Deschooling Society

О книге политического теоретика Хьюго Дрошона, где он через паретианскую оптику рассматривает демократию и, по всей видимости, трампизм. Я теперь скорее склоняюсь к тому, что Трамп строит не технофашизм, а знакомое славикам мафиозное государство. Но это уже тема для другого разговора.

Интересно про 1) закат американской гегемонии, 2) последствия деглобализации, 3) дальнейшую эрозию национального государства. https://www.youtube.com/watch?v=z9zH8CJTPS8&list=WL&index=1

Как часто вы думаете о Римской империи? Параллели с настоящим в статье «Adapting to an environment of their making» антрополога Питера Фроста. Вообще, текст о евгенике и «процессе цивилизации» на территории Европейского континента. Снижение когнитивных способностей в имперском Риме, вероятно, было вызван следующими причинами: 1) снижение рождаемости и количества создаваемых семей среди элиты; 2) гипогамия между мужчинами из элиты и женщинами низкого происхождения, часто в форме полигамии с рабынями или недавно освобождёнными женщинами; 3) увеличение численности рабов, особенно иностранных. Ранее, если потомки элиты не могли занять нишу, соответствующую своему социальному положению, они могли спуститься ниже по социальной лестнице, но эта возможность исчезла, как только эти места стали занимать рабы. Эта новая социальная среда изменяла жизненные цели элиты, поощряя их ценить материальное богатство превыше семейной жизни. Некоторые императоры бросали вызов «новой нормальности», но сталкивались с сопротивлением со стороны тех самых людей, чьи родословные вымирали. Связанной с этим проблемой была растущая зависимость от рабства, особенно в сельском хозяйстве, что делало империю всё более уязвимой во внутри- и внешнеполитическом плане. Поскольку рабы предпочитали выращивать лишь столько продовольствия, сколько было необходимо для собственных нужд, их приходилось принуждать к удовлетворению более масштабных потребностей империи. Всякий раз, когда принуждение ослабевало во времена беспорядков или вторжений, производство падало, и римляне умирали от голода. Об этом знали рабы. Об этом знали все. Преимущества рабства было трудно игнорировать, и они не ограничивались только экономическими выгодами. Были также и личные выгоды для рабовладельцев, в частности доступ к молодым женщинам без ограничений и обязательств, налагаемых на мужчин браком. В результате мужчины из элиты не только имели меньше детей от своих жён, но и больше от любовниц низкого происхождения или просто усыновляли тех, кто уже был у последних. В любом случае, римская элита переставала передавать свои характерные черты следующим поколениям.

Отвечаем на глобальный вопрос: действительно ли насилие и убийства в мире снижаются, и что стоит за наблюдаемыми трендами.

Быстрое, но нежное введение в политическую этологию Почему одни отдают приказы, а другие подчиняются? Как этот, казалось бы, архаичный тип взаимоотношений сохраняется при либеральной демократии? Об этом много размышляли левые интеллектуалы типа Фуко и Бурдьё: современное общество пронизано скрытыми механизмами власти, насилие принимает всё более изощрённые формы. Я думаю, это ценные, но не исчерпывающие теоретические наработки. Социальные науки справедливо задаются вопросом власти, но отказываются признавать первопричину. Другое дело – политическая этология. Я узнал об этом междисциплинарном направлении на стыке политологии и этологии от Фрэнка Солтера. Его книга «Emotions in Command: Biology, Bureaucracy, and Cultural Evolution» как раз о том, как доминантное и подчинённое поведение, наблюдаемое у животных, воспроизводится в социальном контексте: на военном параде, в зале суда, на партсобрании. Всюду меньшинство отстаивает своё высокое положение, которое окупается ресурсными и репродуктивными привилегиями, а большинство остаётся на вторых ролях, получая взамен выгоды от социальной кооперации, где усмирена разрушительная борьба за статус. Всё это артефакты животного мира, но человек куда сложнее и интереснее. Животные желают доминировать, но их набор инструментов скуден, ограничен биологическими адаптациями. Без языка, традиций, транспорта и орудий труда потенциал коллективного действия остаётся в зачатке. Человек же способен выстраивать инфраструктуры доминирования, которые в условиях стратифицированного высокотехнологического общества позволяют элитам управлять массами не только без применения силы, но и дистанционно. Однако это вовсе не должно принимать вид тоталитарной антиутопии. Солтер делает несколько пояснений. Во-первых, инфраструктуры доминирования могут быть также ориентированы на аффилиацию и взаимность. Особенно ярко это выражено в практиках демократизации принятия политических, административных и экономических решений в западных странах. Учитывая асимметричность информации, в основном все эти консультации и общественные обсуждения оказываются манипуляцией, призванной получить согласие на проводимую политику и в то же время отдать должное чувству достоинства маленького человека, с мнением которого якобы считаются. Свободное согласие на то, чтобы быть управляемым – полезное ноу-хау, которому авторитарным режимам стоило бы поучиться у либеральных! А что же во-вторых? Тут мы попадаем в кафкианский мир правового государства с его рациональной бюрократией, внушающей ужас представителям всех политических лагерей без исключения. Эта инфраструктура доминирования построена таким образом, что источник предписаний и наказаний оказывается разделён, дистанцирован и обезличен, что, в свою очередь, затрудняет сопротивление «системе». Эти люди ничего не имеют против тебя лично – они просто выполняют свою работу! Не исключено, что фикция власти законов, а не людей была одним из факторов снижения внутренних конфликтов и гармонизации классовых отношений в европейских обществах. Об этом как-нибудь в другой раз.

Сегодня только совсем дурачку не ясно, что либеральная демократия — институционализированная конкуренция элит при (очень) ограниченном участии народа, работающая только когда элиты соглашаются проигрывать и не разрушать систему ради победы. И ее большая проблема… Никто не хочет за нее умирать (как бы не старался выходец гитлерюгенда Хабермас, но на «конституционный патриотизм» всем плевать). У этой системы нет фактуры, нет поэзии, нет пафоса — нет пространства для рывка и мобилизации. Защищать ЛД в момент кризиса будет некому. И вот тогда «постный миф разорвет клинок чужака»…

Теория плохого народца Продолжаем рубрику «инсайты от Грегори Кларка». Во всё той же книге «Прощай, нищета!» этот экономический историк говорит, что основная причина бедности стран третьего мира заключается в низкой производительности труда. Управляющих, технологии и капитал можно завезти, но без способной и дисциплинированной рабочей силы производственный потенциал не будет использован по максимуму. Чем сложнее производственный процесс, тем больше у него этапов, тем выше число дорогостоящих ошибок, делающих всё предприятие неэффективным и нерентабельным. Остаётся заниматься сельским хозяйством и прочей незатейливой деятельностью. Эта теория кажется мне правдоподобной: люди не могут везде быть/стать одинаковыми. В связи с этим у меня появилась аналогичная неполиткорректная спекуляция: что если подобная социоэкономическая логика применима и к построению демократии западного типа? Возьмём наш регион несчастных белых невольников. Скандинавские и немецкие элиты, взаимодействуя со славянским населением, не сформировали ни сословного общества, ни вырастающего из него правового государства. Импорт западноевропейских политических институтов был избирательным либо не приживался. «Особый путь» оказался катастрофой. Кто виноват? Народовластие – это миф, но до недавнего времени демократии были по всем параметрам лучше альтернатив. Как пишет Кларк в своей книге об (отсутствии) социальной мобильности, за «сменяемостью власти» стоит ограниченный пул кандидатов в правители. Большинство, в свою очередь, обязуется подчиняться законам, принимаемым от его имени, узким кругом лиц. Но везде ли люди в равной степени законопослушные? Конечно, элиты могут быть эксплуататорами, а не культиваторами; но как насчёт «материала», с которым они работают? В голову приходит видоизменённая советская фраза: они делают вид, что пишут законы, а мы делаем вид, что подчиняемся. Прости, дядя Паша, но в теории плохого народца может быть зерно истины…

Под большим впечатлением от книги «Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира» (Farewell to Alms) экономического историка и оригинального теоретика Промышленной революции Грегори Кларка. Вот, например, интересное объяснение, почему 1) в Западной Европе женщины относительно поздно (и редко) выходили замуж, а 2) доиндустриальные общества сопротивлялись инновациям. Разные сообщества отличаются различными функциями рождаемости и смертности, под которыми мы будем понимать зависимость уровня рождаемости и смертности от дохода, и эти функции могут меняться с течением времени. Предположим, например, что коэффициент рождаемости при данном доходе возрастает. Легко понять, что при этом случится с коэффициентом смертности, материальным доходом и численностью населения. В краткосрочном плане число рождений превысит число смертей. Население при этом растет, реальный доход снижается и уровень смертности повышается до тех пор, пока число умерших снова не сравняется с числом родившихся. В новом состоянии равновесия реальный доход будет ниже, а численность населения - больше. Любое повышение уровня рождаемости в мальтузианском мире приводит к сокращению реальных доходов. И наоборот, любые факторы, ограничивающие рождаемость, увеличивают реальный доход. Поскольку ожидаемая продолжительность жизни при рождении в мальтузианскую эру представляла собой величину, обратную уровню рождаемости, то она была низкой, пока уровень рождаемости оставался высоким. Таким образом, доиндустриальное общество могло повысить и материальный уровень жизни, и ожидаемую продолжительность жизни, ограничивая рождаемость. Опять же если уровень смертности при данном доходе снижается, то рождаемость превысит смертность и численность населения будет возрастать. Реальный доход в результате сокращается до тех пор, пока уровень смертности опять не сравняется с уровнем рождаемости. В новом состоянии равновесия численность населения будет выше, а доход ниже. Однако, поскольку новый коэффициент рождаемости несколько ниже старого, ожидаемая продолжительность жизни будет несколько выше. Соответственно, улучшение санитарной ситуации или снижение уровня насилия и беспорядков, снижающие уровень смертности в доиндустриальных обществах, могут увеличить ожидаемую продолжительность жизни, но лишь за счет снижения материального уровня жизни. Мы приходим к выводу, что мальтузианскому миру свойственна контринтуитивная логика. Все факторы, повышающие смертность, - войны, беспорядки, болезни, антисанитария, отказ от кормления грудью - одновременно повышают и материальный уровень жизни. Все, что снижает смертность, - достижения медицины, совершенствование личной гигиены, мероприятия по улучшению санитарного состояния, помощь голодающим в неурожайные годы, поддержание мира и порядка - снижает и материальный уровень жизни.

Короткие мысли об аристократии Власть развращает, но сопротивление соблазнам возможно. Поразительно не существование потомственного привилегированного сословия, а способность значительной части его представителей использовать своё положение, ресурсы и досуг для чего-то помимо личного обогащения, гедонизма и садизма. Правление потомственных элит жизнеспособно только при наличии у них суровой дисциплины. По меткому выражению Монтескьё, патрициям в республиках необходима добродетель, знати в монархиях – честь. И то, и другое подразумевает наличие у элит обязательных норм поведения и сфер ответственности. Выход из сферы частных интересов является не правом, но почётной обязанностью. Аристократ участвует в политике или местном самоуправлении не из нужды, а потому что должен. Быть свободным человеком значит реализовывать себя в сферах, соответствующих его статусу, а не отлынивать или избирать иные роды деятельности. Без Левиафана, внушающего страх, социальный порядок возможен лишь при самоограничении аппетитов элит. Государство – это паллиатив. Процесс децивилизации сопутствует ослаблению контроля над аффектами и сужению горизонта планирования у тех, кто задаёт общественный тренд. Рыба гниёт с головы. Что почитать Ливен Д. (1992/2000) «Аристократия в Европе. 1815-1914» Элиас Н. (1939/2001) «О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. Tом 1. Изменения в поведении высшего слоя мирян в странах Запада; Том 2 Изменения в обществе. Проект теории цивилизации»

Ещё один взгляд на взаимоотношения Верха, Середины и Низа. В этот раз от политического аналитика Само Бурья – автора интереснейшей книги «Great Founder Theory»: Верх – это центральная власть, определяющая зону координации. Без Верха не может быть государства, позволяющего координировать действия остальных игроков на большой территории. Верх также играет главенствующую роль в распределении ресурсов. Это может быть как индивид, так и группа лиц. В целом, главная задача Верха – сохранить своё положение; ему больше терять, чем приобретать. Озабоченный сохранением власти, Верх будет постоянно опасаться того, что игроки Середины станут достаточно сильными, чтобы занять его место. Поэтому Верх будет стремиться контролировать Середину, обычно путём распределения или ограничения ресурсов. Середина – это совокупность лиц или групп, обладающих достаточной властью, чтобы бросить вызов верховной власти. Игроки Середины имеют собственные небольшие сферы влияния. Середина играет важную роль в ограничении действий Верха. Чаще игроки Середины сражаются друг с другом, стремясь уничтожить конкурентов и присвоить их ресурсы. Они также заключают союзы с Верхом, выполняя работу, которую тот не может или не хочет делать сам. Верх должен предложить Середине что-то достаточно ценное, чтобы та не бросила ему вызов. Напряжённое взаимодействие между Серединой и Верхом – это наиболее важный аспект, на который следует обращать внимание, анализируя феномен власти. Низ – это группа игроков, которые могут составить конкуренцию Середине, но не могут противостоять Верху. У Низа самая большая численность игроков и наименьшая сфера влияния. Игроков, не способных самостоятельно противостоять Середине, лучше всего рассматривать как ресурс. Они будут использованы игроками Низа, Середины и Верха для достижения своих целей. Например, они могут предоставлять рабочую силу или использоваться влиятельными игроками в качестве оружия друг против друга. Верх часто заключает союз с Низом, ведь тот может быть использован в качестве оружия против его противников, в том числе Середины. Попытки захвата со стороны внешних сил могут включать в себя союзы с игроками внутри государства с целью его поглощения или распада. В определённых обстоятельствах игрокам Середины выгодно предать Верх, поэтому они могут принять помощь извне. Низ также может быть заинтересован в том, чтобы стать Серединой в новом государстве, возглавляемом внешними силами.

Всё, о чём я думал, давно написано великим французом Монтескьё... Назначение по жребию свойственно демократии; назначение по выборам — аристократии. В аристократии верховная власть находится в руках группы лиц. Эти лица издают законы и заставляют исполнять их; остальной народ является по отношению к ним тем же, чем в монархии подданные по отношению к государю. Власти посредствующие, подчиненные и зависимые образуют природу монархического правления, т. е. такого, где правит одно лицо посредством основных законов. Эти основные законы необходимо предполагают существование посредствующих каналов, по которым движется власть, так как если в государстве нет ничего, кроме изменчивой и капризной воли одного, то в нем ничего не может быть устойчивого, а следовательно, не может быть и никакого основного закона. Если деспот поручит дело нескольким лицам, то между ними пойдут распри, начнутся интриги из-за чести быть первым между рабами, и государю снова придется вмешиваться в дела правления. Если в деспотическом государстве государь хотя бы на мгновение опустит угрожающую руку, если он не может без замедления уничтожать лиц, занимающих первые места в государстве, то все пропало, так как страх — единственное движущее начало этого образа правления — исчез, и у народа нет более защитника. Обширные размеры империи — предпосылка для деспотического управления. Надо, чтобы отдаленность мест, куда рассылаются приказания правителя, уравновешивалась быстротой выполнения этих приказаний; чтобы преградой, сдерживающей небрежность со стороны начальников отдаленных областей и их чиновников, служил страх; чтобы олицетворением закона был один человек; чтобы закон непрерывно изменялся с учетом всевозможных случайностей, число которых всегда возрастает по мере расширения границ государства.

Самодержавие – это анархия Последние три года я много читал и писал про историю западноевропейских политических институтов, часто в сравнении их с российскими. Это направление для меня задал Бертран де Жувенель – малоизвестный философ, который интерпретировал модерн (с его революциями и демократизациями!) как эпоху прогрессирующей политической централизации. Вопрос, который в связи с этим меня заинтересовал: как разные политические культуры справлялись с модернизацией государственного управления, позволяющей им выживать в высококонкурентной геополитической среде Нового времени. Рабочая гипотеза была такая: государства Ивана Грозного, Петра I и Иосифа Сталина компенсировали свои институциональные недостатки большей централизацией, чем их европейские коллеги. Эта тема заинтересовала не только меня. В 2023 году вышла книга «Русское самовластие. Власть и её границы, 1462–1917 гг.» Сергея Сергеева. Этот историк также использует оптику Жувенеля (и Фурсова): царская власть усиливалась при поддержке «стремяг», подрывая автономию элит. Каждая их итерация всё сильнее отрывалась от земли и инкорпорировалась в государство: бояре, дворяне и наконец чиновники. Сергеев сверяет государственное строительство русских царей с их европейскими современниками и находит у первых больше насилия над элитами. Объясняет он это по Веберу: европейская монархия изначально складывалась как сословно-правовая, российская – как патриархально-патримониальная. В первом случае у монарха с регионами и сословиями были правовые отношения, и часть их конфликтов решалась в судах и парламентах. Напротив, русский самодержец относился к элитам как к лично ответственным перед ним слугам, исполняющим его поручения. Казалось бы, такой «хозяйственнический» подход мог быть более продуктивным. Однако, говорит Сергеев, деспотическая власть государя не обязательно конвертируется в инфраструктурную власть государства. Это хорошо показал историк Кирилл Соловьёв в своей книге «Хозяин земли русской? Самодержавие и бюрократия в эпоху модерна». Российский император имел невиданную для европейских монархов свободу нарушать чужие права и свои законы, что в теории делало администрирование более быстрым и гибким. На практике же неформальный стиль управления (и недоверие к подчинённым) препятствовали созданию единой правительственной вертикали и упорядоченного законодательного процесса. Учитывая также неполную информированность царя, это приводило к тому, что отдельные ведомства и частные лица в индивидуальном порядке лоббировали свои интересы – часто в ущерб друг другу, а заодно и государству в целом. Короче говоря, своеволие мешало работе сложной многоуровневой системы, построенной на формальных правилах и принципе делегирования полномочий. Профессиональная бюрократия стала формироваться лишь в 19 веке. До этого столице приходилось мириться с существенной автономией провинциальных элит, осуществляющих административные и судебные функции, де-юре принадлежащие государству. Европейской коммуникационной инновацией стал парламент – место, где верховный правитель обращался за финансовой, административной или военной помощью к представителям корпоративных интересов. Такой тип взаимоотношений не предполагал равенства сторон, но подразумевал доверие между ними. Там где этого не было, приходилось полагаться исключительно на военно-административные мероприятия, а они 1) долгое время были технически и финансово недоступны, 2) усугубляли недоверие к государству у одних элит и 3) осуществлялись руками других. Не имея общего консенсуса в рядах элит и институтов, позволяющих озвучивать претензии и решать конфликты, модернизирующееся государство становилось неустойчивым. Каким бы жёстким и централизованным оно на первый взгляд ни казалось.

Контент для моих читателей-технофобов: 1. Текст о философии истории, меметике и научно-техническом регрессе. Под всем сказанным сейчас уже не подпишусь, но технопессимистическая часть норм. 2. Лекция про Шпенглера, Ника Лэнда и искусственный интеллект. За основу взято то, с чем я всё ещё согласен в статье о прогрессе.

Какие философские позиции у читателей моего канала? Вот что вышло у меня. https://diagnostic.millermanschool.com

Кто противостоит тирании? У Ханны Арендт много известных философских трудов, но «Vita activa, или О деятельной жизни», пожалуй, наиболее фундаментальный и амбициозный. Там она бросает вызов европейской интеллектуальной традиции, в том числе политической. Модерн с его революциями и демократическими реформами Арендт, как это ни парадоксально, нарекает эпохой забвения подлинной политики. Её утраченный идеал находится в древнегреческом полисе, где свободные люди принимают политические решения в условиях равенства и недоминации друг над другом. Неравенство и отношение господства оставлено для частной сферы домохозяйства, где подчиняются приказам. Понимание власти у Арендт также связано с её противопоставлением политики полиса и домашнего управления. Отдельный человек обладает определённым количеством ресурсов под личным контролем и может распоряжаться более слабыми, совершая над ними насилие (violence). Однако возможности к насильственному навязыванию своей воли у господина, каким бы богатым, сильным и вооружённым он ни был, количественно и качественно ограничены. Всех не проконтролируешь! Напротив, власть (power) носит коллективный характер, имея больший потенциал к расширению, когда свободные люди действуют сообща. Лидер может монополизировать общие усилия, но лишь до тех пор, пока его поддерживают. Что же не так с модерной политикой? По мнению Арендт, современная демократия масштабирует отношение родитель-ребёнок/господин-слуга на всё государство, которое при помощи бюрократического аппарата «заботится» о своих многочисленных гражданах. Де-юре свободных, де-факто зависимых, обязанных подчиняться верховной власти – как женщины, дети и рабы, принадлежавшие отцу семейства в древности. Политика сводится к хозяйствованию, а граждане в равной степени отказываются от свободы в пользу гарантий безопасности от гоббсовского левиафана, обладающего правом повелевать. Я думаю, Арендт излишне драматизирует произошедшие перемены. Политика в описанном ею античном полисе имела форму прямой демократии, где равные и свободные коллективно принимали решения, в том числе за нижестоящих. Модерный «полис» имеет форму представительной демократии, где меньшинство политиков свободны принимать решения от лица большинства граждан, обязанных подчиняться. Здесь нет перехода от свободы к деспотии: люди, занимающиеся политикой, по-прежнему принадлежат к сообществу равных, вольных повелевать всеми остальными. Гражданами лишь «на бумаге». В чём, как мне кажется, интуиция Арендт верна, так это в условном разграничении власти-как-союза-равных (power) и власти-как-подчинения (violence). Рискну утверждать, что это различие фундаментально для европейской политической культуры, которая по сути своей является аристократической в широком смысле этого слова. За неприятием тирании одного стоит согласие в вопросах права немногих. Исторический социолог ревизионистского толка Рикардо Дюшен дал этому типу взаимоотношений подходящее наименование – аристократический эгалитаризм. От степных завоевателей Европы до отцов-основателей США. Роберт Михельс утверждал, что при любой форме правления реальная власть принадлежит «олигархии», то есть организованному меньшинству, обладающему ресурсами, информацией, авторитетом etc. Абсолютная монархия – это ведь не только король, но также его родственники, придворные, чиновники, местная знать. Всюду от характера элитных взаимоотношений и признания за верховной властью легитимности зависит, насколько добросовестно будут исполнять приказы и подчиняться законам. Насилие допустимо против несанкционированных возмутителей порядка, с соратниками же лучше договариваться. Если в их рядах согласие об общих нормах, могуществу и стабильности режима позавидует деспот с армией рабов, на которых на деле нельзя положиться.

Партия и железный закон олигархии В 19 веке волна демократизации захлестнула страны Запада. Средние, а позже и рабочие классы получили право голоса и даже основали политические партии, представляющие их интересы. Либеральная историография и её преданный миф демократии (на самом деле представительного правления) гордо провозглашают усиление контроля простых граждан над их правителями. Это забавно, учитывая то, что о расширении избирательного права писали классики политической социологии, наблюдения которых не оспорены и по сей день. Пожалуй, самым известным пионером-исследователем политических партий является Роберт Михельс. Уделяя основное внимание европейским рабочим партиям начала 20 века, которые обещали наконец пришествие настоящей демократии, автор, на тот момент ещё очарованный социалистическими идеями, пришёл к неожиданным для себя самого выводам: демократизации электората сопутствует автократизация партийного аппарата. По иронии судьбы, для имплементации народовластия нужно всецело подчиниться просвещённому меньшинству, принимающему ключевые решения. Дело отнюдь не в особом лицемерии лидеров социалистического движения. Те же тенденции отмечал ранее Моисей Острогорский – другой классик политической социологии, исследовавший англосаксонские буржуазные партии. Вместе с расширением избирательного права в Британии появились постоянные партийные организации с централизованным принятием ключевых решений: подбором кандидатов, выбором линии партии, которой депутаты должны дисциплинированно следовать, и работой с/над электоратом. Полчища новоиспечённых разношёрстных избирателей нужно было проанализировать, склонить на свою сторону и мобилизовать. Наука, а не искусство. Организация – оружие, данное слабым в их борьбе против сильных, писал Михельс. Знать, господствовавшая до 1832 года в британской политике, не нуждалась в централизованной партийной организации: на местах йомены выберут кого надо, а в парламенте джентльмены друг с другом договорятся. Чтобы сломить аристократический статус-кво буржуазным претендентам была необходима координация действий и дисциплинированное голосование за конкретные законопроекты. Для этого, в свою очередь, подбирали послушных кандидатов, зависимых от партии. Логика стратегического превосходства избираемых над избирателями воспроизводилась, теперь внутри партии. Однако и это не конец истории. Обратной стороной необходимости партийной организации оказывается пассивность, неосведомлённость и внушаемость рядовых граждан. При этом чем беднее и необразованнее избиратели, тем больше власти над ними имеют партийные лидеры и функционеры. Сконструированное «общественное мнение», воспитанная партийность и скоординированные массовые демонстрации выполняют двойную функцию: внушить избирателям чувство контроля над своей судьбой и скрыть концентрацию реальной власти их правителей. Что ж, судя по эффективности и устойчивости партийной системы, это не баг, а фича...

Три мифа представительного правления Все мы живём при политических режимах с представительным правлением (representative government), где легитимность черпается из народного мандата. Законотворчество и управление осуществляется от имени управляемых, с их согласия. Такую политическую систему, если соблюдены формальные процедуры типа регулярной смены политической власти и свободы СМИ, принято называть демократией. Правда, не прямой, а представительной – такой, где уполномоченные избирателями политики исполняют их волю. В этой заметке мне хотелось бы нюансировать этот взгляд, поставив под сомнение ряд трюизмов о парламенте. 1. Парламент появился для того, чтобы сдерживать власть монарха. И нет, и да. Нет, потому что только в парламенте европейский монарх мог получить согласие на расширение своего фискального, судебного и законодательного влияния в регионах. Да, потому что имплементацию и соблюдение новых норм могли гарантировать лишь элиты, обладающие на местах властью, автономией и авторитетом; принудить этих важных господ к подчинению, не предложив взамен какие-либо уступки, было не всегда возможно. С ними король и договаривался в парламенте – избирателей же потом просто ставили перед фактом. По крайней мере, так дела обстояли в Англии. 2. Депутаты являются исполнителями воли избирателей. Смотря где и когда. Вплоть до революции как в провинциальных парламентах, так и в Генеральных штатах Франции заседали депутаты, ограниченные в своих действиях местными обязательствами, а иногда и чёткими инструкциями. В этом случае действительно можно было говорить о защите интересов своего региона или сословия представителем от вторжения верховной власти. Однако представительное правление Нового времени берёт начало не во французском, а в английском парламенте. Там депутат, избираемый на местах, тем не менее формально представлял всё королевство, но в то же время был свободен принимать решения за своих избирателей, в том числе против их воли. С тех пор ничего не изменилось. 3. Представительное правление является демократией. Скорее, выборной аристократией. Выборы также были английским ноу-хау: подтверждение кандидатуры как бы легитимировало подчинение избирателей тем мерам, на которые давал согласие их представитель в парламенте. Вы же сами за него проголосовали! Но ведь и сама идея выборов глубоко аристократична: она подразумевает признание за политиками выдающихся качеств, того или иного типа превосходства. Заниматься политикой достойны (и способны) лучшие, а не все подряд. Народ лишь может судить, кто в этот раз выделился. Всеобщее избирательное право, таким образом, оказывается всеобщей обязанностью подчиняться избранной власти. С привкусом контроля над ситуацией и чувством собственной важности. А теперь вернёмся к первому трюизму. От согласия английских парламентариев действительно зависело, получит ли добро королевская политика. Эту власть депутаты имели, конституируясь в могущественную корпорацию, представляющую единую нацию, единое государство. Опыт регулярных совместных заседаний способствовал возникновению чувства солидарности у депутатов, и без того схожих по своему габитусу. При наличии соответствующих амбиций эмансипация парламента была делом времени. Однако, учитывая аристократический, даже авторитарный характер власти народных представителей, усиление парламента не обязательно сулило свободу и процветание для рядовых избирателей. Слуги народа бывают разные…

Очередное подтверждение моего тейка о том, что национальный парламент в Англии появился благодаря сильной монархии. С помощью него она и добилась всеобщего налогообложения ("The Origins of the English Parliament, 924-1327" by J.R. Maddicott): From the tenth century onwards England was ruled by a strong and wealthy monarchy exercising power through a uniform structure of local institutions, and overseeing peoples united by common obligations to the king and by a common language. These royal assets, preserved through two conquests, made it both necessary and relatively simple for the crown to convene assemblies. Exemplifying royal power, they also contributed to it by drawing provincial magnates into the king’s orbit and into contact with his authority. [...] There were no provincial power blocs in England comparable to those which the later Carolingian rulers allowed the greatest nobles to accumulate in France and which were then transmitted to the kingdom of their Capetian successors. The absence of castles in pre-Conquest England, the likelihood of noble itinerancy implied by the difficulty of discovering where nobles resided, and, most crucially, the lack of private courts of justice exercising anything like higher franchisal jurisdiction, were all subsidiary marks of private lordships less nucleated, more diffuse, and therefore weaker than those to be found in many parts of France. Even within the French royal domain, outwith the frontiers of the great principalities, private jurisdiction could exclude royal officials; and there too private concentrations of power and resistance existed until a comparatively late date. [...] England therefore possessed neither semi-independent principalities nor local concentrations of baronial power which combined jurisdictional, political, military, and social command over a neighbourhood, to the exclusion of the crown’s authority.

Почему (не) монархия? Власть – дело тёмное и загадочное. Возникновение и скорое распространение парламентской демократии окутано тайной, воспето победителями, оправдано Историей. Династический противник повержен, унижен, обезврежен. Чары, некогда исходящие от персоны монарха, больше не завораживают, не внушают священный трепет, не вдохновляют на великие деяния. Королей сменили избранные либо самопровозглашённые народные лидеры. На это есть свои причины. Успешный политический режим должен быть адекватен времени и месту. Начиная с Раннего Нового времени централизованные государства вытесняли федеративные. Так как возглавляли этот тренд сильные монархии, за ними закрепилась репутация ультрацентрализованных, деспотичных, чуть ли не тоталитарных режимов. Во многом такая характеристика – придумка тех, кто говорил от имени народа и в итоге покончил с династическим правлением. Ну и в чём они неправы? Как пишут авторы статьи «Why Monarchy? The Rise and Demise of a Regime Type», монархия как форма правления была оптимальна для доиндустриальных обществ, так как решала проблему координации на надрегиональном уровне в условиях технологической отсталости и этнического разнообразия. Это был мир тысяч сообществ, которые практически друг с другом не контактировали и не имели чувства общей принадлежности. Династическое правление обеспечивало какую-никакую стабильность и общую, понятную всем (независимо от этнической или сословной принадлежности) point of reference, отсылающую к символизму патриархальной семьи и Бога, не угрожая при этом местным порядкам и идентичностям. Люди того времени не были настроены на делиберативный диалог ни с Властью, ни со своими соседями. Демократии в современном смысле слова тут бы не получилось. Но время не стояло на месте. Силы рынка и войны толкали европейские страны к всё большей гомогенизации и стандартизации. Развитие средств сообщения и принуждения позволяли объединять и мобилизовать население по новым принципам, с небывалой скоростью. Единство в разнообразии и отличие правителей от управляемых уступали место чему-то современному, динамичному. Побеждал теперь тот, кто руководил единой нацией, а не лоскутным одеялом из провинций и сословий, «слуга народа», а не полубог, парящий над обществом. Вместе с тем, это не значило, что государство становилось слабее. Как пишет социолог Майкл Манн в своём монументальном исследовании «Источники социальной власти», [Конституционные и национальные] государства были новым историческим феноменом. Они представляли собой упадок территориально федерального государства, характерного практически для всех больших обществ, существовавших прежде. До сих пор управление было компромиссным между центральной и провинциальными аренами власти, каждая из которых обладала существенной автономией. Отныне компромисс был централизованным, и возникло практически унитарное государство. Его инфраструктура была сильнее, и распространение центральной власти на территории было больше, чем у любого предшествовавшего государства. Противостояние централизованной монархии и децентрализованной демократии – это миф. Кто бы что ни говорил о «разделении властей» конституционных демократий, тем удалось мобилизовать больше ресурсов и проникнуть в общество глубже, чем смогли их предшественники, обвинённые тем не менее в деспотизме. Более того, по словам Манна, парламентские режимы способствовали гомогенизации правящих элит и их интересов, инфраструктурно упрощали им объединение и достижение консенсуса. Не является ли тогда и либерализм, ассоциируемый с британской политической традицией, продуктом централизованного унитарного государства? Food for thought.

Тёмная сторона демократии: равенство, тождество и воплощение. https://telegra.ph/Naciya--ehto-sudba-12-29