Право на молчание

Право на молчание pinned a video

«Искал я сердце своё, чтобы им плакать…» Я читаю сегодня Целана, я замираю, он лишает покоя. Знаете ли вы поэта Пауля Целана? Поэта, который всю жизнь искал слова там, где их не было. Всё началось с утраты, которая съедает душу. В 1942 году в оккупированной Буковине (Сейчас Украина) его мать была расстреляна нацистами. Он, 22-летний юноша, получил извещение. Язык его детства, немецкий, стал языком приказа о казни. Как писать на нём после этого? Ответа не было. Поэзия Целана — это не рассказ, а попытка дышать там, где воздух — это пепел. Он не описывал ужас. Он создал из него болезненный, гипнотический код. Его самое известное стихотворение начинается с невозможной метафоры, ставшей реальностью целого поколения: «Чёрное молоко рассвета мы пьём его вечером...» Это не образ. Это привкус времени. Его стихи — как нерв, обнажённый до самой глубины. Они полны разрывов, пауз, спрессованного молчания. Он заставлял язык, на котором отдавали приказы о расстреле, заикаться, каяться и помнить. Он жил на границе. Между памятью и безумием. Между словом и криком. Между жизнью и той бездной, в которую он постоянно всматривался. Его поиски — это поиски слов для того, что не имеет названия. Для боли, которую не передать, но которую он нёс в себе как свидетель. Его смерть стала последним стихотворением. В апреле 1970 года он шагнул в Сену. Не в воду — в ту самую немоту, которую не мог преодолеть. Он ушёл в глубину, которую предчувствовал: «...ты погружаешься в воды, что несут тебе смерть». Читать Целана — не для удовольствия. Это очень больно, как занозы, надрывы, порезы, сбитое дыхание. Будто из самого сердца тьмы он продолжает задавать вопрос: а что остаётся от человека, когда мир становится «чёрным молоком»? И как говорить, когда говорить нечем?

Будет больно. Потому что сегодня вечер с Паулем Целаном.

Я не знаю, кто из вас отмечает Рождество, но я поздравляю вас с этим днём. Мне кажется, суть — не в обрядах или вере, а в чём-то более тихом и всеобщем. В любви. Ведь если вдуматься, что такое Бог, как не сама Любовь, принявшая форму света? В эти дни год будто замирает на выдохе. Воздух становится гуще, тишина — звонче. Пространство сгущается до человеческой меры — до меры одного сердца, одного дыхания, одного взгляда, в котором можно утонуть. До меры любви, которая не измеряется километрами или годами, а лишь теплом, идущим из груди. И так хочется в этот вечер говорить не о делах, не о завтрашнем дне, а о самом главном — о сердце. Желать ему не подарков, а света — того самого, личного, что горит внутри вас, как единственно верный ответ на вопрос «зачем?». И тепла — того, что рождается между людьми в моменты, когда слова уже не нужны. Потому что для меня Рождество — это день рождения сердца. Не того, что стучит в груди, а того, что чувствует, помнит, тоскует и радуется. Того, что связывает нас друг с другом незримой пуповиной. Этот праздник — тихо напоминает: в наших руках, прямо сейчас, находится самое хрупкое и одновременно самое великое чудо в мире. Чудо, которое не купить, не создать в лаборатории, не повторить искусственным интеллектом. Чудо рождения любви. Сначала — в себе. Потом — между. Поэтому я желаю вам сегодня почувствовать. Не понять умом, а ощутить кожей, дыханием, тишиной внутри — как бьётся ваше сердце. В одиночестве или среди близких — неважно. Пусть сегодня оно будет живым, чутким, открытым. Пусть напомнит вам, что вы — живы. Что любите. Что вас любят. И что это — единственное, что имеет значение. Света вашему внутреннему огню. Тепла — вашим связям с другими. И любви — настоящей, безоглядной, рождающейся вновь и вновь. С Рождеством, родные. Берегите чудо. Оно — в вас.

«Если бы нам было возможно видеть дальше, чем видит наше знание, и уходить дальше, чем позволяет нам наше предчувствие, тогда, быть может, мы доверяли бы больше нашим печалям, чем нашим радостям. Ведь эти минуты, когда в нас вступает что-то новое, что-то неизвестное; наши чувства умолкают со сдержанной робостью, все в нас стихает, рождается тишина, и новое, неизвестное никому, стоит среди этой тишины и молчит. Я верю, что почти все наши печали есть минуты духовного напряжения, которые мы ощущаем, как боль, потому что мы уже знаем, как живут наши чувства, которые на время стали нам чужими. Потому что мы остались наедине с тем незнакомым, которое в нас вступило; потому что все близкое и привычное у нас на время отнято; потому что мы стоим на распутье, где нам нельзя оставаться. Поэтому и приходит печаль: новое, возникшее неизвестно откуда, вошло в наше сердце, уже вступило в самую потайную его область, и оно уже там, - оно в крови. И мы не узнаем никогда, что это было. Легко было бы внушить нам, что ничего не случилось. И все же мы изменились, как изменился дом, в который вошел гость. Мы не можем сказать, кто пришел, мы, может быть, никогда этого не узнаем; но многие знаки говорят о том, что именно так вступает в нас будущее, чтобы стать нами еще задолго до того, как оно обретет жизнь. И поэтому так важно быть одиноким и внимательным, когда ты печален; потому что то, казалось бы, недвижное и остановившееся мгновение, когда в нас вступает будущее, много ближе к жизни, чем тот случайный и шумный час, когда оно - как бы независимо от нас - обретает жизнь. Чем тише, терпеливее и откровеннее мы в часы нашей печали, тем неуклоннее и глубже входит в нас новое, тем прочнее мы его завоевываем, тем более становится оно нашей судьбой…»

Чтение - самый интимный диалог. И порой нам хватает одного предложения, одной маленькой мысли, чтобы она стала тем, что изменит нашу жизнь. Важно ее словить и остановиться. Не читать и не говорить больше. Взять эту маленькую мысль в ладошки и приложить к сердцу, уберегая от лишнего шума. Чтение не должно быть потреблением - чтение это тихий диалог между мной и мыслью другого, которая проделала ко мне путь через время, пространство и судьбу, чтобы оказаться именно сегодня в моих руках и моих глазах. Вот маленький кусочек из «письма к молодому поэту» Рильке. Больше не нужно.

Но всем нам хочется спросить: что делать? Что делать, чтобы перестать переживать жизнь как трагедию? Что делать, чтобы найти спасение? Правда в том, что мы бессильны перед этой данностью. Никакие уловки — ни красота момента, ни самореализация, ни творчество, ни достижения — не спасут от переживания трагичности человеческого бытия: бессмысленности, тоски, одиночества, недостаточности, тревоги, боли, потерь и в конце — смерти. Никто не знает, как заполнить эту зияющую дыру в груди, с которой человек рождается. Зачем она — тоже неведомо. И в терапии это приводит к постоянному разочарованию: терапевт не может спасти. Он — не проводник в спасение. Потому что спасение — прерогатива веры. А подлинная вера — это личное усилие, постоянная попытка сопротивления забвению. Вера — не гарантия рая. Вера - это не борьба с трагедией. Нам трудно вместить в сознание, что главное достижение — это примирение в особом смысле: не питать иллюзий о спасении через усилие или волшебную таблетку, но чётко видеть неизбежность трагедии — и одновременно каждый день заново изобретать способы сделать эту жизнь более выносимой. Каждый день пересобирать рассыпающиеся смыслы. Каждый день, если находятся силы, — поднимать лицо к солнцу, замечать настоящее, но не обманываться: уже через час можно снова ощутить ледяное дыхание бессмысленности. Как тот зритель в греческом театре: пройдя через боль и ужас, он не получает ответа. Он получает ясность. Примирение не снимает боли — оно снимает иллюзию, что боли можно избежать. И в этой оголённой правде — возможно, единственное достоинство, доступное нам. Не спасение, а достоинство встречи с тем, что есть. Каждый день. Снова и снова, пока смерть не разлучит нас.

Мои тексты становятся все больше и больше. Я знаю, как сложно читать в телефоне что-то длиннее минуты. Но это - мое личное спасение в жизни, где спасения нет. И так. Идея спасения — универсальный нерв всей истории человечества. В каждую эпоху она лишь меняла форму, встраиваясь в учения, актуальные своему времени. По сути, это встроенное мучение, вопрос, присущий человеку уже по факту рождения. Мы отказались от религии и воздвигали алтарь науке, но идея спасения вплетена в науку так же плотно, как и в религию. Мы думаем, что если «узнаем», то спасемся. Мы ищем ответы на человеческие вопросы о боли и идем за ответами в психологию, как хранительницу тайного знания о спасении. Но все что я могу - это снова и снова быть вестником разочарования.   Бытует вера, будто через психологию можно отыскать ответ: как же всё-таки жить, чтобы стало лучше? Как опираться на настоящее? Как смотреть и верить в себя и в будущее? Что если как-то постараться или что-то глубинно понять, то всё непременно изменится. И так хочется верить, что при должном старании можно обеспечить себе светлое завтра. Что можно «проработать» установку на счастье, семью, деньги или успех — и всё обязательно придёт когда-нибудь, в будущем. Просто ещё немного постарайся, найти взаимосвязи, заметь, чуть больше пойми и почувствуй! Ну же, обращай внимание на настоящее, замечай красоту в мгновении!!!! Безусловно, есть вещи, на которые мы можем повлиять. Они просты и понятны. Мы все знаем, что лучше заниматься спортом, правильно питаться, следить за режимом, высыпаться, иметь человеческие отношения, тёплую руку рядом, пытаться понять, как я мешаю себе быть собой, — чем не делать этого. Это правда улучшает жизнь. Вопрос: как много людей, зная даже этот конкретный ответ, — делают это? И одновременно — ничто из этого не гарантирует спасения. Но когда мы решили, что жизнь должна гарантировать счастье? Что спасение с его благостью вообще достижимо? Оглянитесь: вокруг вас есть хоть одна история без драматичного сюжета? Есть ли тот, кто не страдал и не умрёт? Кто не переживал одиночества, бессилия, потерь? Кто пребывает в идеальных отношениях? Жизнь — это трагедия. В ней нет спасения. Дай бог, когда есть силы предпринять что-то, чтобы стало приятнее. Дай бог, если иногда мы переживаем проблески счастья. Но оглянитесь не только вокруг — оглянитесь вглубь. Все великие трагедии и мифы, от греческих до шекспировских, построены на одном: герой не спасается. Он сталкивается с роком, делает выбор и встречает свою судьбу. Его величие — не в победе, а в достоинстве встречи с неизбежным. Мы же, современные люди, хотим вычеркнуть трагедию из сценария, заменив её хэппи-эндом — и в этом наша слабость и источник невыносимой фрустрации. Наша жизнь — трагедия(повторяю снова и снова). Цель же античной трагедии заключалась в достижении катарсиса. Но катарсис — это не очищение от страдания. Это очищение через страдание. В некотором смысле — прозрение. К его ядру ведут только две эмоции: · Страх — не бытовой испуг, а экзистенциальный ужас перед неотвратимостью судьбы, силой рока и мыслью: «Это могло бы случиться и со мной». Это проекция трагедии на свою жизнь. · Сострадание — не жалость сверху вниз, а сочувствие-причастность: «Это происходит даже с ним, достойным, — и это ужасно». Это отождествление. Именно сострадание и страх, достигнув пика, переживают превращение — катарсис. Зритель, пройдя через эмоциональную бурю, обретает ясность и смиренное отчаяние перед законами бытия, какими бы суровыми они ни были. Это не «счастливый конец». Это примирение с трагическим измерением жизни, которое приносит не столько облегчение, сколько горькое откровение.  Но примириться, принять многие трагичные вещи о нас, в нас и в мире так, чтобы не болело(а мы часто говорим: надо это просто принять) невозможно. Невозможно и все. Вам будет болеть, вы будете в ужасе, растерянности, боли. Примириться - это значит принять именно это. Что вам постоянно будет болеть, но вы будете искать выход. Снова и снова.

Знакомо ли вам то, о чем я говорю?

Не зря я назвала свой канал «правом на молчание», хранить его у меня получается лучше, чем системно что-то вести. Системность - это, правда, не про меня. Надеюсь, вы меня еще помните).  Сегодня родился импульс поделиться с вами  Аудиовизуальным дневником.   Я решила записать живое неподготовленное рассуждение о том, что занимает и мучает меня в последнее время. Данность не имеющая ни ответа, ни разрешения.  Ницше писал: «Человек - это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, - канат над пропастью».  Человек — это не итог. Он — мост. Дрожащий канат, натянутый между грязью и звездами. На одном конце — теплое, темное мычание зверя, его простая правда костей, инстинктов и правил. На другом — ослепительная, немая пустота божественного, куда не долетает ни один звук. А мы — путники, застывшие в середине. Каждый шаг — ничем не гарантированное усилие - взгляд обращенный к головокружительной вечности и ноги, стремящиеся укорениться в теплой земле.  И нет гарантий. Никаких. Ничто не обещает, что следующий шаг не станет падением. Что сверхчеловек на том конце — не мираж, созданный для того, чтобы оправдать это невыносимое падение. Мы — мученики без бога, святые без рая. Я иду по канату, который, возможно, никуда не ведет, и единственное, что у меня есть — это головокружение от высоты и ярость, что мы вообще на него взошли. Экзистенциальная пытка растяжкой. Напряжение без разрядки. Поиски без ответов.

Когда я отрываю свой взгляд от себя и от дел, когда я буквально останавливаюсь и достигаю состояния внимания и медитации, когда через одну точку входа внимания я одновременно чувствую и себя, и себя в мире, я начинаю каждой клеткой тела ощущать, что значит быть здесь и быть человеком. Я начинаю плакать. Не потому что плохо(ну и больно конечно же), а потому что слишком полно, потому что хочу я этого или нет — вот данность моего бытия, данность мира, данность того, как быть в нем. Большая роскошь - иметь время и возможность всмотреться. Но то, что может казаться болью от ослепленности увиденным - это будто бы и не боль, а осязания души, которая в такие моменты не помещается в теле, а выходит наружу через слезы. Точь-в-точь как благоговейный трепет и слезы от красоты природы или произведения искусства. Слезы от того, что чувствуешь в этот момент данность вселенной, заброшенности и тайн, данность загадок, красоты и уродства, жестокости и милосердия, бесконечных попыток понять кто я и невозможности сделать это в полной мере. Данность человека, смотрящего на звезды в ночном небе. Данность несбывшегося отношения и любви, нужных слов, детства и последствий жизни в своей семье. Данность человеческой расщепленности. Отсутствие единого понятного «я». Невозможности коснуться ни своей души, ни души другого. Данности того, что я всегда изолирована от других и другого и при этом обречена на постоянный контакт. Что моя дорога только моя, и она ни с кем не пересекается, а лишь соприкасается. И я обречена встречаться взглядами, любить, держать людей за руки, а потом прощаться и смотреть, как они идут дальше по своей дороге, даже если мы всю жизнь проживем вместе. Что невозможно разделить чувства; можно только что-то показать и что-то почувствовать от другого в ответ. И все это происходит одновременно. Что трепет первого поцелуя в том, что он одновременно именно такой - последний. Но в этом внимании на пару минут можно почувствовать единство этих данностей и обреченность быть во всем этом. Потому что сознанию крайне сложно объединить противоположности. И когда это случается - я переполняюсь слезами. Сижу просто на стуле, смотрю одновременно в мир, в себя и в то, что между нами, и вижу себя как отрезок жизни, ограненный небытием до рождения и небытием по факту смерти. У меня есть небольшой отрезок жизни меня — и что же я делаю? Я действие себя. Я — это музыкальный инструмент с большим количеством струн или клавиш. Я играю на себе. Я — музыка себя. Я — это одновременно тот, кто играет; то, на чем играют; а самое главное — синтез этих двух — музыка. Может ли звучание музыки быть существительным? Я — это бесконечная мелодия, которую я пытаюсь услышать. Я — это музыка! Инструмент же — это наши данности. А что должен уметь сам музыкант? Как говорил Фридрих Ницше: «Без музыки жизнь была бы ошибкой».

https://youtu.be/cb27OTm8TtA?si=Dn2DLfVcdAUZMAEW

Никакого постоянства. Порой трудно понять, как я выбираю то, чем делиться и в какие моменты. Сегодня - музыка. И то, почему «Я» это мелодия и музыка.

Сегодня 14 февраля и лучшее, что можно сделать для себя и для любви - прочитать вот эту книгу Полины Аронсон. Потому что - что? Потому что страстная безумная любовь - это в современном мире уже показатель какой-то психологической нездоровости. А любовную зависимость влюбленных, конечно, нужно искоренять. Счастливее, правда, от этого никто не стал. А я в этот день пожелаю вам отдаваться страсти, страданиям влюбленности, бессоннице любви и поэзии чувств. Потому что, как бы мы не старались прибить этот огонь, он слава богу сильнее. И все эти «ошибки» - это в том числе то, что творит нашу жизнь и оставляет в памяти чувство, что я все таки живу!

Попала мне в руки книга японской писательницы, живущей во Франции. На 100 страницах которой, она раскрывает феномен «нагори» - японское обозначение конца сезона, всего позднего, уходящего, переходящего из реальности в воспоминания. Главная идея книги - попробовать «Нагори» на вкус. Поэтому большая часть произведения - это раскрытие отношений с сезонными продуктами. Что на любителя. И я не в их числе. Но! Книга в буквальном смысле оставляет после себя «Нагори», такое приятное послевкусие замедленности, красоты и тоски. Ценное состояние, которое малодоступно в обыденной жизни. В книге для меня есть несколько фраз и две страницы, которые и воссоздали это состояние. Удивительно, что порой одного предложения достаточно, что очаровать. Делюсь с вами им. Если вдруг кто-то знает японских авторов, погружающих в такое медитативное состояние трепетания от простоты и красоты - поделитесь, пожалуйста!☺️

В тему: https://www.instagram.com/reel/DFIAIhGo0Td/?igsh=MXI3b21vam42NWZ1bA==