dianalista

«Первыми сломались те, кто верил, что скоро всё закончится. Потом те, кто не верил, что это когда-то закончится. Выжили те, кто сфокусировался на своих делах, без ожиданий того, что ещё может случиться». Виктор Франкл (австрийский психиатр, психотерапевт и философ, основатель логотерапии) пережил Холокост, проведя почти всю Вторую мировую войну в нацистских концлагерях.

КАК СПРАВЛЯТЬСЯ С АБСУРДНОСТЬЮ ЖИЗНИ? На досуге изучала Довлатова и подумала, что его подход к этому вопросу может быть кому-то актуален. Решила поделиться находкой, поскольку часто сталкиваюсь с вопросами: «да как такое может быть», «что же делать» и прочие. Человек, написавший «Зону» (записки надзирателя) видел, как низко может пасть человек, и как высоко он способен парить. Он видел и проживал ужасный мир, жизнь в котором продолжалась. Довлатов не считал жестокость и абсурд исключительной чертой «Зоны». Для него «Зона» — это очень и очень честная модель мира. Но Довлатов не делает из этого трагедии в духе «как страшно жить». Первый из его жестов — это констатация: «...человеческое безумие... с годами оно для меня всё более приближается к норме. А норма становится чем-то противоестественным» Как помогает констатация? Здесь я могу ответить из психоаналитической оптики тем, что констатация снимает пелену ожидания, что мир населен розовыми пони. Когда перестаешь ждать, что мир будет справедливым и логичным (коим он никогда не является), когда принимаешь абсурд как данность (как погоду или силу тяготения), перестаешь постоянно расшибать себе лоб, когда сталкиваешься с несправедливостью. Как следствие — это перестает тебя парализовать. Довлатов не пытается преодолеть хаос, который был до него и будет после. И не пытается изолироваться. Он относится к нему с иронией и какой-то трогательной незлобивостью. И это второй жест, который хочется выделить, поскольку он возвращает активность субъекту. Одно дело когда ты потрепанный носок в колошматящем тебя барабане стиральной машины, другое дело — когда у тебя есть подход. В голову приходит пример с серферами, у которых есть подход к волне. Так вот, другое дело — когда ты носок-серфер. Для Довлатова спасением от безумства мира была ирония и в высоком его понимании — юмор. Не бульварный юмор с шутками про тещу, а юмор Гоголя, Зощенко — и Довлатова. Это уже не юмор, а нечто совершенно большее. Ирония у Довлатова — не поза, а способ выживания в мире, который грустен и жесток. Здесь вспоминается фрагмент из «Соло на ундервуде»: «жизнь печальная штука, ты заметил, старичок, чем она вообще кончается?» Довлатовская ирония спасительна, ведь настоящий смех, настоящая комедия всегда сквозь слезы. К слову, все пьесы Чехова обозначены им как «комедия», но такая комедия, что Немирович слезы вытирал, читая их. Мир смешон, потому что он нелеп, абсурден, грустен, в нем обнажаются разные грани человеческой природы. И вместе с грустью и с трагедией столько в нашей жизни смешного и нелепого. Это люди. И они себя так ведут. И мы себя так ведем. И здесь я бы хотела отослать к предыдущему посту, где речь шла о том, что по природе своей человек способен создать (и Вторую Мировую, и Мона Лизу). И что будет создавать конкретный человек — это выбор конкретного человека. Здесь мы приходим к третьему жесту, в котором упрекали Довлатова, и в котором можно упрекнуть автора этого поста — прописные истины. «Я понимаю, что все мои рассуждения достаточно тривиальны. Недаром Вайль и Генис прозвали меня "Трубадуром отточенной банальности". Я не обижаюсь. Ведь прописные истины сейчас необычайно дефицитны» Пройдя через ужас, Довлатов пришел к тому, что «вершины банальности» (вдумайтесь — вершины), скучные и прописные — это то, что работает. Мир — это безумный и абсурдный всполох, а мы посреди него. И вот это «мы посреди него» очень важно, поскольку одна конкретная жизнь несмотря на этот всполох продолжается. Жизнь каждого продолжается (а поскольку о другой нам не известно), поэтому двигаться, оставаться живым и быть носком-серфером — это и есть прописная истина и жест, которым мне бы хотелось завершить этот текст.

#minutodehumor@dianalyse

В Instagram много отклика собирают посты в духе: «Как хорошо, что наше поколение больше не осуждает Саманту, а осуждает Керри». Давайте поразмыслим… Что значит быть Керри? Это про нуждаемость в другом, про зависимость от отношений, про трудность завершить связь, даже если в ней больно. А что значит быть Самантой? Это значит быть независимой, ни к кому не привязываться, заявлять о своих сексуальных желаниях и не бояться их удовлетворять. Сегодня «быть Керри» стыдно. Стыдно зависеть, быть слабой. Нужно быть «проработанной», «самодостаточной», «ни в ком не нуждаться». Лив Стрёмквист называет это культурой терапевтических достижений. Социальные сети говорят нам: будьте Самантой, не нуждайтесь в другом, не теряйте себя. Но если задуматься, то за сексуальной раскрепощённостью Саманты лежит страх привязанности и последующего отвержения. И разнообразная сексуальная жизнь это просто защита от собственной уязвимости. По сути, и Керри, и Саманта - разные формы одного процесса. Для одной другой человек становится сверхценным, для другой секс. То есть либо слияние, либо отрицание ценности близости. Так мы стали здоровее или сменили одну защиту на другую? Современная культура говорит: лучше инвестировать в то, что контролируемо - деньги, тело, карьера, секс без привязанности. А своё желание близости, зависимости от другого нужно подавлять. Это стало новой догмой. И мы стыдливо прячем важную часть себя, никому не показываем свою внутреннюю Керри… да и сами боимся с ней соприкасаться. Не обедняем ли мы тем самым свою жизнь, лишая себя возможности любить и рисковать, чувствовать, привязываться без гарантий? Да, мы остаемся в безопасности, но и в бОльшем одиночестве и разобщенности с другими. Фото - скриншот Threads

dianalista pinned «​​ЗАПИСАТЬСЯ НА ПРИЕМ (запросы с которыми работаю и профессиональный путь) Веду этот блог с 2020 года и ни разу не писала о себе и своем профессиональном пути. Пишу это сейчас, чтобы сделать закрепленный пост. Моя профессиональная дорога начинается в медицине…»

продолжаем предыдущую тему: ⠀ Современная эпоха — это эпоха переизбытка импульсов, внешних раздражений, новостей, контента в соцсетях и рекламных баннеров. Этот переизбыток существенно меняет структуру экономики нашего внимания, умения фокусироваться и воспринимать входящие потоки регулярных гипер-импульсов. ⠀ Современный субъект — это многозадачная машина. Откройте на досуге поисковик работ и обратите внимание на самое частое требование к соискателю. ⠀ Многозадачность стала новым трендом. Этакая Гермиона Грейнджер, которая может быть в нескольких местах одновременно, не упуская ничего из виду. Однако и она, насколько я помню, послала к черту к концу учебного года «всё всегда и везде успевать». Не справилась? Отнюдь. Скорее пересмотрела приоритеты. ⠀ О многозадачности рассуждает и упомянтый мной в тексте выше Бен-Чхоль Хан. Оставлю здесь его пассаж: ⠀ «Многозадачность как метод управления временем и вниманием не представляет собой цивилизационного прогресса. ⠀ Скорее речь идет о регрессе. Многозадачность как раз широко распространена среди диких зверей. Это метод управления вниманием, который необходим для выживания в дикой природе. ⠀ Зверь, занятый потреблением пищи, должен одновременно обращать внимание и на другие задачи. Он должен, например, отгонять голодных конкурентов от своей добычи. Он должен постоянно следить за тем, чтобы его самого не сожрали. Одновременно он должен стеречь своих отпрысков и не сводить глаз со своего полового партнера. В дикой природе зверь вынужден распределять свое внимание между различными формами деятельности. Поэтому он не способен погрузиться в созерцание — ни пока жрет, ни пока спаривается. Зверь не способен погрузиться в созерцание своего партнера, потому что он одновременно должен прорабатывать фон». ⠀ На подумать остается вопрос: не становится ли современный субъект всё больше диким зверем, который бесконечно прорабатывает фон, оставляя вне фокуса внимания созерцание, философию и культуру? ⠀ #dianalyse@dianalyse

dianalista pinned a photo

dianalista pinned «​​ВЫСТАВКА «ПОЛИРИТМИЯ» Рада вам, наконец, презентовать социальный некоммерческий проект, который мы реализуем с коллегами последние три месяца! Приглашаем вас на открытие выставки «Полиритмия», которое состоится 10 мая в 16:00 в пространстве «Нормальное…»

​​Мы начали говорить о современности в оптике психоаналитической мысли в этом тексте, сегодня продолжим небольшим дополнениями, попутно вспоминая Фуко с опорой на концепцию общества усталости (Бен-Чхоль Хан, современный немецкий философ корейского происхождения). ⠀ Фуко писал в XX веке («Психическая болезнь и личность», «История безумия в классическую эпоху», «Слова и вещи», «Археология знания», «Надзирать и наказывать» и др) о дисциплинарном обществе и его продуктах — психиатрических больницах, тюрьмах, казармах, фабриках. Дисциплинарное общество XX века определялось глаголом «не сметь» и «должен», негативностью принуждения. Сегодня мы имеем дело с другим типом общества — общество достижений. А обитатели этого общества управляются другим глаголом — «мочь» и его множественной формой «yes, we can!». ⠀ На место «нельзя» приходит инициатива, мотивация, проекты и стартапы. На место послушного субъекта дисциплинарного общества приходит способный субъект общества достижений. Но и этот способный субъект не лишен дисциплины, поскольку она у него за плечами. Так рождается послушный мотивированный дисциплинированный современный субъект общества достижений («быстрее, выше, сильнее»). Чем сильнее на этого субъекта давит императив достижений, тем активнее он ведёт борьбу с самим собой, которая заканчивается выгоранием, истощением и депрессией. Императив достижений становится новым видом приказов позднесовременного трудового общества. ⠀ Бен-Чхоль Хан пишет о современном уставшем депрессивном субъекте следующим образом: ⠀ «Депрессия возникает в тот момент, когда субъект достижений не может больше мочь.Жалоба депрессивного индивида на то, что ничто невозможно, возможна только в обществе, которое верит, что нет ничего невозможного. Мочь-больше-не-мочь ведёт к деструктивным упрекам самому себе и аутоагрессии. Субъект достижений находится в состоянии вoйны с самим собой. Депрессия становится симптом современного общества, которое страдает от культа «yes, we can». ⠀ Достижения доводят до самоэксплуатации. Эксплуататор становится эксплуатируемым. «Yes, we can» становится насилием против самого себя. ⠀ #dianalyse@dianalyse

В продолжение предыдущего текста, ещё одна клиническая зарисовка: Безумная любовь, эротомания: Эротомания — это «зеркальный» бред, где пациент убежден: «Другой меня любит». В отличие от невротической влюбленности, где всегда есть место сомнению «а любит ли меня другой, а ценен ли я для него?», в паранойе никаких сомнений нет. Пациент тотально уверен — «это не я желаю Другого, это Другой (часто статусный, недосягаемый, даже едва знакомый) направил на меня свой всепоглощающий Взгляд!». Когда эта конструкция рушится (происходит «декомпенсация»), пациент сталкивается с субъективной катастрофой. «Он меня любит» превращается в «Он меня преследует/ненавидит». Для параноика невыносима мысль, что он безразличен Другому. Поэтому ненависть Другого — это способ сохранить связь. Если Другой меня ненавидит, значит, я всё еще занимаю центральное место в его мире. Пример из кино: — «Одержимая» (Anna M., 2007) — это клинически точное исследование эротомании (синдрома Клерамбо).  Сюжет: Одинокая женщина Анна после попытки самоубийства попадает в больницу к доктору Заневскому. Она убеждена, что врач страстно влюблен в нее, и интерпретирует его профессиональную вежливость как знаки скрытой страсти. Выписавшись, она начинает преследование: устраивает “случайные” встречи, дарит подарки, пишет письма, крадёт его почту, звонит по телефону и следит за домом. Заневски, женатый отец семейства, отвергает её, но она винит в этом его жену, видя в ней препятствие их “роману”. Фильм достоверно разбит на главы, соответствующие «стадиям» паранойяльного бреда: Озарение, Надежда, Разочарование и Ненависть. Разрушение конструкции: Когда она сталкивается с тем, что доктор ее не любит, ее безумная любовь мгновенно превращается в разрушительное преследование. Она начинает терроризировать его семью, устраиваться няней к его соседям и даже подает ложное заявление в полицию об изнасиловании, чтобы «привязать» его к себе хотя бы через судебный процесс. Такие вот небольшие заметки об эротомании и бреде Котара. Приятного просмотра, если засядете через кинематограф изучать эти психиатрические феномены. #cinemanalysis@dianalyse #психиатрия@dianalyse

По следам недавней конференции, где я выступала с докладом о депрессии, оставлю здесь небольшой психиатрический ликбез об одном из феноменов: Бред Котара (Нигилистический бред): Крайняя точка меланхолии. Пациент утверждает, что у него нет органов, он бессмертен в своем гниении. Другое название — синдром «ходячего трупа» — редкое, тяжелое психическое расстройство, при котором пациент убежден, что он умер, разлагается, не существует, потерял кровь или внутренние органы. Основные характеристики и симптомы бреда Котара: — Идеи небытия: пациент считает себя мертвым, бестелесным или несуществующим. — Нигилистический бред: убеждение, что мир вокруг разрушен, ничего не существует, или наступил апокалипсис. — Ипохондрический бред: уверенность в гниении или отсутствии органов (сердца, мозга, желудка). — Аффективные расстройства: состояние развивается на фоне крайне выраженной тревожной депрессии. — Возможные мегаломанические идеи: иногда сочетается с бредом величия, при котором пациент считает себя бессмертным или виновным в гибели мира.  С точки зрения Лакана бред Котара — это триумф Реального над Символическим. Субъект настолько совпал с объектом-отбросом, что для него больше нет смерти как означающего. Кстати — вдруг кто-то захочет себе разнообразить кино-досуг на выходном — в кинематографе синдром Котара встречается нечасто, но каждый такой пример ярко иллюстрирует это состояние: — «Нью-Йорк, Нью-Йорк» (Synecdoche, New York, 2008) — самый известный пример. Фамилия главного героя, Кейдена Котара (Филип Сеймур Хоффман), прямо отсылает к названию синдрома. Весь фильм пропитан темой распада, болезней и экзистенциального отрицания собственного существования. — Сериал «Ганнибал» (Hannibal, 1-й сезон, 10-я серия) — персонаж Джорджия Мэдчен страдает синдромом Котара. Она убеждена, что мертва, и из-за нарушения восприятия лиц буквально «снимает» их с других людей, не видя в них живых существ. — Сериал «Лютер» (Luther, 4-й сезон) — главный герой преследует серийного убийцу-каннибала, психопата, у которого диагностирован синдром Котара. Преступник верит, что поедание чужих органов поможет ему «ожить» или восстановить свои якобы разложившиеся части тела. #cinemanalysis@dianalyse #психиатрия@dianalyse

🔺суббота — сноуборд и лес 🔺воскресенье — коньки и лес 🔺понедельник — пациенты и выступление тут с темой «Женская психопатия» 🔺вторник — пациенты 🔺среда — лес и выступление тут с темой «Психотическая депрессия: клиника шизофрении, паранойи, меланхолии и ординарного психоза» такова жизнь!

Современная культура, о которой мы вскользь упомянули в этом тексте, задает новые координаты для функционирования человеческого существа. Особенно бросается в глаза феномен «нарциссизма» жертвы. В аналитической оптике часть подобных эпизодов выглядит как попытка сделать из своей травмы социальный капитал и новое означающее. Соцсети радикально меняют отношения субъекта со своим страданием: 1. Травма как новое Имя, как новое означающее Прежде субъект в процессе терапии пытался отделиться от своего симптома («я — это не моя травма», «моя личность больше, чем моя травма»). Сейчас соцсети говорят: «Травма — это и есть ты». В TikTok (например, вокруг тем СДВГ, ПРЛ или самодиагностированного нахождения в спектре аутизма) диагноз становится новым именем. Субъект не просто «болеет», он целокупно «является» этой болезнью. Ведёт, своего рода, бытие этой «болезнью». С позиции аналитического дискурса это попытка заткнуть пустоту субъекта готовым ярлыком. Если я «жертва кого-то или чего-то» или «человек с диагнозом», мне больше не нужно отвечать на базовый вопрос каждого человеческого существа: «кто я, чего я хочу?». Ответ уже дан алгоритмом, трендом, откликом аудитории. 2. Запрос на взгляд Другого Невротик всегда ищет признания у Другого. Соцсети превращают этот поиск в цифровой эксгибиционизм. Как пример, можно взять Донни из сериала «Олененок», который выставляет свое страдание на сцену. В эпоху TikTok это превращается в тренд: «расскажи о своем худшем опыте за 60 секунд» Проблема в том, что когда ты получаешь лайки за свою боль, твое болезненное наслаждение от страдания легитимизируется. Другой (аудитория) как бы говорит: «Да, страдай еще, это дает нам новый контент!» ——> Человек оказывается в ловушке: чтобы оставаться интересным, он должен оставаться «травмированным». 3. Отбрасывание ответственности Позиция жертвы в соцсетях часто становится способом отказа от субъектности. Лакан подчеркивал, что даже в самом тяжелом психозе или после страшного насилия остается зона «субъективной ответственности» — не за само событие (подчеркиваю: жертва ответственна не за травматичное событие!), а за то, что с этим страданием/насилием/невыносимой болью делать дальше. Современная цифровая среда поощряет отказ от этой ответственности: «Я веду себя так, потому что у меня травма/диагноз/плохой Другой». Это превращает человека в объект, который просто реагирует на стимулы, оставаясь заточенным в этой позиции, лишаясь возможности «пересечь фантазм» и отделиться от травмы. 4. Тирания «бережного отношения» То, что начиналось как этика заботы, в интернете часто превращается в «свирепое Сверх-Я». Требование тотальной безопасности и радикально экологичного общения создает иллюзию, что из мира можно полностью убрать Реальное (боль, смерть, случайность). Увы, нет. Боль, случайность, смерть есть, их невозможно вычеркнуть, как бы мы об этом ни грезили. Это загоняет субъекта в пузырь, где он не сталкивается с инаковостью другого. Убегая от боли в тотально «безопасное пространство», человек консервирует свою травму вместо того, чтобы освободиться от ее разрушающего влияния. Соцсети порой предлагают стать «идеальными жертвами» — объектами, за которыми приятно наблюдать. Уже упомянутый выше Донни в финале «Олененка» делает именно это: он превращает свою жизнь в аудиозапись, которую можно постоянно прокручивать, бесконечно подпитывая свою боль от столкновения с травмой. to be continued. #dianalyse@dianalyse

СУБЪЕКТИВНО СИМВОЛИЧЕСКОЕ НACИЛИЕ Механизм работы субъективно символического насилия: человек перестает любить то, что имеет и начинает желать то, что другими объявлено как желаемое. Этими другими могут выступать масс-медиа, законодатели моды, инфлюенсеры, семейные паттерны и прочие институты. Почему хочется иметь лабутены? Они действительно нужны или кем-то другим объявлены как желаемые? Человеку продали эту идею и он лишь жертва или всё-таки несёт ответственность за то, что попался на эту ловушку? Современность может красочно подсветить это через соцсети, стыд за собственные несовершенства, бесконечную погоню за идеальными телами и др. Лайки, рейтинги и тренды формируют ощущение, что только такой облик достоин признания. Субъективно символическое насилие не приказывает — оно действует через повседневные практики, которые мы воспринимаем как «просто так принято». А вот кем принято, зачем принято и ради чего? Отличное место на подумать.