очередь, концепция мировой гражданской войны (Weltbürgerkrieg), столь важная для Шмитта в начале 1950-х годов, что она порождает собственную историю понятий, которая, правда, сейчас мыслится в ином смысле. Равно как и проблему темпоральности (через секуляризацию времени) Шмитт понимал совершенно иначе, нежели его ученик. Но об этом в другой раз.

Как Французская революция меняет темпоральность Представление о будущем в том виде, в котором мы его знаем, является относительно недавним изобретением. В Средние века «futurum» означало событие, но никогда – промежуток времени. Поэтому использовалась форма множественного числа «futura», и это логично, когда речь идёт об отдельных будущих событиях. Аналогичным образом не существовало прошлого, которое было бы зафиксировано в едином временном потоке. Идея открытого будущего и закрытого прошлого была чужда для доиндустриальных европейцев. Современность же понималась как одновременность – временная связь между совершаемыми действиями. Первое значение слова «современник» (cum tempus) относилось к тем, кто разделяет настоящее в результате взаимодействия. В последней трети XVIII века и на протяжении всего XIX столетия прилагательное «современный» (contemporary) начало обозначать иное качество настоящего: эпохальное переживание времени. Первоначальное значение латинского термина cum tempus изменилось. Оно стало обозначать отличительную характеристику настоящего для тех людей, которые населяли Европу после Французской революции. Современное настоящее больше не было результатом совместной деятельности, а стало качеством, приобретаемым теми, кто чувствовал, что живёт в новом настоящем, поскольку преодолел феодальное прошлое. Французская революция не только ознаменовала собой наступление нового мира, но и повлекла за собой появление нового способа переживания времени, где появляется пространство для будущего. Возникает то, что родоначальник Истории понятий («Begriffsgeschichte») Рейнхарт Козеллек назовет «горизонт ожидания». Время перестало быть просто средой, в которой происходят события, оно само стало исторической силой. Технический прогресс, политические революции, социальные изменения – всё это заставляет время «бежать быстрее». Ипполит Тэн в XIX в. по этому поводу запишет: «Вокруг неё («Франции» - прим.) другие нации – одни более развитые [précoces], другие менее [tardives], все с большей осторожностью, некоторые с лучшими результатами – пытаются совершить такое же преобразование из феодального в современное государство; этот процесс происходит повсеместно и почти одновременно». Надежды на радикальные перемены стали политической нормой, что создавало новое чувство сравнимое с христианской эсхатологией. Прошлое, настоящее и будущее придавали истории нормативную цель: создание свободы, национального государства или коммунизма.

К вопросу о том, как НЕ рождаются нездоровые сенсации. Пять лет назад я пережил достаточно интересную трансформацию своих интересов от авторитарных режимов Центральной и Восточной Европы в интербеллум к социальной истории России в начале ХХ века, через призму донесений политического сыска. Работал я экскурсоводом в музее, выходные были понедельник и вторник. Каждый выходной день я вставал в 7 утра, чтобы приехать к открытию читального зала РГИА ДВ в 9 часов ради фондов 497, 536 и 563. К слову сказать, на работу надо было вставать в 8, т.к. рабочий день начинался в 10:) Читая очередное дело из 536-го фонда РГИА ДВ я наткнулся на сообщение начальника охранного отделения ротмистра Нагродского, что отделением установлена слежка за неким обществом белого цветка. Фрмулировка взбудоражила мысль, что речь идёт о каком-то тайном японском или китайском обществе. Было же у японцев Общество Чёрного дракона (которое называлось совсем иначе на самом деле)? К тому же я на тот кон уже знал, что дальневосточные жандармы вели слежку за организациями корейцев и японцев. Проверка показала, что фантазии это хорошо, но мало. Общество или Лига белого цветка — это прозвище Всероссийской Лиги для борьбы с туберкулёзом, созданной в 1910 году. Как и многие иные общественные инициативы в поздней Российской Империи эта достаточно быстро стала полем политического высказывания. Ведь самый простой способ найти причины заболевания туберкулёзом в России — это вывести их напрямую из монархического строя. По этой причине приморский филиал Лиги попал под надзор охранки. 8 апреля 1912 года начальник Владивостокской крепостной жандармской команды подполковник Васильев сообщил начальнику охранного отделения ротмистру Нагродскому, что «по имеющимся у Коменданта крепости сведениям, врач 2 Владивосткосокго крепостного артиллерийского полка Павел Петрович ПОПОВ в речах и статьях своих обнаруживает ясно противоправительственные взгляды. Эти выступления ярко обнаружились во время заседаний лиги белого цветка» (РГИА ДВ. Ф. 536. Оп. 1. Д. 27. Л. 48). Выяснилось, что да, врач Попов взглядов был весьма прогрессивных, активно делился ими публично, не опасаясь каких-либо последствий. Не зря не опасался — ротмистр Нагродский констатировал, что Попов активно критикует монархический строй и... Всё. Штатное наблюдение за Лигой белого цветка продержалось ещё полгода, завершившись теми же, в общем, выводами. Ну, собираются, ну, ругают, ну, дальше-то что? Не разгонять же благотворителей только потому, что они царя за глаза ругают? Пример вполне показывающий, что многочисленные общественные организации оказались вполне неплохой школой оппозиционной политики в Российской Империи. Они собирали единомышленников, давали им трибуну для оттачивания ораторских, публицистических и организационных навыков. При этом, в рамках этих же организаций, люди получали возможность обмениваться идеями и литературой, распространять их за пределы своего круга друзей, товарищей и братьев. Царские власти очевидно, с одной стороны, не видели в прекраснодушных болтунах-утопистах реальную угрозу, — и долгое время это было обоснованным рассуждением, — с другой стороны, любые репрессии против них ударяли именно по власти, которая получала репутацию душителей свободы, благотворительности и т.п. Сложилась система полувынужденного патернализма, в которой государство, через охранку, ласково, по-отечески следило за своими шаловливыми подданными, одёргивая наиболее зарвавшихся из них. При спокойном поступательном развитии страны, наверное, он погасил бы антиправительственное движение в стране. При условии, конечно, что ничего страшного бы не случилось. Но оно случилось и даже можно назвать конкретную дату — см. рис. 1. #Владивосток #Жандармы

В целом, в отношении крестьян дела двигались очень и очень тяжело. Одни только деревенские прошения об освобождении односельчан состоят из сотен имён. Основной аргумент крестьян – участвовать в восстании их принудили неизвестные офицеры, крестьяне из соседних селений или беглые красноармейцы. Кстати, аргумент о «принуждении» использовали и крестьяне Ново-Шешминской волости, но выживший милиционер Глухов дал показания на лидеров восстания: «Ефим Семенович Писцов… издевался во время восстания: скинул валенки и всего раздел и поставил на снег босиком и бил рычагом и говорил: «Убить всех коммунистов». Через несколько время завели нас в холодную и ещё кричал: «Вот как вы сменили царя, все в ладоши хлопали, а теперь вас пока следует облить холодной водой, вас - грабителей». И я… подтверждаю, что Ефим Писцов – самый ярый контрреволюционер [и] организатор восстанской (sic) банды». Ну и самый любопытный для меня вопрос – а как восставшие себя называли? Пока материалов для этого мало, но есть любопытная тенденция, от региона к региону именование менялось, где-то себя называли «чёрные орлы», «орлы», «вилочники», «чёрная армия», а где-то, прежде всего на территории Средней Волги, сохранялось наименование «Народная армия». Ну и вместе с тем, интересно будет в будущем проанализировать восприятие конфликта крестьянами (и посмотреть какие понятия они использовали).

Как Вилочное восстание закончилось Все предыдущие посты по теме (Раз, Два, Три, Четыре, Пять) были посвящены непосредственно событиям восстания, но всё-таки как это восстание закончилось? Как мы видели, советской власти предстояло решать судьбы тысяч и тысяч человек, включая вчерашних красноармейцев-дезертиров. Осветить эту тему позволили бы источники архивов УФСБ, но повторюсь – доступ к ним сейчас закрыт. Благо в нулевых годах доступ давали, чем воспользовались многие региональные историки. Итак, во-первых, что стало с дезертирами? По Волго-Уральскому региону расхаживали тысячи вооруженных вчерашних красноармейцев. Конечно, кто-то из них присоединялся к крестьянам, но всё-таки подавляющая часть самовольно сдалась. Следственные дела описывают любопытную картину, почти всех дезертиров… отпускали. Заключение военных следователей Особого отдела Реввоенсовета Запасной армии по делу об арестованных – участниках восстания в Чистопольском и Мензелинском уездах 23 апреля 1920 г. постановило освободить 183 дезертира из 184 (одному, по неизвестным причинам, дали срок заключения 4 месяца). И эта картина не исключение, а правило. Подавляющее большинство дезертиров освобождалось и лишь немногие получали сроки до 3-4 месяцев. К сожалению, зачастую даже и этот срок оказывался смертельным. Именно в этот период в регионе началась эпидемия тифа, которая охватила концентрационные лагеря. Если судить по донесениям, тиф мог стать причиной смерти более половины лагерных осужденных. Во-вторых, можно только представить, в каком хаосе работала советская следственная машина. Иногда происходили процедурные проблемы: Заявление арестованных красноармейцев в Особый Отдел Запасной армии Республики о проведении скорейшего дознания. Мы красноармейцы в числе 26 человек во главе начальника отряда Орлова были взяты повстанцами в плен, избиты, изувечены, оплеваны и донага раздеты… Но до сего времени сидим с теми же саботажниками, которые взяли нам назад руки, плевали в глаза и всячески смеялись над нами. Покорнейше просим снять с нас дознание, так как у нас попрятано в снегу оружие, а массы людей, которые раздевали нас и даже убивали наших товарищей не арестованы. Член Чистопольской организации партии К.Б. Орлов, членский билет №106. Ещё одна проблема – это классификация преступления. Многие крестьяне осознавали возможность переквалификации политической статьи при доказательстве совершения преступления по иному умыслу. К примеру: Заявление милиционера Ново-Шешминской волости Чистопольского уезда В. Глухова. Я милиционер Глухов, заявляю на гражданина… Андрея Миронова. Во время восстания при аресте меня, милиционера Глухова, [он] грыз зубами мне голову и бил по лицу кулаками. Прошу Вас не оставить без внимание мое заявление. В ответ на это крестьянин Миронов пытался доказать свою непричастность к восстанию, заявляя: «Милиционера Владимира Глухова я бил – ударил его по голове и плечу. Это я его бил за то, что он с меня взял денег штрафных триста двадцать рублей». Ну и самая частая проблема – поиск виновников. В Мензелинском уезде в годы восстания пропал целый конный отряд, по контексту можно догадаться, что они были убиты крестьянами. По «невероятному» стечению обстоятельств никто из крестьян не смог ничего по этому поводу сообщить.

Кант, продолжая рассуждения Ваттеля о праве на вмешательство во внутренние конфликты, пишет: «Пока этот внутренний конфликт не достигнет критической точки, такое вмешательство иностранных держав будет нарушением права народа… таким образом, это само по себе будет скандалом и поставит под угрозу суверенитет всех государств». Уже через год Э. Бёрк утверждал, что французские сторонники народного суверенитета обратили свою «вооруженную доктрину» против остальной Европы. Для якобинцев последующий конфликт «по своему духу и целям… был гражданской войной; и как таковой они развязали… войну между сторонниками древнего, морального и политического порядка Европы против секты фанатичных и амбициозных атеистов, которые стремятся изменить их всех». Бёрк считал, что теперь все государства, несомненно, находятся в опасности, поскольку то, что началось как французская революция, сначала переросло в гражданскую войну внутри Франции, а затем в гражданскую войну для всех жителей Европы. Бёрк, конечно, не был космополитом или пацифистом, но его применение представления о гражданской войне к конфликтам в Европе предвосхитило более поздние опасения (как среди космополитов, так и среди некосмополитов), что сообщества, превосходящие по размерам первоначальные города-государства, могут стать театрами гражданских войн и, соответственно, насилия.

Насилие и социальные распады Насилие длительное время играло ключевую роль в революционных событиях. Переломным моментом стало изобретение Террора в годы Французской революции, которое призывало поставить насилие «на повестку дня». Представители Третьего поколения изучения революций (Т. Скочпол, Ч. Тилли, Р. Коллинз) стали особенно подробно рассматривать мобилизацию насилия в период социальных распадов. Двое из упомянутых авторов стали патриархами нового направления «violence studies». Начиная с 1991 г., в разгар кризиса социологической-компаративистики, всё больше начали обращаться к феномену ненасильственных революций, которые захлестнули Европу. В основу изучения «ненасильственных революций» (которые всё чаще начали именовать «цветными») легли работы Д. Шарпа. Наверняка в 20-х, из-за серии событий в Восточной Европе, вы уже слышали его имя. Короче говоря, этот утопический подход («утопический» он во многом потому, что рассматривает историю как неизбежную прогрессию, от авторитарных режимов к либеральным демократиям) в последнее время также начал испытывать кризис (см. последние работы Л. Е. Гринина и Д. Голдстоуна). Недавно в эту дискуссию (и, что примечательно, на стороне Шарпа) включились историки идей Д. Эдельштайн и Д. Армитидж. Они довольно убедительно показали, что критика революционного насилия гораздо старше, чем принято считать. Террор быстро стал инструментом демонтажа старого режима и установления более справедливого общества. Как говорил Робеспьер: «террор – это не что иное, как быстрое, суровое и неукротимое правосудие», он искренне верил, что «добродетель без террора бессильна, террор без добродетели – зло». Изобретение, которое заявлялось как «следствие общего принципа демократии, примененного к самым насущным потребностям нашей страны», оказалось уловкой для установления власти над жизнью и смертью. В конечном счёте Робеспьер сам встретил смерть на гильотине под одобрительные крики толпы «Долой его! Долой его!». Республиканская революция не оправдала намеченных планов, в 1804 г. Франция вновь обрела императора, уже в лице Наполеона. В этих рассуждениях о преемственности института Террора и насилия мы внезапно упускаем мнение влиятельнейшего философа своего поколения – Иммануила Канта. Кант считал использование насилия и террора принципиально несовместимым с принципами справедливости и морали, полагая, что устойчивые и справедливые изменения происходят посредством рациональных и законных процессов. Таким образом, возникает вопрос: если насилие не способствует успеху революции, то является ли эффективной альтернативой ненасилие? Хотя Кант признавал право на восстание как ответ на тиранию и несправедливость, он критиковал чрезмерное насилие и беспорядки, которые, по его мнению, могли подорвать верховенство права и уважение к правам человека. Он утверждал, что революции должны проводиться в рамках законных принципов и моральных ограничений, осуждая насильственные действия во время Французской революции. Наилучший способ создания условий для мира – это формирование современного конституционного государства в качестве беспристрастного арбитра между конкурирующими требованиями. Смесь пессимистичной гоббсовской концепции природы человека с оптимистическим видением человеческой коммуникации Пуфендорфа («эгоизм объединяет людей ради совместной пользы») порождает первые представления о пацифистском космополитизме. К тому времени возникли две другие космополитические концепции гражданской войны. Первая заключалась в том, что, поскольку все люди связаны родственными узами, все войны являются гражданскими. Вторая, опираясь на римские представления, предполагала, что гражданские войны могут распространяться на сообщества, превосходящие по размерам нации или государства, охватывая цивилизации, империи или даже всё человечество в глобальной гражданской войне. Обе точки зрения рассматривают насилие как проблему, которую нужно разрешить.

Как можно легко понять, следственные дела по большей части затрагивали обычных крестьян или дезертиров, чьи следы теряются в пучине 30-х годов. Вот ещё несколько примеров из разряда «судьбы людские». Из Протокола допроса жителя д. Камышинка Заинской волости Н. Д. Медведева: «убил двоих кр-цев («красноармейцев» – прим.) я не по своей вине, я вынужден был это сделать. Кр-цы, наступая на мой дом, открыли по нему стрельбу. Я имел было намерение сдаться, но увидал, что если выйду к ним, то буду тотчас же убил, поэтому не сдался и стал отстреливаться. От одного из моих выстрелов кр-ец упал. Был ли он мною убит или только ранен я не заметил. Отстреливанием я достиг того, что кр-цы дом приступом не взяли, а отступили и залегли. Настала ночь, темнотой я воспользовался и скрылся в лес с семьей, потом я услышал, что убил 2-х кр-цев, что у меня была винтовка, в этом ничего особенного нет. В то время после чехословацкого нашествия, гражданской войны, оружия везде было много <…> Местное население знало меня как пострадавшего и сочувственно относилось ко мне». Часто следствие выходило на всю семью, в таком случае дело выглядело совсем грустно. Обвиняемый 17-летний гимназист Владимир Седов (служивший в Шешминской охранной роте) был вынужден давать показания на дядю и отца (тот был командующим среди крестьян-повстанцев). Ефим Седов (отец) был поручиком старой армии, в период Гражданской войны мобилизован в ряды Красной Армии (можно предположить, что в августе-сентябре 1918 г., когда политика привлечения военспецов начала системно проводиться на Волге Троцким). «После того, как стали наступать советские войска на деревню Каргали, а наши войска, т.е. Народная Армия [отступали], в то время и уехал мой отец». Он и ещё трое дезертиров (один из них фельдфебель) благодаря крестьянам бежали к Мензелинскому уезду, где они и устроили штаб восстания. Конечно, от «армии» было только слово. Владимир признаётся, что из оружия было лишь несколько наганов, которые после ликвидации восстания (начало 1920 г.) прятали среди крестьян. «Когда я был на мельнице, у меня в то время был револьвер за поясом. Теперь этот револьвер находится… у знакомого моему отцу крестьянина, фамилии какого не знаю. Я его спрятал сам, каковой могу найти… У меня имеется дядя, каковой тоже был в Ново-Шешминске, во время бою имел при себе револьвер-наган, каковой в настоящее время находится при нём».

В сентябре 1933 г. Никонов, казак Дмитрий Сагалаев, алтаец В.И. Сычев и украинец П.Х. Хвостенко бегут из лагеря к финской границе. Во время перехода границы они встречают советский патруль, который убивает В.И. Сычева. « Иду по шоссе на запад. Вдали в ночном сумраке блестит огонек. Смело иду на него. Одинокий домик выделился из тьмы освещенным окном. Около домика кто-то колет дрова. Подходу вплотную. Высокий парень, опустив топор, с удивлением смотрит на меня, изможденного, в рубище, без шапки. - Это Финляндия? – спрашиваю я. - Финляндия. Я закрываю лицо руками и плачу, плачу…»