Больница в моей голове

Киев-Воронеж. ч 3 Я приложил руку к жизни свиней и чуть не погубил их, как говорили взрослые. Пруд, в котором утонул один из сыновей, периодически опустошали – отворяли плотину и открывалось обширное дно этой запруды на речке Сейм. Местные собирали не успевшую слиться с водой рыбу, а я моллюсков. Я знал, что моллюски – это белок, а белок свинье полезен. Свиньи с удовольствием ели моллюсков и вместе с известковыми раковинами. Говорили, что раковины порежут им кишки и они все отправятся с своим предкам, но на деле они хрюкали, были веселы и хотели еще. Я моллюсков не ел, два яйца в день мне было маловато, таскал кукурузу с поля, яблоки. Но поскольку я был ребенком упитанным, с голоду не умер, а изрядно похудел, что, скорее, на пользу. Наступил день торжественного убийства праздничной курицы. Теперь в честь нашего отъезда. Сережка вызвался ловить самую наглую и бестолковую курицу, не желавшую нести яйца, за что и приговоренную Верой к бульону. Поймал, отец отрубил ей голову, Вера ощипала, ноги ее торчали из котелка, во втором котелке картошка без масла. На дощатом столе мутная бутыль. Настя кричала «Блять, щас рожу». Было сухо и грузовик забрал нас прямо от хаты и отвез в Коренево на станцию. Приближался сентябрь, надо было в школу и из деревень был исход детей с бабушками. В Коренево он принял пугающие формы. Никто не знал какой поезд и когда придет. Огромная толпа стояла под вечерним солнцем и волновалась. На крыше станции сидели мальчишки-дозорные. - Идет, от Рыльска идет! Вроде не грузовой! – кричали они. И правда, подошел древний тусклый поезд, тепловоз выдохнул, народ вдохнул и бросился с кулаками и локтями пробивать себе дорогу внутрь вагонов. Я вспомнил старые фильмы про гражданскую войну, в них так показывали эвакуацию, когда наступали белые. Дед Кузьма забросил меня в вагон, забросил чемодан и подтолкнул бабушку. Ночью мы были в Курске, где, как я понял, была граница между этими не сообщающимися мирами – городским и деревенским. Блестящий, красивый, с серебряными подстаканниками и шторками с синими парусами на окнах, пришел волшебный Адлер-Москва, куда степенно, по-городскому, сели по билетам на строго прописанные для нас полки в купе. На этом мое путешествие в другой мир вроде, как и закончилось, но не до конца. Через несколько месяцев пришло письмо, что Настя родила девочку недоношенной, весом 1200 грамм, но девочка выжила. Потом я о ней знал только то, что в 7 лет она говорить еще не умела. Дед Кузьма через месяц после нашего отъезда пошел в магазин и не вернулся. Милиция честно искала его, в деревне деда любили, но все равно не нашли, так его судьба потерялась в небытии. Сережка вырос и уехал в Курск. А в Матвеевке, по переписи 2010 года оставалось 8 человек. И вот, через десятки лет я снова слышу про эти места, и снова это другой мир, и снова хороших и добрых историй я оттуда не жду.

Киев-Воронеж. ч 2 Но тут она внезапно кончилась и осталась картошка, вареная в котелке, без масла, для меня не вкусная. И ужасная «праздничная» курица, ноги которой торчали из другого котелка. Ее убили и сварили в честь нашего приезда. Я не понимал, как можно есть варёную курицу и нахваливать жирный бульон с укропом, но бабушка именно это и делала. На следующий день я проснулся с желанием хорошо позавтракать макаронами с жареной колбасой. Но колбасы не было, да и макароны в этом доме не водились. На столе были вареные в скорлупе яйца и чёрствый хлеб. К этому полагался чай из сливовых веток. Сегодня женщина не орала, а блевала, но также обещала родить. Это была беременная на раннем сроке невестка бабушки Веры, Настя, жена единственного оставшегося в живых Вериного сына. Сыновей, как оказалось, исходно было пять, а может и больше, я подумал, что здесь точностью могут пренебрегать. Такое мнение о неважности числа детей у меня возникло, когда я узнал, как легко эти сыновья расходовались. Первый попал по пьяни под трактор. Второй заснул по пьяни в стогу, и какая-то сельхозтехника подняла его на механизированные вилы. Третий шел домой и по пьяни упал с моста и утонул в пруду. Но находчивей всех оказался четвертый. Он по пьяни упал лицом в лужу у себя во дворе и захлебнулся. Остался один Семен. Он работал комбайнёром, говорят, зарабатывал большие деньги, но трезвым его, который год, никто не видел, возможно поэтому в хате и была нищета. Был еще дед Кузьма, который круглый год ходил в кирзовых сапогах, сером пыльном костюме, странного вида цветастой рубашке без воротника и кепке. Трезвым он бывал, но по графику. График он один и знал. - Сережка, сбегай за водкой с магазин! – сказала бабушка Вера шестилетнему внуку, не буду же я этой нашей мутной буряковой сестру поить! Моя бабушка, похоже, не хотела ни буряковой ни водки, но за встречу как не выпить. - Можно я с Сережкой в магазин? – спрашиваю. А сам думаю, есть у меня три рубля, надо сыра и масла купить. Идем к магазину, а впереди возбуждение необычное, мальчишки и взрослые бегают, кричат что-то. Сережка остолбенел. Да как заорет: - Хлеб привезли, бежим назад в хату за деньгами и мешками! Побежали. Вера как узнала про хлеб, засуетилась, позвала деда и мы все быстрым шагом пошли в магазин. Меня и Сережку отправили бегом очередь занимать. Магазином был зеленый дощатый одноэтажный сарай с лампой-ночничком в тарелке над входом. У сарая стоял грузовик-фургон, с него торговали свежими белыми батонами. Все брали не по одному десятку. - Где где же они! – переживал Сережка, не достанется нам! Но дед с бабушками пришли вовремя и купили 30 батонов. Потом зашли в магазин. Масла там не было. И сыра тоже. Была водка столичная, пшеничная, русская, московская, просто водка, вина молдавские, настойки горькие местные. Были еще зеленые леденцы без обертки, их продавали на вес. А больше ничего и не было. Бабушка вера купила леденцов, водки и хозяйственного мыла. Мы победителями пошли домой. Как оказалось, Вера поставила тесто на пирожки, а леденцы нужны были для начинки. Я обрадовался. Во-первых, я был голодным, во-вторых, пирожки любил, в-третьих, очень интересно, как это леденец можно в пирожок поместить. Оказалось, пирожки надо есть, пока горячие. Леденец плавился в зеленую сладкую массу, которая вязла на зубах, чуть остынет – леденец твердел и надо было разогревать снова. Повезло не только нам с пирогами, но и свиньям с батонами. Оказывается, хлеб привозили раз в неделю, и основная доля бралась для них, это была калорийная и дешёвая еда для скота. Местная газета боролась с таким расточительством фельетонами, но помогало плохо.

Киев-Воронеж. ч 1 1980 год. Социализм уже очень развитОй, но, видимо, пока не везде. Мне 6 лет, еду с бабушкой из Тулы в деревню Матвеевку, что недалеко от Коренево, в Курской области. Едем с подарками. Главный – три батона вареной колбасы. Не спрашивайте, как летом в жару на поезде ее везли, как-то везли. Поезд из Тулы пришел в Курск ночью, бабушка стремительно врезалась в скопление разночинцев, штурмующих окошко дежурного по вокзалу. Оказалось, она «компостировала билет». Чтобы переесть с нашего красивого электрического Москва-Новороссийск на, как потом оказалось, приехавший из 19 века тепловоз Воронеж-Киев. Свежекомпостированные, стоим в 3 ночи на платформе, из темноты медленно протаскивается на дополнительный путь тепловоз с вагонами и со скрежетом останавливается. Темна курская ночь. Темны вагоны, темны тамбуры, двери поезд не открывает ни в одном вагоне. Безмятежно спят проводники. Пассажиры иступлено колотят чем могут по вагонам, кричат, что следующий поезд через сутки, но только себя запугивают. Воронеж-Киев заскрежетал, и полностью игнорируя толпу неспешно ушел в курские степи. Но следующий через сутки! Толпа разночинцев, обутых кто в кирзачи кто в лаковые туфли, ринулась назад к начальнику вокзала. Я решил, что бить. И едва до этого не дошло. Не знаю, толи страх смерти такой у начальника вокзала вызвала толпа, толи случайность, но следующий поезд был не чрез сутки, а утром «из резерва начальника» - торжественно сообщал дед в кирзачах. Вагон плацкартный, но назывался «общий». Билеты без места, сиди, где хочешь. Очень долго и медленно ехал этот железнодорожный тарантас. Проехали большой, как мне показалось, красивый вокзал, много было в СССР красивого, считал я, но самое красивое – вокзалы. На здании затейливо написано «Льгов». - Бабушка, тут ошибка, город есть Львов, а такого города нет! - Есть такой город, - хмуро ответила бабушка и проверяла колбасу, жива ли еще. Коренево, небольшой поселок, одноэтажная станция и галантерейный магазин. Магазин был центром светской жизни и гнездом разврата. Там висело французское нижнее белье с кружевами, мужчины и женщины его вожделели, но по-разному, а я разглядывал затейливые кружева, пока не приехал грузовик с сеном. Забросили меня и чемоданы в кузов на сено, другого транспорта в тех местах не было. Приехали в Матвеевку, оказалось, другой транспорт все же есть, но нас не ждал. Это был трактор, который мог подвезти вдоль деревни. В центре поселения зияла после дождей жирным мокрым черноземом и лужицами огромная канава со следами протектора того трактора. Грузовик в нее погружаться не рискнул. Пришлось пешком с чемоданами, бабушка тогда была еще в силах, чемоданы несла и меня, все время соскальзывавшего в канаву, подхватывала. Дом бабушкиной сестры Веры был едва ли не последним в этой череде приземистых беленых известкой глиняных хат. *** - Ой, рожу, ну, блять, точно сейчас рожу! – кричала опухшая молодая, но сильно подержанная женщина, полулежавшая, полусидевшая на деревянной лавке за грубым деревянным столом в сенях-пристройке к дому. На столе стояла огромная бутыль с мутной жидкостью и тарелка с солеными огурцами. Женщина ловко наливала из большой бутыли в граненый стакан, залпом его освобождала, глотала огурец и продолжала орать, что рожает. - Есть кто тут? – не обращая внимания на опухшую женщину, закричала бабушка и настороженно вгляделась в открытую дверь основной части дома. Оттуда появилась в красном платье в цветочек и белом платке еще одна моя бабушка, но чуть стройнее и чуть моложе. Моя бабушка предпочитала похожий наряд, но платья непременно должны были быть синими. - Маруся! Мы тебя только в четверг ждали, а ты сегодня, радость-то какая! Сейчас Семен с работы придет, будем ужинать. Ужинали во дворе. Дождь закончился, вышло солнце, стол из неокрашенных досок, такие же табуретки, газовая плита с баллоном на улице. Все три батона колбасы пожарили сразу и тут же съели. Мне было приятно, что колбасу так хвалят и так восторженно едят. Это же мы привезли такую прекрасную колбасу!

Давно я сюда не писал, виноват. Возобновлю свою литературную документалистику). Пока завел второй канал о медицине и медицинской жизни. Буду там примерно такое размещать из практики: Рассвет открыл отделение 24/7, круглосуточное, потому масса впечатлений. ДИСФАГИЯ Капельница с нитратами. Та, что от сердечных приступов положена, но не только. Пришел в экстренную помощь богатырь, не может глотать. То есть абсолютно.Таблетка в пищеводе застряла. Даже слюну. Сплевывает в бумажный стаканчик 5 часов, обезвожен. Глоток воды - и пищеводная рвота, она особенная, не такая, как обычная. Острая дисфагия. Ну как острая? Сегодня появилась, но 5 лет, раз в два месяца посещает. Но так, чтобы полностью перекрыть пищевод - это впервые. Не все знают, что пищевод мышца со странностями. Спазмолитики желудочно-кишечные, которыми обычно кормят таких больных, типа но-шпы внутривенной, на него не действуют. Действуют либо нитраты, сердешные, либо лекарства от давления класса дигидропиридинов. После нитратов пищевод открылся и можно стало пить. Но саднил. Конечно, таблетки там давно уже не было, но, видимо, было химическое повреждение. Дали разведенный лидокаин маленькими глоточками и бензодиазепин в вену. Пациент обещал собраться с духом и обследоваться, такие штуки могут быть довольно опасны, записали на гастроскопию и рентген. А еще я завел телеграм канал, где буду писать неполиткорректную хрень. Потому что редколлегия канала Рассвета мое видео забанила. И правильно сделала. Туда буду теперь политкорректное, а всякое непотребство https://t.me/paramonovrassvet здесь. Кстати, непотребное видео уже там.

9,8 МЕТРА В СЕКУНДУ за секунду и волшебная таблетка. Часть 2 - Жалуйтесь, жалуйтесь, говорю, в первый раз, что ли? *** Алексей Федорович, мой начальник, листал историю, озабоченно ходил по кабинету, изредка пил рюмку коньяку, не до конца, чтобы глоток остался, доливал в этот момент. Получалось, что он пил одну и туже рюмку, но иногда в нее помещалась бутылка. Тем не менее, никто не мог сказать, что он выпил восемь рюмок или даже две, а только одну. - Ну что же, опять профессор на вас жалуется! - Опять! - И долго вы будете безобразничать? - Не дольше, чем вы мне позволите. - О как вывернул, я, значит, виноват. Но у больной действительно полимиалгия, это очевидно по истории. Преднизолон дали? - Конечно. - Это хорошо. Но больше так не обижайте профессора, лучше лекцию про полимиалгию прочтите в пятницу, после большой конференции. - Хорошо прочту. - Прочтете, а доводить профессора все равно будете… А скажите мне еще одну вещь. Почему в анализах СОЭ то 10 до 60, то опять 10, затем снова 60. К чему бы это? - К нестабильности лабораторных данных. Алексей Федорович давно боролся с лабораторией, результаты из которой, после назначения заведующим доктора наук из лабораторного НИИ, стали совсем дикими. Тут я видимо случайно застал определение лабораторией границ его легендарного безграничного терпения. Алексей Федорович набрал лабораторию. - Антон Кузьмич? Вот я гляжу, четырнадцатого числа было солнечно, а шестнадцатого пасмурно. Знаете как я погоду определяю? Не по записям синоптиков, а по результатам анализов вашей лаборатории, постоит кровь на солнышке, и вы потом всякую чепуху в анализах выдаете. Значит так. Есть у вас соус тобаско? Есть? Хорошо. Захватите и ко мне. Сейчас я вас буду есть. Есть он Антона Кузьмича не стал, просто уволил. *** - Как дела, Анна Ароновна? - Удивительно! Всю ночь потела, сменили три простыни, а утром ничего не болит! - Не будете больше в окно? - А зачем теперь, боль же была невыносимая, и знаете, не сколько сильная, сколько ядовитая, пронизывающая, все жизненные соки ушли, изнуряющая. - Знаю, знаю. Не вернется теперь ваша боль. Мало при каких болезнях у нас в медицине бывает волшебная таблетка. Это один из таких редких случаев, когда за день-два можно человека преобразить и поменять его планы на жизнь. То в окно, а то внуков воспитывать. Человек один и тот же, времени прошло меньше суток, поменялись три простыни и жизненные цели.

9,8 МЕТРА В СЕКУНДУ за секунду и волшебная таблетка. Часть 1. Анна Ароновна, будучи скромного сложения и уже немолода, явила недюжинную физическую силу в процессе выхода в окно. На ней висели с разных сторон я и старшая медсестра отделения, каждый из висевших был вдвое тяжелее усмиряемой. Но несмотря на наши усилия, она по сантиметру, по рывочку, по вдоху, по стону, приближалась к окну, из которого мы только ее вытащили. Операция по вытаскиванию поначалу была удачной, видимо, от неожиданности, Анна Аронова позволила отдалить себя от цели метра на три, но потом опомнилась, собралась с силами и началась жестокая позиционная борьба. - Рогипнол! Быстро! – распорядился я. Потому что в этой ситуации быстро – это, пожалуй, только рогипнол. Средство, которое коня на скаку остановит. Полминуты и процедурная, извернувшись над клубком тел, стараясь не промахнуться мимо цели, почти в свободном падении вонзила шприц Анне Ароновне куда придется. Пришлось в бедро, но это совершенно неважно. Она обмякла и погрузилась в медикаментозный сон. - Какого черта тут происходит, - через одышку поинтересовался я. - Она уже месяц тут лежит, все ноет, что плечи болят и бедра. Виктор Петрович, лечащий, говорит, симулянтка. Все анализы в норме, только СОЭ повышено. Да и то в одном анализе повышено, в другом не повышено, в третьем снова. Петрович ее спрашивал, сильно болит? Она – нет, несильно, но мучительно, что выпрыгнуть их окна остается. Он ей реланиум. Но не помогло. – Кратко сообщила мне диспозицию старшая сестра. Диагноз был понятен уже из рассказа старшей сестры. Не говоря о записях в истории болезни. Все признаки и «визитные карточки» ревматической полимиалгии были перечислены. - Перевезите ее пока в психиатрию, на седьмой, в палату наблюдения. Там были решетки на окнах, не было предметов, которыми можно повредить себе и другим. *** Отделение, где лечилась Анна Ароновна было чужим, я попал туда по дежурству. Но так случилось, что там заведующий заболел и как раз с этого дня оно легло мне в нагрузку к моему отделению. Утром стандартный доклад дежурного на больничной конференции. - Вот, в третьем отделении пациентка пыталась испытать свободное падение с высокого этажа, удержали, седация, изоляция. Ревматическая миалгия, сейчас проснется, дам преднизолон, будет ей счастье и благоденствие. - Знаю я ее, больную эту! – возбудился профессор, принимавший конференцию, - нет у нее ревматизма! - Нет ревматизма. Кто спорит, речь о ревматической полимиалгии. - Вот и я говорю, нет ревматизма! Я же ее смотрел! Пойдемте сейчас после конференции вместе смотреть! - Пойдемте. Поднимаемся в палату. Пациентка проснулась, несколько растеряна, сил в окно у нее пока нет, но могут появиться в любой момент. Тут расслабляться нельзя. - Как чувствуете? – интересуется профессор? - Прыгнула бы в окно, нормально бы себя чувствовала – хмуро и с раздражением отвечала Анна Аронова, - болит все, сил нет, дышать и то сил нет! - Психическая! – показал выражением лица мне профессор. Так талантливо передал свою мысль, что я будто голос его услышал. Внимательно выслушивает сердце, смотрит историю болезни. - Как я и думал, ревматизма нет! Вы ошиблись! – обращается ко мне. Ему особое удовольствие доставило, если бы я ошибся, поскольку он читал меня молодым выскочкой и несистемной оппозицией кафедральному начальству. Я тоже не сказать, что был исполнен к нему почтения, его псевдонаучная карьера по партийной линии меня не восхищала. Но допустить что профессор путал ревматическую полимиалгию с ревматизмом, между которыми ничего общего, кроме слегка похожего названия, я и подумать о таком не мог. Он же студентов этому учить должен. - Так и пишем, у больной ипохондрия, агравация, ревматизма нет, нужен психиатр. - Пишите что хотите, а я пойду ей преднизолона дам. Сначала лысина профессора побагровела, затем глаза выпучились и артерии склер налились кровью, дальше я уже знал, что будет

На ФБ я забанен за добрые слова в адрес Пригожина, поэтому новый рассказ только здесь.

Вишневый сад. Часть 2. - Тфу на вас, помирать он собрался, молодой еще, но не побережете себя – убьетесь. И точно, недели не прошло, пропал доцент. Менял шиферную крышу на оцинкованную, железную. Тут гроза ветер как подул и снес с крыши доцента в канавку, шифером аккуратно накрыл. Там и пролежал три дня, ни жив ни мертв, помучился, грехи вспомнил, помирать решил, да Наташа, начальница лесопилки, его хватилась, приехала, разыскала, на машину погрузила и в нашу больницу привезла. Выходили доцента, достроил он дачу, окреп, к шестидесяти годам возмужал и смог давать наконец отпор Валентине. Вновь подхожу к ординаторской и слышу, как они ссорятся, выясняют чья дача лучше. А за окном у нас ели вековые, огромные, показалось мне, что папа Валентины среди них ветром колышется, в ординаторскую через окно заглядывает. - Дура вы, Валентина, честное слово, вам не нужна дача в Серебряном Бору за двадцать миллионов долларов по нынешним ценам, для дочери бы оставили, ей-богу вы Раневская, вишневый сад, это ваш папа с березками. Продали бы, если помереть боитесь. - А вот Вы не боитесь помереть?! - Так я помер уже под шиферным листом и воскрес. Ой сколько грехов у меня оказалось, плакал о душе заблудшей своей в той канаве, под шифером, вам бы надо так же полежать, душу очищает. — Вот вы пакостник! У меня грехов нет, я за всю жизнь ничего плохого не сделала! – сколько было врачей в ординаторской, столько было и потерявших дар речи изумленных лиц. Может и правда грехов не было, а все злые языки, но верить им тоже грех. Звонок. Валентина Леонтьевна берет трубку. Меняется в лице. - Что? Когда? А Сейф? Лечу. - Что случилось? - Муж мой на работе помер. Инсульт. Немедля туда поеду. В сейфе он от меня деньги прятал. От сейфа ключ у меня и у сестры его. Я первая там должна быть. - Бегите, милая, не мешкайте, мужа жаль, соболезнования. - Да черт с ним, с мужем, где ключи от сейфа, где они? В сумочке же лежали.

Вишневый сад. Ой, Серебряный Бор. Часть 1. - Ой, госпади, да какая у вас дача, Антон Леонидович, и смех и грех. Вот у меня была дача так дача. В Серебряном Бору, на двух гектарах соснового леса, дом, в котором до нас не то Каганович, не то Микоян жил. Прислуга казенная. А воздух, воздух-то какой и пределах Москвы, вид на реку, пароходы дудят-охают, а ты за круглым столом, кружевной скатертью, самоваром медным баташевским с медалями, чай пьешь. Вот это дача, а у вас не дача, безобразие одно! И квартира! 140 метров, на главном проспекте, окнами в парк. Четыре комнаты и пятая для прислуги, с кухни заходили в нее. Ваша-то квартирка, даром, что четырехкомнатная, 68 метров всего, комнаток-конурок насобирали, думаете, что это квартира! Это я подхожу к ординаторской и слышу в сотый раз заезженную пластинку Валентины Леонтьевны о ее прекрасной жизни в СССР, где папа был зампред Совмина, член ЦК и еще много кто по мелочи. Обращалась она к доценту, который работал в нашем отделении, был незаурядным врачом и педагогом, но, по мнению Валентины Леонтьевны не умел жить. Недавно он купил дом в деревне, не так чтобы и далеко от Москвы, а добираться неудобно без машины, а машины у доцента отродясь не было. Дом-изба с русской печью, большой и крепкий, на первый взгляд, требовал замены двух подгнивших нижних венцов и переустройства крыши. Доцент, когда-то деревенский парень, чуть ли не пешком пришедший в Москву за образованием, теперь стал известным терапевтом, университетским преподавателем, но навыки работы руками не забыл и решил дом ремонтировать сам, к тому же в одиночку. Семья не поддержала его, бросила с дачной идеей наедине, он отправлялся в свой медвежий угол и строил дом как мог один. Благо в тех краях директором большого деревообрабатывающего производства была его старая знакомая. Встретились они случайно, когда он доску выбирал. Не виделись до того лет двадцать. - Антон, ты ли?! Антоша! - Наташа? Ты же в Смоленске жила! Как сюда? С тех пор дачное строительство у Антона Леонидовича ускорилось. То грузовик выделит старая знакомая, то подъемный кран пришлет. Материалы все лучшие за небольшую цену. Валентина Леонтьевна считала, что все это неспроста и небескорыстна эта помочь, а тайна, покрытая мраком, которую непременно надо раскрыть. Но до дачи Антона Леонидовича от нашей ординаторской было далеко и убедительно раскрыть никак не удавалось. Все лето доцент там пропадал, иногда появлялся в больнице, каждый раз все более худой, с горящим строительной идеей взором, и без того, будучи скромной комплекции, есть совсем забывал. В конце августа явил лик иконографический, изможденный и строгий. - Вы, Антон Леонидович, уже и на человека не похожи, Симеон-столпник какой-то! – Изумилась Валентина Леонтьевна, - помрете, будете так себя измождать. - Помру, значит судьба моя такая, - отвечал, руша всю ее картину мира, доцент. Потому что в ее картине не было ничего страшнее смерти, о которой она думала каждый день и ее боялась. - Было бы ради чего умирать! – не унималась Валентина Леонтьевна. – Вот я даже дачу в Бору государству отдала задаром, потому что все об отце напоминало, стоит березка – а он, покойный, как бы за ней. Шелохнется сосенка, а я думаю, не он ли за мной пришел. Вы что, считали я себе дачу оставить не могла? Еще как могла. Когда папа умер в восемьдесят девятом, все уже наперекосяк пошло. Можно было за собой оставить. Вызвали меня друзья папины, министры и начальники отделов в ЦК партии, говорят, Валя, езжай по этому адресу, отвези вот эти бумаги, там в конторе секретной все на тебя и оформят. А я не поехала, потому что папа, то за березкой, то за сосенкой. А знаете сколько эта дача сейчас стоит? Дороже чем дом многоэтажный в Москве. Я купила шесть соток в Ногинском районе, и ничего, зато папа спокоен, не преследует! А вы со своей дурацкой дачей, шорк ласты, и склеите внезапно! - Не хотелось бы внезапно, - возразил доцент, - денька три надо бы помучаться. - Как помучаться? – Не поверила ушам Валентина Леонтьевна. - А так, чтобы полежать подумать, жизнь свою вспомнить, в грехах покаяться.

ПРО ЛЮБОВЬ. Да убоится муж жены своей. Валентина Леонтьевна была безмерно горда тем, что большую часть жизни работала в четвертом главном управлении Минздрава и лечила чиновников. У нее было две версии как она туда попала еще в семидесятые. Версии сильно отличались, по сути, и обстоятельствами, при которых излагались. Вариант первый: - Я была любимой ученицей академика Василенко и когда его спросили, кого он может рекомендовать в четвертое управление, он, конечно же, сразу вспомнил обо мне. Эта версия излагалась часто, за утренним чаем в ординаторской или вовсе без повода и была парадной. Вторая версия иногда произносилась доверительным низким тембром голоса по вечерам и после бутылки шампанского. Эту версию полагалось говорить громко, вызывающим тоном и с полугорькой усмешкой, которая одновременно должна была передавать опытность Валентины Леонтьевны и наивность слушателей: - А вы что думали, меня в четвертую управу за красивые глаза взяли? Да мой папа им за это два многоквартирных дома построил! Все знали, что папа Валентины Леонтьевны был очень большим человеком в строительстве, едва ли не министром. В этот момент доцент, который обитал у нас в отделении, непременно сообщал, что в четвёртом управлении «полы паркетные, врачи анкетные». Дальше полагался нетрезвый спор с переходом на словесную поножовщину. *** Но времена менялись, Советский Союз распался, четвертое управление преобразовали и сократили. Валентине Леонтьевне пришлось перейти в нашу простенькую ведомственную больницу заведовать гастроэнтерологией. Функцию заведующей она понимала своеобразно. Раз в неделю обходила все палаты и обращалась в пациентскому населению: - Ну что, товарищи больные, как вас тут обследуют, как за вами ухаживают? - Все хорошо, вашими молитвами, Валентина Леонтьевна! – отвечали пациенты. Остальное время она сидела в ординаторской и делилась житейской мудростью. — Вот был у меня ухажёр с юных лет, все время за мной таскался. Замуж звал. А какое там. Мелкий, невзрачный, из сиротского приюта. Смотреть не на что, денег нет, жить негде. Конечно, я ему отказала. Вышла замуж за красавца из хорошей семьи, он в нашем институте ассистентом на кафедре был. Ассистенты тогда хорошо зарабатывали. Папа нам квартиру в совминовском доме сделал, все было хорошо. А этот мелкий, Иван, в гости к нам ходил, на меня глядел и вздыхал тягостно. И так двадцать лет. Музыкант он. Ну я думала, что такое музыкант, да ничего. А он стал известным, лауреатом. Даже народного дали. Назначили руководителем ансамбля знаменитого, песни и пляски. И вот союз рухнул. У мужа моего зарплата вместе с союзом рухнула. Стали мы нищими. А у Ивана гастроли, валютные гонорары, личный автомобиль с водителем. Я посмотрела на это, что нищету терпеть. И сказала ему через двадцать, лет. Хочешь на мне жениться – женись. Он от радости чуть не помер. Развелась. Поженились. Ну правда, я на свадьбе речь сказала, которую теперь никто не забудет, и он не забудет, чтобы свое место знал. Я такая, в невестином платье, высокая, красивая, с бокалом шампанского поднимаюсь, а он маленький, на две головы меня меньше, вокруг бегает. Я и говорю гостям. Что все мужчины – говно, и как вы можете видеть, я себе выбрала кучку поменьше. Засмеялись, а ему не смешно было. Зато сейчас меня на работу шофер возит. И по миру я с ним поездила, и Европу и Азию, все посмотрела. Сейчас он в Китае четвертый месяц, только деньги присылает. Говорит, потерпи, душенька, я скоро вернусь. А я ему – да можешь хоть там жить остаться, только деньги присылать не забывай. Правда, смешно? Вот приезжает он, привозит икры всякой, деликатесов, за валюту купленных, четыре пакета. А я его за это из дома выгнала, чтобы мои деньги черт знает на что не тратил. Сидит на своей квартире один, назад просится. Я вам так скажу, мужика надо в черном теле держать, чтоб убоялся он жены своей. Ну помучаю недельку и разрешу вернуться. Еще крепче будет любить.

ВАШ МАЛЬЧИК НЕПРЕМЕННО УМРЕТ Но только я могу спасти. Часть 2 - Доктор! Помогите! Родители заплатят любые деньги! - Ну хорошо, я там работаю совместителем и смогу забрать один флакон. Стоить это будет 1200 долларов. Поскольку дело было году в 1999, сумма была более чем внушительной. Но родителей она действительно не смутила. В тот же день мальчик передал Вадиму 1200 долларов. Вадим с чувством глубокого удовлетворения пошел в ближайшую аптеку и купил большой пузырек с экстрактом успокоительных трав. Отодрал этикетку, передал пузырек мальчику и велел принимать по 23 капли два раза в день. От общения с родителями сумел уклониться. Однако история на этом не кончилась. Родители с чувством большого облегчения вернулись домой, поняли, сначала, что спасли сына от неминуемой смерти, а когда эмоции схлынули, с той же ясностью поняли, что их дико и цинично обманули. Даром что ли папа оказался академиком РАН, физиком, а мама профессором-химиком. МГУ был недалеко от больницы, видимо поэтому у пациента оказалась такая родословная. Утром они были на приеме у главного врача. Папа был человеком собранным и структурным, поэтому представил письменный анализ ситуации с предложениями, среди которых было обращение к прокурору. Начальство наше прокурора не хотело, извинилось, компенсировало морально и материально, мальчика передали на лечение самому важному академику-терапевту и профессору-неврологу. Доктора Вадима уволили, дело замяли. Потом он устроился в какую-то больницу МПС, там был недолго и что-то начудил неприличное. А вскоре след его потерялся в небытии. Кого не спрошу, никто о его судьбе не знает, хотя общих знакомых были десятки. Один господь знает, что с ним теперь, и, похоже, знает что-то нехорошее.

ВАШ МАЛЬЧИК НЕПРЕМЕННО УМРЕТ Но только я могу спасти. Часть 1. Когда я был еще в ординатуре, познакомился на Пироговке с необычным, талантливым доктором. Говорят, доктором он был действительно неплохим, но славился не этим, а умением жить. В девяностые врачи, особенно в федеральных клиниках, получали копейки. Иные профессора перебивались с кваса на воду. А доктор Вадим, не будучи ни профессором, ни вообще обладателем званий или должностей, считался весьма состоятельным человеком. Благосостояние его происходило из знакомства с бандитами, наркоманами, наркобаронами, которым он оказывал срочную медицинскую помощь, не оставлявшую следов в документах больницы. Это была присказка, не сказка. Я ушел работать в ведомственную на окраине города и позабыл о нем. Но вскоре пришлось вспомнить, когда его представили на больничной конференции новым врачом терапевтического отделения. Однако, я его не сразу узнал. И дело не в окладистой бороде, которая появилась, а раньше не было. Он не мог перед конференцией произнести свое имя, настолько сильным было заикание. Прежний Вадим был красноречив и сладкоголос. После конференции мне с трудом удалось с ним поговорить, и в обычной жизни, не на трибуне, он плохо говорил, а как потом оказалось, и не слишком хорошо соображал. Я увидел, что мое начальство само было в изумлении, кого приняло на работу. Но оно, начальство, тоже знало Вадима в его прежнем виде – хорошего, знающего, рукастого врача-предпринимателя. Позвонив друзьям на старое место работы я узнал, что дело в дорогих клиентах Вадима. Как-то случилось, что они остались недовольны лечением. Жалобу в минздрав писать не стали, а просто проломили голову тяжелым предметом. Несколько месяцев Вадим провел в нейрохирургии, неоднократно оперировали, спасли. Но дефицит в итоге был тяжелый, не только речевой, но и интеллектуальный. То ли за время общения с этими людьми, то ли уже будучи тяжелым пациентом, он сам полюбил наркоту и ежедневно поражал нас узостью своих зрачков и неадекватностью поведения. Стали приключаться с ним неприятности. То при биопсии печени кровотечение, то препарат в кошмарной дозе назначит. А как-то на дежурстве в воскресенье он закрылся в ординаторской, принял чего-то запрещенного и не просыпался сутки, пришлось даже дверь ломать. На следующий день начмед, им в ту пору была весьма пожилая дама, импульсивная и харизматичная, которая за словом в карман не лезла, на конференции породила, как сейчас бы сказали, мем. - Вы знаете, что произошло в это воскресенье!? Что доктор Вадим вытворял? Я немедленно требую прекратить разводить в нашей больнице эту вадимовщину! Но уволить она его не могла. Верховное начальство настолько было очаровано доктором Вадимом из прежней жизни, что не могло поверить в эти произошедшие с ним изменения. С тех пор и повелось - все безобразия, что он творил, а их было немало, мы называли вадимовщиной. Но, как учили нас классики марксизма-ленинизма, однажды количество должно перейти в качество, и оно перешло. Поступил в отделение к Вадиму мальчик 17 лет, страдающий «вегето-сосудистой дистонией». Да, сейчас такого диагноза нет, да и тогда им называли все, что не нравилось и не ложилось в другой диагноз, зачастую психиатрический. Лицо у мальчика краснело, руки потели, сердце билось, голова болела, воздуха не хватало. Сейчас бы его отправили к психологу, а тогда положили в терапию на 21 день. Как-то вечером на дежурстве подходит Вадим к молодому человеку и говорит: - Мы вас обследовали. Вы очень тяжело больны. Жить вам осталось полтора-два года, это если повезет. - Что, никак нельзя помочь и лечения не существует? – изумился и похолодел весь внутри от ужаса молодой человек. - Не существует, к сожалению. Хотя… Я не имею права вам этого говорить, это государственная тайна, но не могу смотреть, как вы умираете. В НИИ космической медицины разработали лекарство от вашей болезни. Сейчас проходят испытания, и они дали потрясающий результат, все пациенты выздоровели. Но достать этого лекарства никак нельзя, оно пока не одобрено к применению.

Профессорский заход. Часть 2. – Здесь будет исследование! Они уже предоплату внесли! Я сейчас иду к главному врачу, сегодня же вас тут не будет! - Леонид Павлович, зачем вы так горячитесь. Вы же на себя не похожи. А вы знаете меня? Знаете откуда я? - Вы из Тареевской клиники к нам пришли. - Да, а до этого? Я был тульским бандитом в девяностых – тут меня от души понесло.  – И знаете, что я делал с такими оппонентами? - Что? – глаза у профессора неестественно расширились, как будто он ожидал увидеть мышь, а увидел змею. - Я их отвозил в дальний лесной домик и кормил только селедкой, а пить не давал. Пока они не вспоминали правила приличия. - Понятно… Профессор тяжело поднялся и ушёл, наверное, к главврачу, увольнять меня. Дел было с больными много, я закрутился и немного даже забыл этот разговор, но вечером понадобилось пойти к начмеду по пациентской надобности. Я все вспомнил. Ой, думаю. Приду, а уже действительно уволили. Захожу к начмеду, человеку весьма уравновешенному и внешне малоэмоциональному. Тут он подскакивает со своего кресла, подбегает ко мне, берет за плечи крепко, никогда таких жестов от него не видел. Его эмоциональные порывы обычно ограничивались модуляцией голоса от просто тихого до очень тихого. - Спасибо! Спасибо вам! От такой проблемы нас избавили! Ну не могли мы ему отказать, а исследование это, сами понимаете, просто неприличная дрянь. Но помните! Теперь вы во всем виноваты, это вы не дали исследование проводить! – хохотнул начмед и потер руки от удовольствия. Ну да, не дал. А профессор больше моих больных не смотрел, от чего, я думаю, они только выиграли.

Профессорский заход. Часть 1. Профессора в клиниках бывают разные. Бывают полезные и эрудированные, а приходят и такие, что лучше бы и не приходили. Время отнимают, пишут длинные обходы, в сухом остатке – ничего. Одна болтовня. А полдня потрачено и дела себя сами не сделают. Повадился ходить ко мне в отделение такой профессор-болтун. Сразу и не догадаешься, что существо он не только бесполезное, но и вредное. Приходит. - Здравствуйте. Кого у вас нужно посмотреть из сложных больных? - Вот, Петрова. У него похоже, межгалактическая рибосом-обусловленная лихорадка с раздвоением личности, очень сложный больной, как хорошо, что вы пришли – цинично лгу я в расчёте на то, что профессор о такой болезни ничего не знает и сбежит. Идем в палату. Заходит. Всегда халат белый, отутюженный, накрахмаленный. На шее дорогой затейливый фонедоскоп. В кармане халата тонкой работы ручка, ювелирное чудо. Лицо как у римского легионера, строгое, гармоничное. Благородная седина. Как такому доктору не поверить? Сразу к себе располагал. Еще был украшен скромностью. - Здравствуйте, меня зовут Леонид Павлович, я сотрудник этой больницы, - никогда не похвалится что профессор, завкафедрой и прочая, - разрешите вас осмотреть. Пациенты были в восторге, они же все равно догадывались, что к ним целый профессор пришел, тем более, это на бейджике было написано. Разговор, осмотр, чтение истории болезни. Потом Леонид Павлович походил ко мне и говорил: - Эта больная очень сложная, я должен пойти почитать. И уходил с концами, что меня весьма устраивало, поскольку за многие годы не было ни разу случая, чтобы от него какая польза случилась, хоть врачу, а хоть и больному. В этот визит все было не так. Он хотя был и небольшого ума, но догадывался, что я ему специально сложных больных даю, чтобы отделаться. Вы думаете, это моя неприязнь во мне говорит, потому что ни благородной седины, ни накрахмаленного халата, ни профессорского звания у меня нет. А вот и неправда. Я бы мог согласиться, все мы грешны. Если бы не независимая оценка. Чудны дела твои, Господи. Дело в том, что хотя он лет на 25 был и старше меня, у нас с ним была одна учитель. Очень уже немолодая, но удивительно умная и эрудированная профессор с Большой Пироговки. Рассказываю ей: — Вот, Леонид Павлович повадился ко мне в отделение ходить, спасу от него никакого. - Что, Леня? А, какже, помню, аспирантом у меня был. Хороший мальчик. Красивый, очень и очень глупенький. Но что это я так отвлекся. Вернемся к необычному визиту. Даю ему привычно самую гадкую историю болезни с ревматоидным артритом, язвенным колитом и шизофренией в придачу. Он историю не берет, говорит, давайте к вам в кабинет зайдем, дело есть конфиденциальное. Заходим. - Будем мы в вашем отделении проводить исследование нового отечественного гомеопатического препарата против язвенного колита - Фуфлоцинт плюс. Больные нужны тяжелые, такие у вас всегда есть, будем лечить монотерапией Фуфлоцинтом или плацебо. Стандартная терапия не предусмотрена. - Так что, мне тяжёлому язвенному колиту и гормоны и цитостатики отменять, и антитела к ФНО альфа (эти препараты только появились тогда, и мы были одними из пионеров их применения)? - Да, только монотерапия. И они очень хорошо платят. - Это хорошо, что платят, в моем отделении этого исследования не будет. - Это почему? - Считайте, что этический комитет не одобрил. - Как же не одобрил? Одобрил! – протягивает мне решение локального этического комитета. - Комитет на каком этаже заседает? – уже откровенно глумлюсь я. - На втором. - Вот именно, что на втором, а у меня пятый. Сюда его решения не добивают. А мой комитет, пятого этажа, не одобрил. - Вы издеваетесь!? – догадался профессор. - Да. - Я вас уволю! Я с директором согласовал, с главным врачом, с начмедом, а вы тут мне смеете… - чуть не задохнулся от негодования, - вы не будете тут работать, я вас уничтожу!   Все благообразие внешнего вида и интеллигентность манер на глазах таяли как мартовский лед.

Не укради Часть 2 Котлеты отобрали, а куда эту дрянь девать, не самим же есть, собаки больничные давно почуяли поживу и ждали. Получили все по списку. Только сахар-песок и кофейный напиток с чаем им без надобности, а остальные улики съели. А бывало, сидит начальство в засаде, предвкушает. Повара выходят, а на них нет ничего. Досмотр их оскорбляет недоверием, плачут, взывают к совести. Начальство разочаровано и ищет, где промах. А в этот раз буфетная разведка сработала, не дала сбоя. Котлеты через дыру еще 2 часа назад муж главной поварихи унес, одному тяжело, охранники помогали. *** Иду как-то мимо кабинета начальника, слышу, стон, крики, рев мат и рыдания. Заглянул по нездоровому любопытству в секретарскую, а зря. Стоят поварихи по-военному, грудь колесом, а мало что колесом, у каждой от пятого размера и выше. Каждая держит на груди тарелочку маленькую, в тарелочке огурчик на вилочку наколот, солененький. Главное начальство мимо ходит и кричит: - Жрите! - Ой, помилуйте, матушка, да как же это есть можно, несварение будет! - А у больных не будет? Больным можно такое давать. Меня замечает! — Вот! Алексей Дмитриевич! Может я с ума сошла? Попробуйте вы, скажите, как вам на вкус? Главный повар мне отрезает маленький кусочек огурца, очень маленький. Пробую. Пересолен страшно. - Ну что? Можно это есть!!? - Можно, но лучше вымочить, пересолены слишком! — Вот и я говорю! - обращается к поварам, будете стоять и жрать пока вся банка не кончится! *** Дежурю. Дежурный врач должен на пищеблок ходить, пробу снимать, из каждого котла черпать, журналы проверять, маркировку кастрюль рассматривать, но священное действо – закладка масла. Неопытный врач посмотрит, как масло взвесят и в котел с кашей положат, да и пойдет восвояси. Так я и делал, пока не нарвался на заместителя по санитарному делу. Видела все. Снисходительно так стыдит меня. - Не таков должен быть опытный врач! Масло сначала на сковороде надо растопить и жидким в кашу вливать! Зачем, спрашиваю, каша и так кипит, все расплавится и простерилизуется. - А вот зачем! – восклицает заместитель и поворачивает повариху к себе передом, ко мне задом, а в руке у нее половник, а в половнике выловленное из котла с кашей свежезаложенное масло. *** Многие десятилетия до меня в этой больнице и при мне лет пятнадцать длилось это противостояние. Пока санитарный заместитель, женщина строгая, но справедливая, не решила этот порядок изменить. Приходит она к главному начальству и говорит: - Давайте им нормальную зарплату платить, а они не будут воровать! - Да как же они смогут не воровать, не получится у них! - А я с ними договорюсь. Подняли им зарплату раза в четыре или в пять в один день. В изумлении был пищеблок, в параличе, не знал, что делать. Пришла к ним санитарный заместитель и говорит: - С сегодняшнего дня вы не будете воровать! Я вам большую зарплату выбила и за вас честное слово дала! - Да как же матушка, что же нам делать теперь, мы и не знаем, как это так работать-то можно! - А вы попробуйте! Тяжело сначала было. Нет-нет, а рука сама половником масло из каши. Постоит повар посмотрит на него грустно и обратно кладет. Вроде и правда воровать перестали. Не ловит их никто, никакого азарта. Собаки погрустнели сначала, а потом к пищеблоку пристроились, смотреть жалостливо стали, свое получили. Прихожу на дежурство. - Ой доктор, не ешь ешьте эти котлетки, они для больных, сейчас принесем те, что для начальства, делали, мясные. И правда, для начальства были вкусные котлеты, хотя смотрю рецептуру, вроде и для больных такие же должны быть. Делают одинаково, не воруют теперь, зарплату большую получают, а вкус у котлет разный. И больницы этой на свете нет уже, а загадка разного вкуса одинаковых котлет осталась. Все делали одинаково, но для начальства получалось почему-то лучше.

Не укради. Часть 1 Сейчас я вам расскажу, чему не учат в бизнес-школах. А на эти экономических принципах работали многие наши больницы, иные и сейчас работают. А может не только больницы. Руководство больницы считало, что не стоит много платить работникам пищеблока – поварам, рабочим, диетсестре. Потому что недостающую часть продуктов они возьмут натурой, украдут, значит. Между пищеблоком и начальством существовал негласный общественный договор «вы крадите, только не наглейте, а мы вам будем платить самый минимум, потому что вы все равно обнаглеете и украдёте, больше, чем по чину положено.» Так и длилось годами. Еще в конце 90-х, когда это было диковинкой, начальство установило на пищеблоке видеокамеры, стоили они как полбольницы говорят, или как несколько лет работы пищеблока. Врали, наверное, не могло начальство быть столь расточительным. Но бдительным могло. Несколько телевизоров прямую трансляцию поваренного действа вели в кабинете главного начальника. Правда повара быстро смекнули, что в камеру видно, а что нет и крали там, куда угол зрения камеры не доставал. Начальство тоже себя не на помойке нашло и жизненный опыт имело. Что пищеблок его обманывает и камеры обманывает, оно знало, собирало генеральный штаб из своих заместителей, помощников и главных бухгалтеров, чтобы планировать внезапный рейд для разоблачения поварского бесчинства. Пищеблок отвечал своими мозговыми штурмами. Шеф-повар и заведующая производством при поддержке наиболее опытных сотрудников, старались предугадать планы начальства и засылали в качестве разведки буфетчиц, которые докладывали состояние дел в самой больнице, включая административный этаж. Хотя буфетчица начальственного этажа, была крайне скользкой подозрительной бабой. Работала на тех и на тех. И на японскую разведку впридачу. У каждой стороны были успехи и поражения. Из них делали выводы и следующие операции планировали на более высоком организационном уровне. Вечер, пищеблок закрывается, пора домой. Повара обматывают себя, как революционные матросы пулеметной лентой, котлетами, сырой говядиной, кусками сливочного масла в полиэтилене, сахаром и рисом. Главное пройти проходную. Там бывал досмотр. Сами охранники были подкуплены горячими обедами, завтраками и ужинами, которые получали строго в 9, 14 и 18 часов по месту своей службы в лоточках. Но не все зависело от них. По тайному графику заместители, а то и само светлейшее начальство сидели в кустах и ждали. Идут повара, радостные, румяные, необычно толстые, утром приходили на три размера меньше были. А тут раз, и из кустов заместитель: снимай пальто! И хватает ближайшего повара, охранники закрывают двери проходной, начинается досмотр. Но схватили одного, остальные как побегут по территории, а она, слава богу, гектаров несколько, забор бетонный, но с дырками. Убежавшие к дырам в заборе, а у каждой дыры по заместителю, они назад. Погоня, загнаны в угол, некуда бежать. И тут поварихи лезут на старые ржавые ворота, отделяющие больницу от электроподстанции, и несмотря на груз лет и лишних килограммов, лихо их перескакивают. - Ушли! – в отчаянии кричит начальство! Охрана! Лови их с той стороны. А охрана не спешит, ухмыляется в усы и смотрит, как поварихи скрываются за горизонтом. Но одного повара поймали с самого начала и заперли на КПП, а у нее котлеты говяжьи 2 кг, биточки куриные 1,5 кг, курица целая сырая, ножки куриные вареные, масло сливочное 800 грамм, сахар-песок 3 пачки, чего только нет. Даже чай и кофейный напиток. - Что? Попалась?! – торжествует начальство! – обожрали больных, морды красные наели, жопы в двери не проходят! И возразить нечего. Все правда. Стояла повариха понурая, с поличным пойманная, только поддерживающие взгляды охранников помогали ей не расплакаться, да и то недолго. - Уволю! Выговор! За Можай у меня пойдешь! – не могло определиться начальство со степенью наказания. Чтобы завтра все в 10 утра у меня кабинете были!

Менеджмент в медицине Часть 2 Поскольку в спецкомнатах печати не стало, журналы заполнял оперативный отдел ахинеей из головы. Как ненавидели заместителя писать не буду, потому что ни один язык, даже великий язык русской литературы, отразить степень этой ненависти неспособен. Но человек не только смертен, не только внезапно смертен, но и частично смертен, в смысле, может заболеть, но не до смерти. Так случилось с заместителем. Поболел, полечили, вылечили даже, потому что Гиппократу обещали, но выписку писать не стали – сами печатайте. Выздоровел заместитель и уехал в центральный офис подальше от нас, потому что там и размах побольше и работа посерьезнее, представляете, если один принтер оставить на все 10 филиалов из восьми регионов? То-то же.

Менеджмент в медицине. Я вас научу ломом плац подметать при охране врачебной тайны. Часть 1 Наша ведомственная больница на окраине города жила и горя не знала, пока ей не потребовалась безопасность. И заместитель директора по безопасности. Главные опасности таились в наших компьютерах, где содержались истории болезни пациентов, охраняемые врачебной тайной. Заместитель любил тайны и неистово их охранял. Тут он обнаружил, что самый, что ни наесть наипоследний задрипанный врачишка может распечатать врачебную тайну и унести в неизвестном направлении. Врачишки обычно печатали дневники, эпикризы, консилиумы, прочие тайны с анализами. Принтеры стояли тут же, а то и несколько стояло. Контроля никакого за этим процессом не было. Печаталось все произвольно, склеивалось в бумажную историю болезни, часть бумаг отдавалась пациенту. Но врач мог, по злому умыслу, особенно по предварительному сговору, напечатать две истории болезни, а то и три, и читать их детям на ночь, чтобы экономить на сказках. Заместитель был человеком серьезным и помнил лучшие практики использования множительной техники, через которую могли печатать тайны. Лучшей практикой в его памяти была практика оборонного завода в ССССР, где работал его отец. Там была светокопировальная машина, которая стояла в отдельной комнате, у нее человек из первого отдела в журналах тщательно документировал, что печатается и зачем. Так сделали и у нас в больнице. На первом этаже терапевтического корпуса в специальной комнате поставили два принтера, остальные штук двести изъяли и унесли в подвал. Компьютеры всей больницы перенаправили в эту комнату. Положили журналы, где надо было записывать: что печатаешь, зачем печатаешь, сколько страниц напечатал, а можно ли было не печатать, а если печатать, то без бумаги. Бумаги положили, но немного. Часть бумаги ранее была использована и на одной стороне было что-то напечатано. В соседней комнате с принтерами находился оперативный отдел, который оформлял больничные и прочие документы. Отделу поручили следить за принтерами и журналами. Следил он плохо, бумаги в принтерах никогда не было, а когда была, лежала той стороной, на которой уже что-то было, история болезни с тайной печаталась поверх отчета бухгалтера за 1812 год, что должно было запутать врага окончательно и тайну сохранить. Врач, отравляя на печать лист истории болезни, никогда не мог предсказать результат, тем более враг, расхититель тайны, не мог догадаться ни о чем. Печатаешь, например, выписку их кардиологии, приходишь, а там протокол операции на суставах лежит, а бумага кончилась. Приносишь пачку бумаги самокупленной, кладешь в принтер, а он как начнет печатать отчеты заведующего эндоскопией, охнуть не успеешь, бумаги нет, а выписки тоже нет. Обнулишь принтер хитрым способом, и снова на печать, снова бумаги самокупленной, а он ее зажевал и картридж кончился. Так одну выписку надо было часов пять распечатывать с неизвестным результатом, но бегать с пятого на первый этаж 800 раз за день – полезная нагрузка. - Заполняйте журналы! – повил оперативный отдел. В журналах писали разное. Иногда из трех букв, иногда длиннее. Или просто: выписку печатал на 6 листах, истратил 60, но не распечатал». Первыми взбеленились хирурги. Ведь им из другого корпуса в горку бегать, это помимо своих семи этажей. Хирург существо тонкое, морально ранимое, оперировать может, писать совсем чуть-чуть, а бегать в другой корпус распечатывать нет. Сначала сестер посылали, но потом и их пыл иссяк. Истории печататься перестали. Пришлось им срочно на втором этаже принтерную комнату делать в хирургическом корпусе. Но они цинично принесли принтеры из дома, а пациентов айтишников заставили взломать нашу сеть и принтеры подключить вопреки сисадмину. Глядя на них, угнетённое и традиционно трусливое население терапевтического корпуса, сделато тоже самое но тайно. Если хирург торжествовал у своего нелегального принтера и посыла заместителя, настолько витиевато, насколько мог, терапевт ставил принтер в кабинет, от которого терялся ключ, когда заместитель приходил с проверкой.

Не клянись. Николай Александрович раньше отвечал за монолитное строительство во всем холдинге, а теперь за качество строительства. Начальники трестов прокляли день назначения Николая Александровича на качество. Потому что он его очень любил и неуклонно повышал, даже ценой простоя и приостановки строительства. Слава за ним пошла дурная, как приедет на стройку - потом ни плана, ни премии. Так было и в этот раз. Взбрело ему в голову проверить строительство подземного гаража рядом с новым домом. Гараж не понравился. Все правила и СНиПы, бюрократические никому не нужные бумаги, были нарушены. Стройку приостановил. Строителей из гаража выгнал Директор треста, Федор Петрович, в гнев, угрожал скандалом на коллегии холдинга, угрожал физической расправой за стройбытовками. Ничего не действовало. - Да я тебе Христом-богом клянусь, сто лет простоит этот гараж, если не двести, провалиться мне на этом месте! – таращил огромные глаза на красном широком лице Федор Петрович. В эту же секунду гараж стал с грохотом проседать и верхний подземный уровень, откуда минуту назад выгнали 56 рабочих, рухнул. Немая сцена. Вытянутые лица. Федору Петровичу врач в строительной поликлинике много раз говорил, что таблетки от давления нужно пить, а водку, напротив, хотя бы временно, пить не нужно. Федор Петрович был человеком волевым, самостоятельным, на внешнее давление и манипуляции не обращал внимания, пил водку, а не таблетки. В этот день возможная трагедия, которой чудом удалось избежать, наложилось на прочие неблагоприятные обстоятельства. Таблеток, как известно, он не пил, а водки выпить еще не успел. Положение было особенно уязвимым, когда концентрация водки в крови снижается, кровяное давление зачастую растет, у людей, которые обычно не допускают снижения концентрации водки. Тут лицо Федора Петровича сделалось совсем красным, и он медленно осел на кучу песка. Подбежала женщина с тонометром, измерила давление - 220. - Федор Петрович, как вы? – с тревогой всматривалась она в полубесчувственное лицо. - Абгагын – ответил пациент, женщина поняла, что дело совсем худо и грозит инсультом. Сунула ему в рот таблетки, прораб вызвал скорую. — Вот тебе и Абгагын, - без тени сочувствия негромко, но чтобы все слышали, произнес Николай Александрович, - уж лучше инсульт, чем 56 трупов и тюрьма. - Совсем бессердечный вы! – ответила медицинская женщина и стала руководить погрузкой тела в скорую.   *** Пока везли, давление снизили. Федор Петрович начал приходить в себя. В моем отделении, в строительной больнице, он был уже довольно бодр, хотя и пошатывался. Ходил кругами, отказывался лечь и пытался понять, куда его привезли. - Федор Петрович, да это же больница строительная, - говорю. Вы сто раз тут были. - Какая же это больница? – не прекращая рассматривать стены и вид из окна изумлялся мой пациент, - На Мичуринском, что ли? - На Мичуринском, точно! - Так я же ее и строил! Тут замер, пристально осмотрел швы на потолках, стены, раковину в углу палаты и очередной раз изумился: - Боже! Какое уебище я построил. - Что вы! Что вы! – говорю я, — отличная больница, не сравнить современными подземными гаражами, уже сорок лет стоит и не падает! - Гараж…- охнул Федор Петрович, лег на койку и наконец-то позволил себя лечить.

Часть 2 Три месяца в реанимации, три месяца в разных отделениях на реабилитации и восстановлении. Господь в том году милостив был, или мелитопольских абрикосов попробовал, но выжил Борис Ефимович. Чудом и помышлением господним. Девушки, наверное, были рады. Проходит год. Ложится Борис Ефимович уже в другую нашу больницу. В нашей системе их было несколько. В ьтой, первой, где оперировали, отказались от него, сказали, чтоб без угрозы жизни со своими идеями, больше не показывался. А я как раз в этой, в которую он второй раз пришел, обычно работал. - Что случилось, Борис Ефимович? - Да вот полюбил я девушку хорошую, Леночку с нашего комбината. Умница, красавица и работница. Нарадоваться на нее не могу. Третий месяц пошел как люблю безумно. А она мне возьми и скажи, мол, боря, у тебя вены на ногах расширены, может тебе их подлечить? Вот лег подлечить, чтобы удалили их напрочь, не мешали мне они. - Борис Ефимович, вы помните, что прошлый раз было, чудом в живых остались. - Так это живот был. А теперь вены какие-то. Вот, доктор, возьмите ведерко с грушами мелитопольскими, сразу все поймете, что операция эта мне необходима. Хирурги были против, анестезиологи были против, терапевты, кардиологи, пульмонологи, все были против. Начальство не спало не ело как было против. Сделали операцию. Кома, сепсис, диализ, три месяца в реанимации, три месяца реабилитации. Борис Ефимович счастлив, девушки довольны. Господь милостив. Абрикосы божественны.