Лиминальное пространство

Здравствуйте! Меня зовут Алена, и я представляю команду Музея Бомжей. Мы — первый в России (и в мире) музей истории бездомности, в стенах которого проходят не только экскурсии, но и различные мероприятия, среди которых лекции, кинопоказы и даже концерты. 14 августа в нас состоится лекция "Похоронная культура Китая, Кореи и Японии" В основе лекции — археологические данные, антропологические полевые исследования и актуальная статистика, прослеживающие эволюцию погребальных практик: от императорских курганов до современных «зелёных» захоронений и коммерциализации похоронной индустрии. Вместе с Ксенией Родионовой — кандидатом исторических наук, религиоведом и популяризатором науки — мы проследим эволюцию погребалных практик и ответим на важные вопросы. Как конфуцианство, буддизм и синтоизм сформироввали устойчивый культ предков? Какие изменения произошли в традиционных похоронных обрядах Восточно Азии? Как демографические и экономические вызовы XIX века заставляют пересматривать традиционное отношение к смерти? Ссылка на анонс мероприятия в тг: https://t.me/muzei_bomzhei/528 Ссылка на анонс мероприятия в ВК: https://vk.ru/wall-231425884_329 Мы были бы очень рады, если бы Вы рассказали аудитории Вашего канала (https://t.me/mmnt_mri) о грядущем мероприятии 🥺

Я вернулась в Израиль из поездки, но совершенно не нахожу сил ни на что. Прошу понять и простить. А сейчас будет реклама, которая пришла вчера так неожиданно смешно, что я не могу не сделать репост.

Диксон Чибанда — зимбабвийский психиатр, профессор психиатрии и исследователь в области global mental health. Уже много лет его главное направление работы — организовывать психологическую помощь там, где не хватает психиатров и психотерапевтов. Он делает это через специально обученных людей из местного сообщества. В 2006 году в Зимбабве был огромный разрыв между потребностью в психологической помощи и доступными специалистами. Многие жители находились за чертой бедности. Однажды пациентка Чибанды Эрика умерла в результате суицида: семья не смогла её вовремя привезти на приём — им не хватило 15 долларов на автобус. Тогда Диксон разработал и запустил проект Friendship Bench («Скамейка дружбы»). Пожилых женщин из местных сообществ — «grandmothers», или gogos, — обучили проводить краткосрочную разговорную терапию на обычных скамейках у клиник и в общественных центрах. 🟣Бабушек выбирают как уважаемых и пользующихся доверием женщин из местных сообществ. 🟣В беседах бабушки используют техники терапии решения проблем (problem-solving therapy), когнитивно-поведенческой терапии, поведенческой активации и психообразования. 🟣По данным Friendship Bench, сейчас в проекте 3 000 обученных бабушек; за 20 лет через проект прошло 1,1 млн клиентов. 🟣Модель воспроизведена в 12 странах. 🟣На сайте проекта среди результатов указаны снижение депрессии и суицидальных мыслей на 78% и улучшение качества жизни на 60%; эффективность модели подтверждалась в клинических исследованиях. 🟣Проект признан одним из самых недорогих, но эффективных вмешательств — курс обходится примерно в 16,5 долларов на одного клиента. Для всех, кто обращается к бабушкам, помощь бесплатна.

Мне всегда нравилась моя география жизни. Необходимым условием было вплетать ее в свою биографию. Моя семья — эмигранты. Если брать большой отрезок истории, то предки моей мамы переселились на территорию России в 1492 году, в год открытия Америки. Зенислав Батори приехал служить ко двору царя Ивана III из Трансильвании. Но если не брать так далеко, то отец моей бабушки по папе - ассириец из Ирака, а по маме ее родственники из Швеции и Эстонии. Мой дедушка еврей, наша семья из Украины, но во время войны они бежали дальше в Россию, и доехали самое дальнее до Самары в 20м веке и до Японии в 21м. У моего сына голландский маленький нос, но он называет себя украинцем, при этом живет в Израиле. Я себя никак не называю, пропала потребность причислять себя к кому-то, но мне точно нравится географичность моей жизни: я всегда росла с ощущением, что я уеду оттуда, где родилась. И я сделала это еще до того как эмигрировать стало «модным». В кавычках, потому что никто не выбирал уезжать из-за войны, но этот опыт стал повсеместным. При этом я не уверена, что у меня есть навык жизни на одном месте. Возможно это отголоски еврейской травмы про жизнь за чертой оседлость и отторжение слова "оседлость", а может у меня ненадежный тип привязанности к странам и это надо лечить. Только сейчас поняла, что в нашем мире и правда "лечат" типы привязанности чтобы получить надежный. Но на самом деле у меня все ок с привязанностью, и действительно тип привязанности влияет на адаптацию в эмиграции. Если ты можешь находить друзей на новом месте и не умираешь от тоски, то получается ты умеешь проживать расставания и не разрушаться от этого. Даже есть такой термин: place attachment Это не любовь к родине или дому, а ощущение что здесь я свой. Это ощущение можно определить по чувству ностальгии про отъезде и про включению места в ответе на вопрос Кто я? А еще есть полиамория мест. Это открытие сделала Мария Левиска (моя родственница вероятно), польский социальный психолог. сильная привязанность к одному месту не обязательно делает человека менее открытым к новым местам. Раньше предполагали, что если человек очень любит свой город, ему будет тяжелее переехать. Однако данные показывают более сложную картину: многие люди способны иметь несколько “домов” одновременно. Например, можно продолжать чувствовать связь с Одессой, считать Тель-Авив своим домом и постепенно привязаться к еще одному месту. Это не взаимоисключающие состояния. Хотя поборники нравов в эмигрантских чатах часто орут, что любить можно только новое место либо валить назад. А какое место вы ощущаете своим?

Хочу сделать #книжный_четверг. Я знаю, что сегодня пятница, но вчера я не успела. Что вы сейчас читаете и как у вас вообще обстоят дела с чтением? Я начала заставлять себя читать просто так. Без мысли “ЭТО ПОЛЕЗНО ДЛЯ РАБОТЫ”. У меня это стало ускользать из жизни как только я стала активно эмигрировать и прекратила свои писательской-читательские клубы. Купила на днях книгу “Нагори. Тоска по уходящему сезону”. Я про нее узнала во время консультации, точнее, мы обсуждали чувство тоски по завершению чего бы то ни было. И как порой хочется избежать этой тоски, ведь и без нее тошно. Это вторая французская книга за последние две недели, но еще и японская, ведь нагори — это японское понятие, которое означает тоску по уходящему сезону, след или остаток чего-то уходящего, а также вкус или чувство поздних сезонных вещей. Я сейчас живу в стране, где сложно замечать переход между сезонами и как будто и нет этой тоски, хотя я очень жду осени, чтобы стало прохладнее. И у меня ушла тоска по завершению лета, а вместе с тоской ушла и некая трепетность и хрупкость. Более того, у нас лето это как зима – слишком жарко, чтобы выходить из дома. Я скучаю по смене сезонов, как будто без нее, нет и смены твоих идентичностей, как будто нет возможности сбрасывать и снова наращивать кожу как змея. Книгу я только начала читать, и сейчас пойду делать это в саду в гамаке под яблоней.

Несколько дней назад я начала свое утро с текста про мечты и поняла, что кажется у меня стала пробуждаться мечта, как зеленый росточек через засушливую почву. Мне нравятся люди, которые говорят – я мечтаю. Это сразу меняет воздух в комнате: как будто к нему добавляются нотки ветра, странствий, невиданных цветов и лесов. Очень сложно мечтать, когда ты горюешь. А наш мир, после ковида особенно, стал миром коллективного горевания. Вчера мне дали обратную связь по нашей лекции по гореванию (ее еще можно купить если написать мне лично): фреймворк горевания меняет отношение к события своей жизни. Последние годы стали все чаще говорить про травму, хотя она не мыслима без горя и потери, а мне видится, что молчание вокруг темы смерти вносит свой вклад в то, как катастрофа становится травмой (невыносимым одиноким опытом). 26 февраля 1972 года в Западной Вирджинии рухнула шахтная дамба, и 132 миллиона галлонов воды и отходов снесли посёлки в долине Буффало-Крик. Социолог Кай Эриксон изучал выживших и в 1976 году впервые ввёл термин “коллективная травма” – как медицинскую метафору: разрыв не в теле, а в тканях социальной жизни. У выживших была не только личная травма, но и коллективная – потеря связности. Люди, которые веками держались друг за друга через соседство и родство, вдруг остались без этой ткани. Община была сильнее суммы своих частей, и когда она разрушилась, каждой отдельной части, каждому выжившему, стало почти невозможно найти в себе те силы и то направление, которые раньше давала именно связь с другими. Травма и горе неразрывно друг с другом. Горе – это то, что мы проживаем, когда что-то теряем, и обычно оно имеет свою траекторию: острая боль, потом постепенное восстановление. Травма – это рана, из-за которой эта траектория ломается, и горе застревает. В индивидуальном горе тебя обычно нас поддерживают другие: ритуалы, традиции, соседи, близкие, которые проживают потерю рядом с тобой. Коллективная травма страшна именно тем, что вместе с потерей исчезает и сама эта опора. Тогда горюет не один человек, а сразу много, и никто не может оправиться, потому что оправляться, как правило, помогает именно связь друг с другом, а её больше нет. Именно это происходит с нами в последние годы, только в куда более рассеянном, незаметном виде. Мы не пережили один общий потоп: мы пережили растянутую во времени, размытую катастрофу: пандемию, войны, тревогу, которая стала фоновым шумом. И вместе с этим фоном многие из нас потеряли не столько людей, сколько ощущение опоры друг в друге. Апатия, о которой пишет Эриксон – это не лень и не слабость характера. Это то, что происходит, когда пропадает почва, из которой ты черпал энергию для того, чтобы вообще хотеть чего-то. Поэтому, наверное, мечтать сейчас так трудно. Мечта требует избытка – хоть немного жизни сверх выживания. А горе, особенно коллективное, забирает именно этот избыток. Поэтому так важно пестовать в себе мечту. Не желание иметь (оно часто исходит из жадности дефицита), а именно мечту, которая может быть несбыточной, и даже если она не сбудется, в этом нет ничего страшного. Страшнее жить без нее.

так выглядит мой рабочий день. Это скрин из клода, который я использую вместо гугла. Но мне кажется, что он потворствует моему недиагностированному СДВГ – у меня есть доступ к бесконечной информации, а поскольку у меня много мыслей и идей, то теперь я действительно могу пойти за каждой, что-то узнать, придумать, а потом страдать, что мне не хватает времени. Вообще мне ужасно не нравится наша продолжительность жизни. Я за библейский возраст - 200-300 лет. 100 лет работаешь, в 150 заводишь детей, к 200 снова можешь пожить для себя еще лет 100. И тогда можно все успеть, а текущая жизнь все таки какой-то скам.

Снова захотелось скипнуть замечание прошедшей недели, хотя я же сама чувствую как бежит летнее время. Впрочем, здесь, в Израиле, хочется чтобы жара скорее прошла и наступил долгожданный сентябрь, а живи я на севере, лелеяла бы оставшийся летний месяц. За эту неделю я больше читала и очень хочу это сохранить и даже думаю начать делать коридинги: я стала мало читать и мне ужасно это не нравится. То есть самой информации я получаю больше и фактического чтения тоже много, но книг и художественной литературы стало мало. - посмотрела новый фильм "Одиссея" Нолана. Я очень люблю и Одиссею и мифы древней Греции, вообще люблю мифичность бытия. А этот фильм — мощное красивое антивоенное высказывание. Как и сама Одиссея, я вчера стала лекцию слушать и поняла, что эту часть я никогда не замечала, а обращала внимание на скитания. - ко мне приезжал давний друг, он живет теперь на севере Израиля с семьей, а познакомились мы в 2017 году, когда я впервые приехала в Одессу и он открыл нам дверь в его квартиру и мой новый дивный мир. Прикрепляю фото с целомудренным стикером, под ним я одета, но недостаточно для публичного просмотра. Думаю, что Одесса — моя Итака. В моем доме действительно пируют разные люди, но я этому рада, и все же есть ощущение, что до дома никак не добраться. Я очень благодарна своим снам, что они редко показывают мне Киев и Одессу, а по большей части переносят меня в детство и юность, когда мы еще жили с родителями и у нас были дачи и сборы всей большой семьи. Это я утратила в 2014 году и поэтому уже не очень больно да и это была любовь по факту рождения. И единственная у меня была эмиграция по любви из моих трех, ни Америка ни Израиль с любовью не связаны. Хотя я точно знаю, что буду скучать по этим местам. Часто это чувствую, когда еду на велосипеде вечером в сумерках: все становится волшебно-красивым: влажные, напитанные водой деревья, белые дома, расслабленная израильская толпа. Собственно, с Израилем у меня был второй заход в отношения, и если первый раз, во время экстренной репатриации мне не понравилось, то мое возвращение два года назад было иным: вот что дает устойчивость и замедленность. Ты можешь полюбить в таком состоянии и появляется место чудесам. На самом деле, у меня есть две страны, где я чувствую магию и она со мной происходила: Израиль и Украина. И немножко Берлин, но он пока что не собирается в одну картину для меня. Когда у тебя есть взаимодействие с городом, и часто это происходит за счёт покинутых тебе вещей. Вчера пока ехала в гости к сестре, нашла на улице картину. Это мои самые любимые находки. А на фотографии, где я сижу на фоне картин — это я в доме Муратовых, фильмы Киры я тоже всем рекомендую к просмотру, но там, в той комнате часть картин были сделаны из мусора, найденного на одесских помойках. Мы тоже порой подбирали очень странные предметы и несли домой. Так у меня на кухне появился женский манекен, и огромные золоченые рамы для картин. У римлян существовали genuis loci "гений места" — духи места, благодаря которым место ощущалось собой как личностью, а не просто набором зданий и людей. Переживаемая индивидуальность пространства. В моем родном городе Москва этот гений был утрачен, и я перестала его чувствовать году в 16. И очень сильно он ощущался всегда в Одессе и Киеве, настолько, что я ощущаю их живыми существами, а никак не каменными городами. Удивительно, как это происходит: утрачивание духа места. Кто-то его стирает и это настоящая потеря души, та самоая неочевидная потеря, без которой ты сам теряешь доступ к чему-то очень важному и питающему тебя.

Удивительно, что мы так мало думаем, что все наши отношения закончатся. Я последнее время много занимаюсь темой pet loss и вчера мы с моей подругой и коллегой придумывали особенности горевания по животным – чтобы нашими словами. А сейчас я пью свой утренний кофе и смотрю на кошку. Она ужасно противная у меня – утро у нас началось с кровопролития, ночью она бесилась, каждую неделю разбитые вещи. Меня она впрочем царапает чуть меньше остальных, и даже приходит чтобы я ее гладила. Но я не об этом. Когда мы берем питомца, то обычно рассчитываем, что он умрет раньше нас. То есть вступаем в отношения, которые закончатся смертью. Когда мы начинаем любые отношения, мы так редко думаем про конец. А что будет, если мы решим разойтись? А что если один их нас заболеет смертельной болезнью. Родится больной ребенок? Заболеет тяжело кто-то из родителей? Честно говоря, я готова к отношениям только с тем, кто сможет серьезно ответить, а не отшутиться или сказать, что я обсуждаю какую-то хрень. Если такой термин – защитная буферизация (protective buffering) был введён Coyne & Smith (1991) в исследованиях пар, где один партнёр тяжело болен. Оно обозначает ситуацию, когда партнёры скрывают друг от друга тревоги, страхи и проблемы (включая тему смерти), чтобы «защитить» друг от друга, но на деле это увеличивает дистанцию и тревожность обоих. Вообще мое утро началось с разговора – что ты будешь делать, если я сяду в тюрьму и что ты будешь делать если мы возьмем вторую кошку, а она окажется такой же (у нас появилась идея взять вторую, чтобы она приняла огонь на себя и развлекала нашу). А как ваше утро проходит?