Психотерапевт | Сычова Татьяна

Немного про отношения Представьте себе ситуацию, когда ваши отношения не приносят удовлетворения. Возможно, дело в том, что вы неправильно интерпретируете их динамику. Обратимся к теории привязанности Джона Боулби. Он подчеркивал, что ребенок, сталкиваясь с угрозами и опасностями, инстинктивно ищет безопасность в родительской фигуре. В таких случаях отсутствие поддержки или внимание со стороны этого взрослого становится источником глубокого беспокойства и страха. Этот страх, а также стремление к близости обладают первостепенным значением для выживания. Когда активируется система привязанности, она подавляет другие поведенческие механизмы, что делает людей менее способными к взаимодействию. В условиях стресса или угрозы мы обращаемся к другим не как к партнёрам, а как к источникам поддержки и утешения. В такие моменты внимание сосредоточено на собственных переживаниях, что ограничивает ментальные ресурсы для эмпатии и альтруизма. Люди не могут удовлетворять потребности других, так как сами погружены в свою тревогу и страх. Таким образом, неудовлетворенность в отношениях может возникать из-за неправильного восприятия динамики привязанности. Страх и стремление к близости, вызываемые отсутствием поддержки, могут подавлять способность к эмпатии и заботе о партнёре. В условиях стресса люди чаще ищут утешение у других, а не строят взаимные отношения, что ограничивает их способность удовлетворять потребности окружающих. Представим пару, в которой оба лишены чувства безопасности. В таком случае каждый из партнёров будет рассматривать другого лишь как ресурс для обеспечения безопасности. Конечно, такие отношения не смогут существовать долго, поскольку ни один из них не замечает потребностей другого. Как вам такой взгляд?

Вы боитесь летать, хотя ездите на машине каждый день. Вам кажется, что все вокруг разводятся, хотя в вашем окружении существуют счастливые пары. Вы уверены, что мир насквозь прогнил, потому что лента новостей каждый день показывает катастрофы, теракты и насилие. И это — когнитивное искажение, которое психологи называют эвристикой доступности. Дело в том, что мы склонны оценивать вероятность события по тому, насколько легко можем вспомнить похожие примеры. Если в памяти постоянно всплывают страшные истории, нам начинает казаться, что такое происходит часто. Если же событие скучное и ничем не примечательное, мы почти не обращаем на него внимания — даже если статистически оно встречается гораздо чаще. С точки зрения выживания такой механизм был полезен. Представьте нашего далекого предка, который слышит шорох в кустах. Ему не нужно было вычислять точную вероятность того, что там находится хищник. Гораздо безопаснее было отреагировать на потенциальную угрозу, даже если тревога оказалась ложной. Несколько лишних секунд бегства — небольшая цена по сравнению с риском не заметить настоящую опасность. Сегодня эта же схема делает нас заложниками медиа. Новостные ленты намеренно отбирают самые шокирующие события: катастрофы, теракты, убийства. Чем страшнее — тем больше просмотров. При этом миллиарды людей, которые сегодня спокойно позавтракали, поработали и легли спать, в эфир не попадают. Это неинтересно. Так рождается хроническая тревога. Мы путаем частоту упоминаний в медиа с частотой событий в реальности. Мы боимся летать, хотя вероятность погибнуть в авиакатастрофе — один к одиннадцати миллионам. Сидим в машине, которая статистически в десятки раз опаснее самолета, и чувствуем себя в безопасности, потому что про ДТП не снимают блокбастеры. Так что же делать? Включайте паузы. Когда вас накрывает страх или вы делаете крайне категоричный вывод «это постоянно происходит», спросите себя: на чем основана моя оценка? На ярких воспоминаниях и заголовках или на реальных цифрах? Сознательно искать скучную, сухую, статистическую информацию — это лучший способ вернуть себе адекватное восприятие реальности.

Кто главный страдалец всея Руси или почему мы соревнуемся в том, кого жизнь больше всех помотала Знаете эту игру? Вы рассказываете о том, что вам тяжело, а собеседник вместо сочувствия выдает: «Это что, вот у меня...». И понеслось. Вы не спали три часа, а он не спал трое суток. У вас болит спина, а у него грыжа, протрузия и еще что-то, что вы не выговорите. В психологии это называется «соревнованием в страдании» или бытовой инвалидацией. Вместо поддержки человек перетягивает одеяло на себя, и ваш разговор превращается в олимпиаду по несчастью, где золото получает тот, кому хуже всех. Почему люди так делают? Первое — низкий уровень эмпатии. Человек физически не может настроиться на чужую эмоциональную волну. Он искренне не понимает, что в этот момент вы нуждаетесь в сочувствии, а не в сравнении. Он думает, что вы просто обмениваетесь фактами, и выдает свой факт в ответ. Второе — эгоцентризм. Собеседник видит мир исключительно через призму собственного опыта. Любой внешний стимул, например, ваша жалоба, он автоматически переводит на себя. Это не злой умысел, а устройство психики, при которой другой человек просто не существует как отдельная вселенная. Третье — эмоциональное истощение. Если человек сам находится в хроническом стрессе или выгорании, у него попросту нет ресурса контейнировать чужие переживания. Четвертое — жажда внимания. Такое поведение свойственно демонстративным личностям. Им жизненно важно оставаться в центре, даже если для этого нужно занять роль главного страдальца. Лучше быть самым несчастным, чем незамеченным. Пятое — инфантилизм. Ребенок искренне считает, что его обида — самая большая в мире. Взрослые же люди с детской позицией продолжают конкурировать за право быть самыми несчастными, чтобы получить жалость и внимание. Шестое — защитный механизм. Психика защищается от тяжелых чужих эмоций. Человеку проще обесценить вашу проблему, чем сопереживать и сталкиваться с дискомфортом, который вызывает чужая боль. Скрытые мотивы Иногда мотив на самом деле благой. Человек думает, что пример его более масштабного горя должен показать вам, что ваши проблемы не так страшны, и это вас подбодрит. Неуклюжая попытка поддержки, которая, конечно, работает с точностью до наоборот. Иногда — легитимизация собственной слабости. Сказать «мне хуже» — это способ оправдать свое бездействие, плохое настроение или невыполненные обязательства. Я не просто лежу и ничего не делаю, я страдаю, у меня объективно хуже, чем у тебя, так что не трогай меня. Что за этим стоит Если копнуть глубже, за соревнованием в страдании часто стоят мазохистические паттерны. Страдание становится валютой. Кто больше страдает, тот и заслуживает внимания, заботы и права ничего не менять. И в этом очень много нарциссического. «Нет, ты посмотри, мне хуже, чем тебе. Мое страдание сильнее, глубже, значительнее». Это не про сочувствие, а про конкуренцию. Потому что быть первым в чем-то другом не получается, а страдать — получается отлично. И тогда страдание становится идентичностью, единственным способом предъявить себя миру и получить хоть какую-то реакцию. Важно: когда вы встречаете такого человека, вы не обязаны играть в эту игру. Вы имеете право сказать: «Слушай, я не соревнуюсь. Мне просто нужно, чтобы меня выслушали». И если собеседник не способен этого сделать — это не ваша проблема. Это его способ существования, с которым ему самому, скорее всего, невыносимо. Просто он пока об этом не знает.

Ваш ребенок не болен. Он спасает ваш брак Представьте семью, в которой ребенок плохо учится, агрессирует, врет, страдает от тиков, ночных кошмаров или бесконечных простуд. Родители водят его по врачам, психологам, неврологам и совершенно искренне не понимают, что происходит. Они постоянно говорят: «Мы все для него делаем, а он...». Теперь посмотрите на эту же семью под другим углом. Пока ребенок болеет или проблемно себя ведет, родители объединены общей заботой. Они обсуждают оценки, лечение, поведение, вместе идут к специалисту и вместе переживают. У них появилась общая беда, и пока она существует, можно не разговаривать о том, что брак давно трещит по швам, что они не спят вместе уже три года, и что она не может простить ему ту историю, а он не хочет возвращаться домой по вечерам. В системной семейной терапии это называется «идентифицированный пациент» — ребенок, которого семья бессознательно назначила источником всех проблем, чтобы отвлечь внимание от глубоких конфликтов между взрослыми. Он не болен в том смысле, в котором это обычно понимают. Он выполняет функцию. Так и получается, что его болезнь или плохое поведение — работа по сохранению семьи. Как это работает Семейная система стремится к гомеостазу, проще говоря, к равновесию. И если равновесие держится на том, что взрослые избегают разговоров о реальных проблемах, то ребенок очень быстро считывает это напряжение и неосознанно берет на себя роль громоотвода. Агрессия, двойки, ночные истерики становятся тем клеем, который скрепляет родителей. У них появляется общий враг — поведение собственного сына или дочери. Или общая забота — здоровье. И пока ребенок «плохой» или «больной», мама с папой не разводятся. Ребенок искренне верит, что он такой и есть. Что он действительно трудный, неуправляемый, проблемный. Он начинает соответствовать этой роли, потому что дети очень лояльны к семейной системе и готовы взять на себя что угодно, лишь бы мама и папа были вместе. Самооценка падает, формируется хроническое чувство вины за несчастливую жизнь родителей. И самое страшное — любое улучшение его состояния начинает угрожать семье. Если ребенок вдруг перестанет быть проблемным, взрослым придется столкнуться друг с другом лицом к лицу. Система этого не допустит и будет возвращать его болезнь или плохое поведение снова и снова. Что с этим делать Работать не с ребенком по отдельности, а со всей семьей. Родителям — осознать свои истинные конфликты и взять за них ответственность, вместо того чтобы делегировать ее восьмилетнему ребенку. Снять с сына или дочери роль громоотвода и возвращать ему право быть просто ребенком — тем, кто не отвечает за взрослых и не спасает брак. В этом и есть суть системной семейной терапии: лечить не сам симптом, а систему, в которой этот симптом как раз-таки и возник.

Существует ли материнский инстинкт? И если нет, то почему тогда множество отцов бросают своих детей? Ответ, основанный на исследованиях, смотрите в ролике.

Есть такое негласное правило: если ты хочешь сменить профессию, делать это надо до 30. А лучше до 25. А если тебе 35, 40 или 45, то вроде как поздно, поезд ушел, сиди уже там, где сел. На самом деле это, конечно, ерунда. Средний возраст студентов программ переквалификации — 30-35+. И это не случайность. В 20 лет ты еще не знаешь себя, не понимаешь, чего хочешь, и чаще всего идешь туда, куда сказали родители или куда хватило баллов на ЕГЭ. В 35 ты уже имеешь опыт — профессиональный и просто жизненный. Психология — одна из немногих профессий, где возраст и жизненный опыт являются не минусом, а преимуществом. Здесь не нужно быть быстрее, моложе, энергичнее. Здесь нужно быть устойчивее, внимательнее, способнее выдерживать неопределенность и чужую боль. И это приходит только с опытом. Кроме того, потребность в психологической помощи растет огромными темпами, учитывая происходящие в мире события. Специалистов катастрофически не хватает, и хорошие психологи нужны всегда — никто не спрашивает, во сколько лет вы получили диплом. Так что если вам кажется, что вы опоздали, — вам кажется. Вы не опоздали. Вы просто накопили материал, который теперь можно превратить в профессию) Завтра в 14:00 по Москве я проведу бесплатную лекцию «Профессия: психолог. Как понять, подходит ли она вам?». Обсудим: — что представляет собой профессия психолога; — чем занимается психолог на консультациях; — какие личностные качества помогают в работе, а какие, наоборот, могут мешать; — почему часть специалистов сталкивается с разочарованием уже в первые годы практики. Приходите, даже если пока только думаете. Регистрация — по ссылке.

Как перестать покупать одежду, которая не делает вас счастливее Вы заходите на маркетплейс, чтобы выбрать одну футболку, а через полчаса в корзине лежат три платья, брюки, которые «надо примерить», и пиджак, на который «надо ждать скидку». Вы знаете, что половину купленного вы не носите. Даете себе слово, что это последний раз, но через неделю снова открываете приложение, потому что там новая коллекция или акция последнего дня. Почему мы покупаем одежду, которая нам не нужна? Потому что мы покупаем не одежду. Мы покупаем надежду. Надежду на то, что это платье сделает нас красивее, увереннее, заметнее. Что в этом костюме я наконец стану тем человеком, которым давно хотел быть, — успешным, расслабленным, желанным, неотразимым. Что эта покупка закроет ту внутреннюю дыру, которая ноет каждый раз, когда я вижу свое отражение и думаю: «Нет, не то». Одежда как обещание Каждая новая вещь — это обещание. Обещание новой жизни, нового Я, нового начала. Вот это платье — для свидания, на котором я наконец почувствую себя желанной. Вот этот пиджак — для совещания, на котором меня наконец заметят. Вот эти кроссовки — для утренних пробежек, которые я наконец начну с понедельника. Одежда становится не тканью, а фантазией о себе, который живет в другом мире: более стильном и счастливом. Но реальный я остаюсь тем же. И когда платье приезжает, а обещанная жизнь не наступает, наступает разочарование, которое лечится новой покупкой. Психоаналитик Дональд Винникотт различал истинное Я и ложное Я. Истинное Я — это наши подлинные чувства, желания и потребности. Ложное Я — это фасад, который мы предъявляем миру, чтобы соответствовать и быть принятыми. Покупка одежды в этом смысле — это строительство ложного Я. Я покупаю не то, что мне нужно, а то, что, как мне кажется, нужно той версии меня, которую я хочу показать. И чем больше разрыв между истинным и ложным Я, тем больше вещей мне требуется, чтобы этот разрыв замаскировать. Стыд и зеркало В основе импульсивного шопинга почти всегда лежит стыд. Стыд за свое тело, которое не соответствует стандартам, или стыд за свою жизнь, которая не выглядит так же блестяще, как у людей из соцсетей. И тогда одежда становится способом замаскировать этот стыд, прикрыть его тканью, спрятать за брендом. Но проблема в том, что стыд не лечится покупкой. Он возвращается каждый раз, когда я смотрю в зеркало и вижу не ту картинку, которую хотел бы видеть. И тогда я иду за новой вещью, которая на этот раз точно поможет. И так по кругу. Рекомендации Задайте себе вопрос не «нужна ли мне эта вещь?», а «что я чувствую прямо сейчас?». Потому что желание купить почти никогда не возникает на пустом месте. Оно приходит в момент тревоги, скуки, одиночества, обиды, усталости. Вы открываете приложение не потому, что вам нечего надеть, а потому что вам некомфортно быть в своей голове. И покупка — это способ убежать из этой головы на полчаса, пока вы выбираете размер и цвет. Если вы научитесь замечать этот момент — «сейчас мне тревожно, и я хочу зайти в маркетплейс» — вы уже наполовину решили проблему. Потому что между импульсом и действием появляется пауза. А в паузе — выбор. Спросите себя перед следующей покупкой: какую версию себя я сейчас покупаю? И если в голове всплывают образы идеальной версии себя, вы поймете, что дело не в вещи. Дело в разрыве между вами реальным и вами воображаемым. Попробуйте сократить этот разрыв не через покупки, а напрямую. Если вы покупаете одежду для другой жизни, спросите себя: что мешает мне начать жить эту жизнь сейчас? С той одеждой, которая уже висит в шкафу, с тем телом, которое уже есть, и в том возрасте, в котором я нахожусь.

Какими бывают синдромы отмены антидепрессантов? Антидепрессанты — это не витамины. Их нельзя попить и бросить, даже если кажется, что все уже прошло и вы в порядке. Отмена антидепрессантов, особенно резкая и бесконтрольная, может запустить целый каскад состояний, к которым человек часто оказывается не готов просто потому, что его не предупредили. Рассказываю, какими бывают синдромы отмены и чем они отличаются друг от друга. Острый синдром отмены Самый частый вариант, который возникает в первые дни после прекращения приема или резкого снижения дозы. Головокружение, тошнота, головные боли, нарушения сна, раздражительность, ощущение «электрических разрядов» в голове — классический набор симптомов, который может длиться от нескольких дней до нескольких недель. Обычно симптомы проходят самостоятельно, но в некоторых случаях требуют медицинской коррекции. Симптоматический рикошет Это когда после отмены не просто возвращаются старые симптомы, а возвращаются в усиленном виде. Тревога, которая была до лечения, становится еще интенсивнее. Дисфория — мрачная раздражительность, когда все бесит, может накрыть с такой силой, как будто ее никогда и не лечили. Рикошет часто идет параллельно с острым синдромом отмены и пугает пациентов больше всего, потому что создает иллюзию, что лечение не помогло. На самом деле это не возврат болезни, а временная реакция нервной системы. Пост-СИОЗС сексуальная дисфункция Стойкие проблемы с возбуждением и оргазмом, которые могут сохраняться даже после полной отмены препарата. Это одно из самых обсуждаемых и при этом недостаточно изученных последствий. Часть пациентов восстанавливается через несколько месяцев, часть сталкивается с проблемой на годы, и далеко не все врачи предупреждают об этом заранее. Рецидив психического расстройства После отмены могут постепенно вернуться симптомы основного заболевания. В отличие от синдрома отмены, они не исчезают быстро при возобновлении препарата, а развиваются медленно, как и в первый раз. Отличить одно от другого может только врач, потому что пациенту часто кажется, что его опять накрыло, а на самом деле это может быть временный синдром отмены, который пройдет сам за пару недель. Затяжной синдром отмены У некоторых пациентов симптомы отмены сохраняются месяцами, а иногда и дольше. Головокружение, «электрические вспышки» в голове, раздражительность, нарушения сна, тревога — все это может затянуться, даже если препарат отменяли плавно. Тема до сих пор активно изучается, и универсального ответа, почему одни проходят через отмену легко, а другие застревают надолго, пока нет. Синдром с отсроченным началом Симптомы появляются не сразу, а спустя недели или даже месяцы после прекращения приема. Человек уже забыл, что отменил препарат, связывает свое состояние с чем угодно — стрессом, погодой, усталостью, — и только потом выясняется, что это запоздалая реакция нервной системы. Синдром «сверхчувствительности» рецепторов Предполагаемый механизм, который пока не имеет достаточного количества подтверждений. Идея в том, что после длительного приема антидепрессантов рецепторы становятся гиперчувствительными, и после отмены нервная система реагирует слишком бурно на обычные стимулы. Стойкие нейрокогнитивные изменения Возможны, но на сегодняшний день доказательств недостаточно для однозначных выводов. Некоторые пациенты сообщают о снижении концентрации, проблемах с памятью и «тумане в голове» после отмены, но сказать точно, связано ли это с препаратом или с основным заболеванием, пока нельзя. Новые психиатрические симптомы Иногда после отмены возникают проявления, которых не было до начала лечения. Например, панические атаки у человека, который принимал препарат от депрессии и никогда не сталкивался с ПА раньше. Это редкий, но возможный сценарий. Рецидив исходного состояния без выраженного синдрома отмены Иногда после прекращения терапии возвращается заболевание без типичных симптомов отмены. Человек просто замечает, что через какое-то время ему снова становится хуже, но без головокружений, «электрических разрядов» и других физических ощущений. просто постепенно возвращается то, от чего человек лечился. Это напоминание о том, что антидепрессанты — это не лечение причины, а управление симптомом, и если причина не проработана, она может вернуться. Важно Не прекращайте прием антидепрессантов самостоятельно. Изменение дозировки и отмена должны проходить постепенно и под контролем врача. Синдром отмены — это не шутка, и чем медленнее вы снижаете дозу, тем меньше риск столкнуться с последствиями, которые могут длиться месяцами. Если вы уже отменили препарат и чувствуете себя плохо, не ждите, что само пройдет. Обратитесь к специалисту.

Почему мы ревнуем к прошлому партнера Ревность к прошлому — это, пожалуй, самая иррациональная форма ревности. В отличие от ревности к настоящему, где есть реальный соперник, здесь угрозы вроде бы нет. Отношения закончены, партнер уверяет, что ничего не было или что все давно в прошлом, и возврата быть не может. Но вас это не успокаивает. Потому что вот это «а что, если» — оно и есть главный яд. Партнер может сто раз сказать: «Все кончено, я никогда к ней не вернусь, я люблю тебя». Но вы не верите. Не потому, что он врет, а потому что вы не можете залезть ему в голову и убедиться, что там действительно ничего нет. Вы не можете проконтролировать его мысли, сны, случайные воспоминания. И эта невозможность контроля рождает тревогу, которая со временем превращается в ревность. Почему рациональные аргументы не работают Потому что ревность к прошлому — это не про рациональное. Это про страх потерять. И этот страх сидит гораздо глубже, чем конкретная ситуация. Психоаналитик Дональд Винникотт говорил о способности быть одному в присутствии другого — о базовом ощущении, что ты существуешь и ценен, даже когда не находишься в центре чьего-то внимания. Но если в детстве эта способность не сформировалась, если мать исчезала, была непредсказуемой, не давала опыта устойчивого присутствия, во взрослом возрасте любой намек на то, что партнер может мысленно или эмоционально быть не со мной, воспринимается как угроза. Не как повод для разговора, а как предвестие катастрофы. Юнгианский аналитик Джеймс Холлис писал, что мы вступаем в отношения не с реальным человеком, а с проекцией, образом, который мы на него накладываем. И ревность к прошлому — это во многом столкновение с крахом этой проекции. Я хочу верить, что партнер принадлежит мне целиком, что я — его единственная вселенная. А прошлое напоминает: он существовал до меня, у него была своя жизнь, в которой мне нет места. И, что самое страшное, эта жизнь может повториться. С тем же человеком или с кем-то еще. Прошлое становится доказательством того, что я не вечен в этой роли. Что до меня уже кто-то был, а значит, и после меня кто-то может быть. Откуда берется этот страх Часто он уходит корнями в детский опыт. Если в семье я конкурировал за внимание с братом или сестрой и чувствовал, что проигрываю, во взрослом возрасте я буду видеть соперников даже там, где их нет. Прошлый партнер моего нынешнего становится таким же конкурентом, как сиблинг в детстве, только теперь я конкурирую за любовь не мамы, а взрослого человека. И, разумеется, проигрываю фантому, потому что с фантомом невозможно выиграть. Он всегда идеальнее, потому что его не существует. Кроме того, ревность к прошлому может быть формой избегания настоящего. Когда я спрашиваю у партнера: «А ты ее любил? А как у вас было? А ты с ней тоже ездил в это место?», я на самом деле спрашиваю: «А меня ты любишь? А со мной тебе хорошо? А я для тебя особенный?». Но задать эти вопросы прямо страшно, потому что ответ может не совпасть с ожиданием. Что с этим делать Первое — признать, что у вашего партнера была жизнь до вас, и это данность. Он не принадлежал вам всегда, и слава богу. У него был опыт, который сделал его тем, кого вы полюбили. И если бы этого опыта не было, возможно, перед вами стоял бы совсем другой человек — и не факт, что вы бы его выбрали. Второе — спросить себя: чего мне не хватает в этих отношениях сейчас? Возможно, проблема не в прошлом партнера, а в том, что вы не чувствуете себя достаточно любимым в настоящем. Как говорил Холлис, отношения с Другим начинаются с отношений с собой. И если внутри меня зияет дыра, никакое количество подтверждений от партнера ее не заполнит.

Если вы видели ролики, где мамы буквально зацеловывают своих взрослых сыновей, называют «мой маленький» и смотрят на них так, будто это их мужчина, а не ребенок, — и вы задавались вопросом: «Это вообще нормально? Или я чего-то не понимаю?», — то этот ролик для вас.

Книжный клуб Обсуждаем повесть Леопольда фон Захер-Мазоха «Венера в мехах». 📅 1 августа, 14:00 по Москве • онлайн «Венера в мехах» — это не просто история о необычных отношениях. Это текст о власти, желании, зависимости и тех бессознательных сценариях,…

Сервис, который вас не любит Быть ребенком у любящей мамочки очень здорово. Тебя холят, лелеют, закрывают все твои потребности, ты даже не успеваешь рот открыть, а тебя уже поняли, накормили, одели, утешили и спать уложили. Ты не думаешь ни о чем, потому что о тебе уже подумали. Здорово ведь? Все хотят такую маму или папу. Такого человека, который все делает исключительно так, как надо тебе, который предугадывает желания, который никогда не даст места для фрустрации, не заставляет ждать и не говорит «нет». Это райская мечта. Только есть одна проблема. Такие мамы выращивают нежизнеспособных детей. Тех самых, с кем мама в тридцать лет идет в поликлинику, потому что они сами не могут записаться к врачу. Тех, кто не способен решить свои проблемы, потому что никогда не учился этого делать. Тех, кто ждет, что мир будет под них прогибаться, и обижается, когда этого не происходит. Инфантильная позиция, при которой ответственность за твою жизнь лежит на ком-то другом, формируется не в тридцать лет, а гораздо раньше, в том числе через среду, которая слишком хорошо о тебе заботится. И сейчас с вами так заигрывают многие организации по предоставлению услуг. Вам говорят: вы заработали на этот уровень сервиса. Вы достойны. Мы все сделаем за вас, вам даже думать не придется. И это звучит прекрасно, пока вы не понимаете, что вместе с заботой вы отдаете свою взрослую позицию. Центр, решающий ментальные проблемы, не может быть вам угодливой мамой. Потому что терапия — это не про то, чтобы вас гладили по головке и угадывали ваши желания раньше, чем вы их осознаете. Терапия — это про то, чтобы вы сами научились слышать себя, справляться с фрустрацией, выдерживать неопределенность и брать ответственность за свою жизнь. А это невозможно, если среда вокруг вас имитирует утробу, в которой тепло, темно и ничего не надо. Поэтому хороший сервис в сфере ментального здоровья устроен иначе. Вас не заворачивают в кокон из предупредительности, не пытаются снять с вас любую задачу прежде, чем вы ее осознаете, и не имитируют безусловную материнскую любовь. Вместо этого вам оставляют пространство, где вас оставляют с вашими вопросами ровно настолько, чтобы вы могли найти на них собственные ответы, где не бросаются решать за вас, но и не бросают вас наедине с тем, с чем вы пока не справляетесь, где способны выдержать вашу злость, раздражение, разочарование, не кидаясь немедленно все исправлять, потому что уважают вашу способность справиться. Это сложный путь, и иногда он бесит. Порой очень хочется, чтобы было «как у людей», с обволакивающим клиентским сервисом и менеджерами, которые считывают твои потребности по взгляду. Но взросление вообще не про комфорт. И если вы чувствуете раздражение от того, что вам не поют дифирамбы и не стелют ковровую дорожку, — возможно, это и есть та самая фрустрация, на которой вы начнете расти.

Психотерапевт | Сычова Татьяна pinned a photo

Страдание как способ быть Есть люди, которые, кажется, живут по принципу «чем хуже, тем лучше». Они не просто терпят дискомфорт, они его бессознательно ищут. Они берут на себя чужую работу, хотя устали так, что не спят по ночам. Они не могут сказать «нет», а потом обижаются, что их используют. Они выбирают партнеров, которые их не ценят, и годами пытаются заслужить любовь, которую невозможно заслужить. Мазохистический тип личности — это не про сексуальные практики, как можно было бы подумать из названия. Это про глубинную убежденность, что страдание — единственный легальный способ существовать. Что если я не страдаю, я не имею права на любовь. Что если мне хорошо, значит, сейчас обязательно случится что-то плохое. Что радость нужно заслужить, и только через боль. Как устроен мазохист На поведенческом уровне мазохистическая личность постоянно жертвует собой. Она взваливает на себя слишком много, не может отказать, даже когда ее об этом не просят, и всегда готова «войти в положение» другого человека — за исключением одного человека, в положение которого она не входит никогда. Этим человеком является она сама. Она не просто не заботится о себе, она активно игнорирует собственные потребности, словно убеждая себя: «Если я буду достаточно удобной, достаточно терпеливой, достаточно страдающей, меня наконец заметят и полюбят». Но заметят не ее, а ее функцию. На сознательном уровне мазохист чувствует себя беспомощным, недооцененным и вечно виноватым. Он сравнивает себя с другими не в свою пользу, ругает себя за ошибки, которых не совершал, и боится проявлять чувства, потому что убежден: его потребности — это обуза. Если я попрошу о помощи, меня отвергнут. Если я скажу, что мне больно, меня осудят. Поэтому проще молча страдать и надеяться, что кто-то догадается. Но никто, конечно же, не догадывается. На бессознательном уровне мазохистическая личность подавляет свои настоящие желания до такой степени, что сама перестает понимать, чего хочет. Она вырабатывает скрытые стратегии манипуляции: не говорить прямо, а страдать так выразительно, чтобы другой почувствовал вину и сделал то, что нужно. Это не осознанное коварство, а детский паттерн, выученный задолго до того, как появились слова. Ребенок, которому запрещали просить, научился получать через боль и ожидание. Почему мазохист попадает в треугольник Карпмана Мазохист — идеальный кандидат на роль Жертвы в драматическом треугольнике Карпмана. Жертва, которая находит своего Преследователя, а иногда и Спасателя, который в какой-то момент сам становится Преследователем, потому что спасать того, кто не хочет спасаться сам, бесконечно невозможно. Мазохист бессознательно воспроизводит сценарий «жертва — насильник», потому что это единственное, что он знает о близости. Если в детстве любовь была неотделима от боли, взрослый человек будет выбирать партнеров, которые причиняют боль, и называть это любовью. Не потому что ему нравится страдать, а потому что другой модели у него просто нет. Нэнси Мак-Вильямс, одна из ключевых фигур современного психоанализа, описывала мазохистическую динамику как результат раннего опыта, в котором ребенок усвоил: «Мои потребности опасны. Чтобы выжить, я должен отказаться от них и обслуживать потребности другого». Из этого вырастает взрослый, который не умеет ни просить, ни принимать, ни заботиться о себе, но зато виртуозно умеет терпеть. И общество его в этом поддерживает, потому что терпение считается добродетелью, а самопожертвование — высшей формой любви. Что с этим делать Работа с мазохистическим типом личности начинается с разрешения иметь потребности. Не заслуживать их через страдание, а просто иметь, как у всех живых людей. Для этого нужно научиться замечать свои чувства, не обесценивая их, говорить «нет», не проваливаясь в вину, и выдерживать дискомфорт от того, что кто-то остался недоволен. Потому что настоящая близость возможна только там, где есть два человека со своими желаниями, а не жертва и ее отражение. Кстати, о мазохизме. В эту субботу в 14:00 по Москве в книжном клубе будем разбирать «Венеру в мехах» Захер-Мазоха — книга, которая дала название мазохизму как феномену. Будем говорить о том, как страдание становится любовью, а любовь — контрактом на подчинение. Приходите, если хотите понять, откуда вообще взялось это понятие и как оно связано с тем, что мы обсуждаем в терапии.