Моя могилка с краю

Та же идея, как мне кажется, лежит в основе картины В.Г. Перова «Сцена на могиле» (1859). Помню, что осенью, когда мы были в Третьякове, я задержался у нее надолго. Она меня по-настоящему зацепила. Надо сказать, что для меня это редкость, поскольку к реалистическим картинам я отношусь достаточно прохладно. Собственно, идея смерти как нового начала в этой картине, как мне представляется, реализуется сразу двумя способами: 1) На заднем плане мы видим старую могилу с покосившимся крестом, вернее с тем, что от него осталось. Из могилы уже пробилось некое растение, символизирующее новую жизнь. Что-то похожее показано и в «Царстве падальщиков»; 2) На переднем плане изображены три женщины. Скорее всего мать, сестра и жена покойного. Это художественная интерпретация традиционного жанра фольклора, который устоялся и в литературе — плача. Но именно образ матери, которая держит на руках младенца и поглядывает в сторону мужчины, и являет собой продолжение жизни

На днях закончил смотреть мультсериал от HBO Max «Царство падальщиков» (Scavengers Reign). Это SCI-FI история о планете Веста, на которую приземлился корабль, потерпевший крушение в космосе. Главная заслуга сериала, как по мне, отличная проработка мира: флора и фауна по-настоящему самобытна и мало напоминает нам о «земном». Веста — планета с устойчивой экосистемой, которая всячески сопротивляется «вторжению» человеческого. Возможно, этот сериал представляет собой размышление о том, как будет выглядеть наша Земля, когда нас уже не будет. Кроме этого, интересно, что на этой планете так же действует известный нам «закон природы»: смерть — это новое начало. Это показывается через белый сияющий цветок, неизменно вырастающий из падших тел. Да, идея не нова, но напоминание о ней, причем так красиво, может оказать благотворный эффект. P.S. Заблюрил кадры, которые могут показаться чересчур отталкивающими

​​Онтология игрового автомата Тонкие струйки траурных благовоний поднимались к потолку храма. Буддийские монахи в пурпурных и оранжевых одеяниях читали сутры. Скорбящие, одетые в строгие черные костюмы, в трауре склонили головы. На алтаре перед ними лежал усопший: автомат для игры в пинбол. «Патинко» — самый популярный в Японии игровой автомат. В 1999 году доходы игровых салонов с Патинко составляли более 5% ВВП Японии, а работало в них около 300 тысяч человек. Словом, для японцев Патинко является действительно важным. Поэтому бизнесмены и решили провести поминальную службу по отжившему свой срок игровому автомату. Однако у японцев существуют похоронные практики для любых вещей. Крестьяне хоронят и проводят службы по пришедшим в негодность сельскохозяйственным орудиям, а рыбаки — по рыболовным снастям. Эти обряды не являются «пережитками первобытных верований», как можно было бы подумать, а появились и стали развиваться в эпоху Эдо (1603—1867). Тогда правительство обязывало народ проводить все похоронные ритуалы по буддийскому образцу, чтобы не допустить проникновения христианства, представляющего политическую угрозу. В основе же похоронных практик в отношении вещей лежит синтоизм. Он признает, что мир населен ками (神) — духовными сущностями, «духами», которые обладают как положительными, так и отрицательными качествами. То есть, все в этом мире, согласно синтоизму, является как мы бы сказали «одушевленным». Собственно ками в синтоизме и являются объектами поклонениями. Для них и проводятся многочисленные, в том числе похоронные ритуалы. В случае с Патинко целью ритуальной службы является налаживание хороший отношений с ками игровых автоматов, выражение благодарности за их верную службу. Эту историю я позаимствовал из книги Жана-Мари Шеффера «Конец человеческой исключительности», которую сейчас читаю. В ней, кроме всего прочего, приводится довольно интересное различение. Анимизм, который лежит в основе синтоизма, находится в обратном соотношении с западными онтологическими представлениями. Если для западной онтологической концепции люди отличаются от животных, растений и прочих вещей «наличием внутреннего мира», то в анимизме человек отличается от всего остального только телом. Собственно, из такого различения, как утверждает Шеффер, в западной онтологической концепции вырастает «онтический разрыв» — постулат, согласно которому все живые существа разделяются на два радикально несоизмеримых класса: людей и всех остальных. Этот постулат лежит в основе того, что Шеффер назвал «Тезисом о человеческой исключительности», который в той или иной форме существовал в философии и гуманитарных науках и продолжает оказывать влияние на нас

Джуниор и Лили организовали настоящие ритуализорованные похороны рыбки Баббл: с теплыми воспоминаниями и прощанием. Назвали все это они burial at sea. А у нас тут свои burial at sea.

Я хотел немного отвлечься от темы, но… Рыбка не умерла в конце

​​Новый год и его начало всегда было для меня временем пересборки. Сначала ты подводишь итоги, а потом на их основании строишь стратегию на год новый. Что ж… В этом году произошло много хорошего. Я поучаствовал в трех очень крутых конференциях. Мне удалось опубликоваться в отличном научном журнале. Достаточно активно вел канал (не так активно, как хотелось бы, особенно в последние полтора месяца). И, наверное, самое главное, поступил на философский факультет и даже успел закрыть на отлично сессию. Пожалуй, я могу назвать этот год хорошим. Что дальше. Буду с вами честен. Поступление на философский факультет заставило пересмотреть меня то, чем я занимался все это время. Я пытался как-то объединить философию и тему смерти, но, как видите, из этого не особо что-то вышло. Честно, я не знаю, что будет со мной и с каналом в будущем. Сейчас я нахожусь в состоянии той самой пересборки и активно ищу научную тему, которой мог бы заниматься. Возможно, я смогу исследовать смерть не антропологически, а философски. Может быть найду какую-то другую тему… Как бы то ни было, я хочу поблагодарить всех вас за внимание и интерес к моему скромному начинанию. За то, что вы оставались со мной и поддерживали то, что я делал. Спасибо вам! Поздравляю вас с наступающим Новым годом! Желаю вам побольше поводов для радости, счастья. Пусть все плохое останется в 2024, а 2025 принесет только хорошее!

🐶🪦 Лонгрид «О кладбищах домашних животных» В прошлое воскресенье я выступил на BigDeathConf. Прошлой весной — на конференции «Векторы». Основной темой двух этих выступлений были кладбища домашних животных. Несмотря на единство темы, доклады получились разные. Если на «Векторах» я больше говорил о философском и бытовом восприятии животных в контексте смерти, то на BigDeathConf — об истории и значении современных кладбищ домашних животных. Этот лонгрид — соединение двух докладов. Получилось очень интересно, как по мне. Внутри много фотографий и еще больше текста. Также в конце вы найдете список литературы, чтобы при желании ознакомиться с темой подробнее. Enjoy! TW: многобукав

​​Вышла моя статья по теме, которой я занимался чуть больше года, пока учился в первом вузе. Она про связь актуальной философской теории и альтернативных погребальных практик. Как по мне, хорошо получилось уложить 50-страничную курсовую в 8-страничную статью. Огромное спасибо организаторкам проекта «Энвайронментализм и экокритицизм» за приглашение выступить с докладом и возможность опубликоваться! Саму статью можно прочитать и скачать по ссылке: https://usp.hse.ru/article/view/23791

На днях прочитал несколько эссе английского писателя и критика Джона Бёрджера (1926—2017). Одно из них — «Зачем смотреть на животных?» (1977), давшее название всему сборнику — срезонировало особенно сильно. Оно подкрепило мои давние мысли об отношениях людей и животных. Бёрджер пишет, что животные впервые появились в воображении человека «в качестве вестников и обещаний». Они были чем-то «магическим». Вместе с тем животные давали человеку еду, транспорт одежду. «Человек зависел от животных» — утверждает Бёрджер. Сведение животных до «мяса, кожи и рогов», то есть до продуктов потребления — недавняя идея. Ещё одна интересная мысль. У людей и животных нет общего языка (поэтому мы можем только «смотреть на животных»). Это молчание формирует дистанцию между ними, исключает животных из человеческого вида. По этой причине жизни людей и животных отличны, их можно представить, как «параллельные прямые». Сходятся они лишь в смерти... А затем, скорее всего расходятся вновь, если мы отказываемся от веры в переселении душ. Вообще, это эссе продолжает давнюю дискуссию, которая, как мне кажется, более объемно была раскрыта в текстах Хайдеггера. Он считал, что животные «обделены миром», потому что не обладают языком (logos), у них есть только голос (phone). Поскольку через язык, как считал Хайдеггер, мы получаем доступ к бытию, то только человек по-настоящему живет, так как обладает языком и способен посредством него «схватывать бытие». Хайдеггер отказывал животным не только в «способности жить», но и в возможности умирать. Он писал, что животные «околевают», но не умирают как человек. Только человек «осиливает смерть как смерть». Мне ближе позиция Бёрджера. Конечно, наши жизни сильно отличаются. Но что если язык — не единственный способ доступа к реальности? Для Бёрджера «смотреть на животных», значит примиряться с нашим [животным] происхождением. Для него животные — «агенты примирения». Я добавлю к этому, что это еще и возможность нового понимания, что значит жить, и что значит умирать

Анонс. Онлайн-выступление В начале ноября пройдёт BigDeathConf — крупная научно-популярная конференция о смерти и умирании. В этом году главной темой стала семья. Вас ждут выступления 17 спикеров, теоретиков и практиков мортального дела. Мой доклад будет посвящен феномену кладбищ домашних животных. Это обновлённая и улучшенная версия доклада с «Векторов». Расскажу об истории появления кладбищ домашних животных в России и в Западных странах. Также обсудим, что такие кладбища говорят о нашем отношении с домашними животными. Приходите, будет интересно! Дата: 3 ноября Билеты по ссылке Для моих читателей скидка 10% по промокоду PTICHKA

​​О «табуированности» смерти Несколько скорректировали тему курсовой. Она будет о смерти как моральной проблеме. Бóльший акцент будет сделан на то, почему разговоров о смерти стараются избегать, и как различные акторы и институции пытаются изменить эту ситуацию. Практически первое, что я узнал, когда делал свои первые шаги в изучении современных практик — это то, что тема смерти является табуированной. О «табу на смерть» писал Филипп Арьес, пожалуй, самый цитируемый автор в дисциплине. О смерти как об «антиобщественном, неисправимо отклоняющемся поведении» писал французский философ Жан Бодрийяр. Так или иначе с 1970-х и по сегодняшний день перед тем как говорить о смерти, отмечают её «табуированность». Так ли это? Я скорее склонен соглашаться с коллегой по мортальным вопросам, танатопсихологом Ольгой Ивановой, что «табуированность» следует понимать не в строгих антропологическом смысле, а как метафору. За ней кроется, по сути, одна ключевая проблема — отсутствие языка говорения о смерти. Точнее, как пишет социолог Тони Уолтер, конфликт между экспертно-бюрократическим языком и языком личной утраты. Они говорят о смерти по разному и не позволяют совершать «работу горя», проживания утраты. Собственно, Уолтер предлагает и вполне простое решение этой проблемы: «личный опыт должен стать частью публичного дискурса [о смерти]». В нашей стране, как мне представляется, ситуация усугублена сильнее. Если в западных странах «язык личной утраты» хоть как-то, но разработан, то у нас он отсутствует. Причины этого кроются в советской культуре, в том числе политической. Для нее, как отмечают многие исследователи, смерть играла не последнюю роль, но смерть определенная — героическая. Рядовая смерть, медленная, физиологичная, в общем-то не особо вписывалась в нарратив триумфального движения к коммунизму. Можно сказать, что сосуществовали две разные смерти — героическая и рядовая. Первая не допускала ничего, кроме патетики, а вторая из-за заброшенности на периферию — не сформировалась. Современные тренды в мортальной культуре, заданные «Движением за осознание смерти», как мне кажется, можно описать еще одним способом. Все их объединяет то, что они так или иначе направлены на формирование языка личной утраты и включении его в публичный дискурс о смерти. P.S. По поводу языка разговора о смерти. Вспомнилась одна книга: «(Не)случайный разговор о смерти. Как говорить на сложные темы с незнакомыми людьми». Она написана Д. Рогозиным и А. Ипатовой. Из названия понятно о чем и для чего это книга. Несмотря на то, что она написана социологами для тех, кто занимается полевыми исследованиями, мне кажется, эта работа может быть полезна многим

​​Рефлексии пост Вот уже месяц я учусь на философском. Пытаюсь осваиваться. Много думаю о том, как перенести мою, во многом, антропологическую тему на философскую почву, чтобы начать писать... Из-за непривычной и специфической для меня системы защиты курсовых, тему удалось сформулировать и согласовать (вроде бы) только сейчас. Поскольку в этом году защищать курсовую придется на кафедре «эстетики и этики», то я решил, что обращусь к тому, о чем уже писал и размышлял: к проблеме медикализации смерти и практиках сопротивления ей. В следующем году тема будет уже другая, потому что каждый год кафедра, на которой мы защищаем курсовые, меняется. С одной стороны это помогает не зацикливаться на одной теме и расширяет исследовательскую оптику. С другой же — не совсем понятно, как из разнородных по методологии, предмету и объекту исследований, собирать «цельный» диплом. Что ж... скоро узнаю! P.S. Как вы могли заметить, посты в канале выходят редко. Виной тому работа, учеба и, если быть честным, я сам. Но скоро должны произойти 2 очень важных для меня события, о которых я обязательно расскажу тут! Stay tuned, как у нас тут заведено)

​​Проблема практического бессмертия Грезы о бессмертии сопровождали человечество на протяжении всего его существования. Они находили свое выражение в мифах, сказках и религиях. Все это служило для человека самоуспокоением, попыткой справится с парализующим страхом смерти. С ослаблением религии и верой в загробную жизнь, фантазии о бессмертии никуда не делись. Они трансформировались. Авторы, лелея мечту о вечной жизни, писали книги, картины, музыку, стремясь «остаться в веках». Если таланта и способностей не доставало, то «на помощь» приходило национальное государство, только-только появляющееся, но уже обещающее вечность нации и вас как ее части. Но где-то тут подвох, неправда ли? Его очень хорошо подметил режиссер Вуди Аллен: «Я не хочу жить в сердцах моих соотечественников; я хочу жить в своей квартире». Научно-техническая революция XX века дала возможность «сказку сделать былью» — от символического бессмертия перейти к практическому. В разгар космической эры, в 1960 году, Манфред Клайнс и Натан С. Клайн придумали «киборга» — симбиоз человека и технологий, способный бороздить космические просторы. В становлении киборгом возможно наше бессмертие? Заменив все органы, а сознание загрузив в суперкомпьютер, станем ли мы бессмертными? Этот вопрос отсылает нас к двум сложным философским проблемам: парадокс Тесея и проблема «сознание-тело». Парадокс Тесея, если коротко, можно сформулировать следующим образом: «Если все составные части исходного объекта были заменены, остаётся ли объект тем же объектом?». Изначально в этом парадоксе говорилось о корабле. Если с ним худо-бедно можно разобраться, то с человеком, как мне кажется, это сделать принципиально сложнее. Будет ли то, что получено в результате тотальной киборгизации, мной? Боюсь, что нет, поскольку человек, как мне представляется, не сводится к набору информации, которую можно переместить в другое место «без потерь». Проблема «сознание-тело» имеет сразу два измерения: 1) Мы до сих пор не можем точно ответить на вопрос «что такое сознание?». Поэтому не очень понятно, чтó мы, собственно, собираем переносить; 2) До конца не ясна связь между нашим мышлением и телом. Можем ли мы отделить наше мышление от нашей телесности? Если изменится телесность, изменится ли наше мышление? Я недостаточно хорошо знаком с современной философией сознания. Мне кажется, что изменение телесной конфигурации приведет к изменениям мышления, а значит, наше отсканированное сознание в компьютере — уже не мы. Но это только моя интуиция. Достижение бессмертия, действительно, может захватывать воображение. Может стимулировать размышления, исследования и дискуссии. А это мы только одобряем!

​​Нам годик! 🥀🪦 Год назад я и не мог представить, что вся эта затея может продлиться так долго. А теперь вас больше 3 сотен. Спасибо вам, что читали и продолжаете читать, ставите реакции и оставляете комментарии. Это очень важно для меня! Stay tuned

​​Before I die... В Новом Орлеане стоял заброшенный дом, собирающий уличную грязь. В один вечер одна из его стен была выкрашена в черный цвет, на которую с помощью трафарета и баллона с краской нанесли одну простую фразу: «before I die I want to...» («прежде, чем я умру, я хочу...»). На следующий день на стене стали появляться разнообразные надписи, оставленные местными жителями. От простых житейских «вернуть жену» до вполне философских — «быть полностью самим собой». Идея создания такого арт-проекта принадлежит художнице Кэнди Чанг. Незадолго до этого, Чанг потеряла близкого человека. После потери она ощутила оглушающее одиночества и то, как трудно поговорить о смерти и потерях, которые мы из-за нее так остро переживаем. Проект «Before I die...» дал возможность сделать разговоры о смерти публичными, порефлексировать о нашей мортальности и даже укрепить сетевые связи. Спустя десять месяцев Кэнди Чанг стала получать сотни писем от людей, которые хотели бы создать подобные стены для своих сообществ. Благодаря им по всему миру было создано более 5000 стен, приглашающих к размышлениям о смерти. В том числе как минимум две стены были сделаны и в России — в Москве и в Перми. Проект Чанг представляется мне прекрасным примером того, как искусство может помочь нам разобраться с нашей мортальностью. Как минимум сделать тему смерти видимой и создать условия для дискуссии. Также этот проект, как мне кажется, вполне способен укреплять социальные связи: встречаясь у стены и видя таких же людей (переживающих, боящихся смерти), мы понимаем, что мы не одиноки. А что бы вы написали на такой стене?

​​Суицид и наказание Одно из открытий, а точнее объяснение которое дала мне книга Алексея Антипова. Я знал, что исторически суицид считался преступлением и государства наказывали суицидентов — людей, совершавших суицид. Формы этого наказания могли разниться, но в целом были крайне жестокими: от отказа традиционного погребения до позорного проноса уже мертвого тела на вилах по улице с последующим повешением. Раньше, мне казались абсурдным тот факт, что мертвое тело пытаются как-то наказывать. Отказ от традиционного (согласно религиозным предписаниям) погребения можно объяснить, исходя из религиозной логики. «Не по правилам» погребенное тело не может претендовать на посмертное существование. Но к чему сжигание, подвешивание и другие жестокие манипуляции над уже мертвым телом? А тут уже включается государственная логика или логика «суверенной власти», как сказал бы Мишель Фуко. Суицид можно представить как символический отказ от мира, в котором суицидент более не желает находиться. Так акт самоубийства представляется, согласно Антипову, как «ускользание из отношений власти и подчинения», которое подрывает установленный государством порядок. За это его мертвое тело и подвергается наказанию. Примечательно, что со временем государства отказались от практик наказания суицидента. Однако роль «суверена» взяло на себя общество, что отражается в стигматизации суицида и суицидентов