Дневник эмигранта

⬆️⬆️⬆️Начало⬆️⬆️⬆️ "Гройс о Гройсе. Берлинские беседы со Светланой Басковой" (2026) С Дмитрием Приговым вы были дружны? Да, но с ним я познакомился немножко позже. Была такая светская дама Ника Щербакова, хозяйка одной из домашних галерей неофициального искусства, находившейся на Патриарших прудах. В своей двухэтажной квартире с выходом на крышу она устраивала не только выставки, но и поэтические вечера, на которые мы с Натальей обычно не ходили. Но как-то Щербакова пригласила Пригова, про которого мы слышали, что он интересный. И мы пошли. Пригов сидел за столом и читал «Милицанера», а над ним висела огромная картина художника Кандаурова. Страшно модный был тогда художник, по-настоящему плохой, но модный, и он делал просто огромные работы. Я всегда не доверял картинам большого формата: мне казалось, что живопись упадет на меня. И я сказал Наталье, что картина упадет сейчас на Пригова. Представьте, но ровно это и произошло: Кандауров таки упал на Пригова. Но стихи его мне очень понравились. Мы с ним довольно быстро разговорились, и он стал ходить к нам. <...> <...> в какой-то момент ко мне пристал КГБ. Это было, значит, уже в 80-е годы. Они пришли ко мне на работу и попросили проследовать вместе с ними. Их было двое. Оба в джинсах, в кожаных стильных пиджаках, представились как Мороков и Туманов. Я им сказал, что мне нужно кое-что быстро доделать, я не могу так уходить. Пошел на свое рабочее место, позвонил Наталье и сказал, чтобы она забрала весь самиздат и отнесла к Шифферсу, на случай обыска. <...> Мы спустились вниз на стоянку и стали ждать их служебную машину. Ждем, ждем, а за нами никто не приезжает. Мне надоело так просто стоять, и я их спрашиваю: «Вы можете взять такси?» — «Нет, мы не можем», — отвечает Туманов. «Давайте тогда я возьму такси», — предлагаю. Мороков: «Нет, это невозможно». <...> Наконец машина приехала. Меня доставили в какое-то помещение, угостили французским коньяком, американскими сигаретами (я тогда еще курил). <...> они мне объяснили: фрагменты из моей статьи были напечатаны в Le Monde и в The Guardian. Мне предложили подписать два письма, идентичных по содержанию, одно по-французски, другое по-английски, написанных якобы мной, из которых вытекало, что я решительно протестую против публикации этой статьи в антисоветских изданиях <...> Я сказал, что подписывать это не буду. Тогда они вытащили какие-то тома — это было мое дело. Выяснилось, что они читали мои тексты, слушали лекции, распечатывали их... В частности, они распечатали мою лекцию об отношении Хайдеггера к искусству <...> Я недоумеваю: «Покажите, что антисоветского в моей статье. В ней нет ничего антисоветского. Вообще». Они: «Да, конечно, мы согласны, там ничего антисоветского нет. Но это было напечатано в антисоветском контексте <...>». Мы препирались на протяжении многих часов. После чего один из них мне говорит: «Вы знаете, мы с вами не договорились. И я вам вот что скажу. Я не хочу вам угрожать. Потому что угрожать людям — запрещено советской властью. У нас советская власть, мы людям не угрожаем. Но я просто хочу вам сказать, что сама жизнь в ее диалектическом развитии покажет вам, что ваше место не в этой стране <...>». — «Ну, ладно, — вроде как соглашаюсь я. — Но у меня жена, у жены ребенок. Отец пожилой. Что мне с ним делать?» Он: «Мы же гуманисты. Если у вас какие проблемы с семьей, мы всегда поможем. Но я хочу вам официально заявить, что при нашем следующем разговоре вы будете официально обвинены в распространении антисоветской пропаганды без намерения подрыва советского строя». <...> Это, — говорит, — три года лагерей и пять лет лишения прав. А если с подрывом, то восемь лет». Я: «Знаете, я тогда предпочту диалектическое развитие».

“Гройс о Гройсе. Берлинские беседы со Светланой Басковой” (2026) "А вы сами где в Коктебеле [в 1960-е годы] жили? <...> по приезде я поселился в доме Марии Николаевны Изергиной, пианистки, известной исполнительницы романсов. Младшая сестра Марии Николаевны — Антонина Николаевна, искусствовед, специалист по немецкому и французскому искусству, была замужем за академиком Иосифом Абгаровичем Орбели, директором Эрмитажа в тридцатые — сороковые годы. Сейчас этого дома уже нет — его снесли. У Изергиной я поселился благодаря Марии Степановне Волошиной. Но этому предшествовал один забавный случай. Как-то одна из моих знакомых коктебельских девушек предложила мне вместе с ней и ее родителями отправиться вплавь в какую-то бухту. Я согласился, так как вроде неплохо плавал, а бухта эта, как мне показалось, была близко. Я сказал окей, и мы поплыли. Плывем, плывем, плывем, и в какой-то момент я понимаю, что больше не могу. И я стал тонуть. Надо сказать, что это было довольно любопытно. Я неожиданно испытал невероятное облегчение. Я всегда чувствовал давление оттого, что нужно что-то делать, нужно что-то организовывать. Это переживалось мной как какое-то страшное рабство: ты — раб следующего дня, следующего часа. И вдруг освобождение — я больше ничего не должен. Я никому ничего не должен! Но тут ко мне подплывает папаша девушки и говорит: «Вы тонете, молодой человек. А я, по идее, должен вас спасать, но я не буду этого делать, поскольку я сам очень хорошо не плаваю. Во всяком случае, не настолько хорошо, чтобы кого-то еще спасать». Я говорю: «Я вас очень хорошо понимаю». И тону дальше. А он опять ко мне подплывает: «Вы меня, пожалуйста, простите, что я вас не спасаю, но вы должны понять...» Ну, такой Достоевский. Но так как я был воспитан не на литературе Достоевского, а на западной, он меня стал раздражать: «Ну что вы все время ко мне подплываете? Я хочу утонуть спокойно, я хочу подумать, хочу прочувствовать, а вы мне мешаете. Могли бы вы просто спокойно плыть дальше и ко мне не приставать?» И продолжил тонуть. Как потом выяснилось, он дико на меня обиделся. Сказал, что я такая сволочь, оскорбил его в лучших чувствах. <...> Однако, как вы, наверное, догадываетесь, мне не суждено было утонуть. [Пригласившая меня к заплыву девушка] начала на всех страшно орать. <...> тут же нашлись какие-то профессиональные ныряльщики, которые быстро нырнули и вытащили меня. Слегка откачали, вызвали скорую и отправили в больницу в Феодосию. А дело происходило в пятницу. В больнице меня приняла главный врач, она меня осмотрела и оформила в палату для умирающих. Дело в том, что умирающие не требуют ухода. Кроме меня в палате было еще двое умирающих, которых, впрочем, куда-то быстро увезли. Очень скоро весь медицинский состав больницы Феодосии отбыл на уик-энд. И вот я лежу в одиночестве — скучаю. Потом заметил на одной из тумбочек книжку — это был роман Шпанова «Поджигатели». Я стал его читать. Надо сказать, что я с того времени поклонник Николая Шпанова. <...> Кормежки никакой, вообще не очень понятно, что делать... Я встал, вышел из палаты, поднялся наверх, увидел, что все двери открыты. А я заметил, что главврач положила мои деньги к себе в стол. Я прошел в ее кабинет, открыл ящик стола и взял оттуда свои денежки. Вышел из больницы, взял такси и приехал обратно в Коктебель. Подхожу к месту своего обитания, смотрю — все мои вещи выкинуты на улицу. Уже распространился слух, что я умер. Стою я и думаю: что же делать? И отправился к Марии Степановне. Она меня накормила и уложила на кровать, при этом сообщив, что никого не кладет на эту кровать, потому что на ней спала Марина Цветаева. Но раз я в таком положении, она делает для меня исключение. Когда я выспался, Мария Степановна мне сказала, что я еще один день могу переночевать у нее, а потом она найдет какой-то другой вариант. И нашла. Другим вариантом оказалась Мария Николаевна Изергина".

В следующих постах поделюсь впечатлениями от Венецианской биеннале и других выставок, которые удалось посетить по пути в Венецию из Германии через Страну Басков и обратно (бешеной собаке семь верст не крюк). Но перед этим — цитаты из книги бесед с Борисом Гройсом, записанных Светланой Басковой в 2024 году в Берлине и недавно вышедшей в Праге. Сам я брал у Бориса интервью один раз, для журнала «ДИ». Это первый и единственный случай, когда расшифровку почти не пришлось редактировать: Гройс говорил так же гладко, как и писал, — с его невероятным умением формулировать сложные мысли кристально прозрачными и плотными по смыслу фразами. Которые вдобавок были изящно декорированы остроумными виньетками — такого нет в его статьях, это черты именно устных выступлений. Теоретические тексты Бориса известны широко и публиковались в изобилии. А вот мемуарные зарисовки изредка проскальзывали в его интервью, но довольно сдержанно. И жаль, потому что рассказчик Гройс великолепный. Воспоминания он чередует с выводами и небанальными обобщениями, а профанные вещи в его изложении приобретают почти сакральное звучание. Книгу мы читали вслух, пока ехали в машине. Я знал о ее выходе и ждал публикации. И, как всегда пишу в таких случаях, завидую тем, кому только предстоит ее прочесть. В России, кстати, ее тоже можно купить. ⬇️⬇️⬇️

⬆️⬆️⬆️ Elene Chantladze. Gift To Irma Kona Books, Tbilisi. 2025 Тираж 600 экз.

А еще на ярмарке Miss Read Berlin, давшей начало моим недавним берлинским впечатлениям (здесь, здесь и здесь), на одном из стендов приобрел книгу⬇️Элене Чантладзе⬇️ Художница родилась в 1946 году в селе Супса. Почти всю жизнь она прожила в Цхалтубо, известном своими теплыми радон-карбонатными минеральными источниками, и много лет работала в санаториях, посвящая свободное время рисованию. Хорошая бумага была ей не всегда по карману, и потому в ход шли самые доступные материалы — коробки от конфет, упаковочный картон, старые календари, на которых выполнены многие ее работы. В книге эти работы воспроизведены с лицевой и оборотной стороны, что дает представление не только о самих рисунках, но и в каком-то смысле сохраняет документ эпохи — со всеми следами времени, надписями и особенностями упаковки, ставшей основой для работы. Стенд, на котором я приобрел книгу, объединил многих независимых грузинских издателей. Ниже — флаер с названиями инициатив, вдруг кому-нибудь интересно. Ну и развороты из книги, конечно же. А всем, кто интересуется современной грузинской арт-сценой, рекомендую канал Лейли Аслановой. Лейли уже несколько лет живет в Тбилиси, почти ни одной выставки в городе не пропускает и канал, в отличие от меня, ведет регулярно. ⬇️⬇️⬇️

Ирина Денкманн: «Границы множатся, разговаривать становится тяжелее — поэтому и важно продолжать» Handle with care — один из самых необычных кураторских проектов. Это путешествующая выставка и серия медиаций, помещенная в чемодан. Handle with care объединяет более тридцати работ, посвященных семейным архивам, миграции и номадическим формам существования. С февраля 2026 года чемодан проехал через двенадцать городов — от Архангельска до Бишкека и от Тбилиси до Парижа — и завершает свой маршрут во Франкфурте-на-Майне. В этом городе выставка проекта пройдёт с 7 по 30 августа в пространстве Alte Schmelze. А сегодня 6 августа в 19:00 состоится вернисаж. Арт-критик Валерий Леденёв поговорил для Френдли-журнала с куратором проекта Ириной Денкманн о возникновении идеи «выставки в чемодане» и первых выводах, которые можно сделать по итогам её путешествия. https://friendly2media.me/posts/irina-denkmann/ ....И это, наверное, и есть ощущение дома, потому что дом — это место, в котором тебя ждут и хотят видеть, где ты воссоединяешься со своими воспоминаниями и с близкими людьми. 🙂 Подписывайтесь на @friendly2_me

Рад быть причастным к замечательному проекту - выставке, которая буквально в чемодане проехала от Архангельска до Ташкента, от Тбилиси до Вены, была презентована в том числе на моем салоне в Хоххайме и теперь открывается во Франкфурте. Мои поздравления всем художницам и художникам, а также куратору Ирине Денкманн. Наше с ней интервью читайте по ссылке в посте.

⬆️⬆️⬆️ Бранкузи в литургических одеждах. Париж, около 1904 года Инаугурация камина в мастерской Бранкузи. Фрагмент фильма 1932 года Джеймс Джойс. Истории Шема и Шона (Tales Told of Shem and Shaun). Фронтиспис Константина Бранкузи. Париж, 1929 Открытка Эрика Сати Константину Бранкузи. Около 1914 года. Какая подпись! Открытка Александра Калдера и Фернана Леже Константину Бранкузи из Нью-Йорка. 1934 Открытки с кактусами из Калифорнии. 1930–1940-е годы

Выставку Бранкузи в Новой национальной галерее Берлина я в том же составе посетил еще в Центре Помпиду — до его закрытия на ремонт. Работы Бранкузи хорошо известны, экспонированы с необходимым им количеством воздуха и пространства. Комментировать сами скульптуры особого желания нет. Гораздо сильнее поражает то, насколько неисчерпаемой предстает фигура самого Бранкузи для кураторской мысли. Бранкузи — реформатор скульптурной пластики, Бранкузи — фотограф, Бранкузи — коллекционер. Наконец, Бранкузи — персонаж. Помню замечательную выставку 2017 года в Мультимедиа Арт Музее, посвященную одним лишь фотографиям — медиуму, чрезвычайно важному для Бранкузи как способу презентации его работ, зависящих от правильной точки обзора. На этот раз мы ходили по выставке с поэтом и филологом Денисом Ларионовым, и я особенно внимательно изучал архивные материалы. Как красиво Бранкузи, Дюшан и их друзья праздновали открытие камина в мастерской неистового румына! Какие открытки присылали ему Калдер и Леже! Какая подпись была у Эрика Сати! И какую коллекцию открыток с кактусами — удивительно созвучных духу его собственных работ — собрал сам художник. Красота, как всегда, оказалась в деталях. ⬇️⬇️⬇️